Гленн поднялся рано и почувствовал себя бодрее, чем прежде, будто спасение наполнило его кровь освежающими гормонами. Ему почему-то казалось, что это Солнцестояние, о котором болтали все кому не лень, станет для них с Лохлин судьбоносным. Наконец они нащупают гнилую ниточку в этом порочном узле, посеют на острове разлад и расчистят охотникам дорогу. А там и устроят собственное безбедное будущее…
Неблагой Двор, как уже привык называть его Гленн, тем временем начал пестреть и шуметь в предвкушении праздника. Ян и Илмар развешивали между деревьями желтые, синие и красные флажки, сам Водяной Змей поднимал над своим домом большое ингерманландское полотнище. Эти яркие пятна приятно смотрелись на фоне неба, затянутого серовато-жемчужными облаками. Прохладный ветерок трепал сорную траву, над которой мелькали головки клевера, васильков и ромашек, — прежде Гленн не замечал, как они украшают этот сумрачный нелюдимый остров. Ночной ливень пошел на пользу, земле стало легче дышать, а Смеющаяся Река к рассвету успела затихнуть и дремала у берега.
— Доброе утро, Элиас! — сказал Гленн, подойдя к Илье. — Я хотел поблагодарить вас и принести извинения за вчерашнее происшествие…
— И вам того же, — хмуро отозвался колдун, бледный и осунувшийся после беспокойной ночи. — Но боюсь, извинениями вы не отделаетесь. Заводить тут какие-то знакомства без моего ведома и соваться в гиблые места — это одно, впутывать мою дочь и моих духов — совсем другое. На первый раз я прощу эту выходку, на второй — сообщу в Патруль или же разберусь с вами сам. И поверьте, вам это совсем не понравится. Просто сейчас много дел, и не хочется портить праздник.
— Да, да, спасибо, — пробормотал Гленн. — Может быть, в качестве компенсации я смогу чем-то помочь в приготовлениях?
— Пожалуй, да: позовите Шихана и вместе наломайте хвороста для костров. Но берите только те ветки, что отмечены белыми значками.
Гленн несмело кивнул и пошел разыскивать келпи — реакция финна не то чтобы успокоила, но все же оказалась куда мягче, чем он ожидал. Зато вернулась тревога из-за вчерашнего инцидента. Неужели жрецы или охотники специально подстроили затопление грота и даже не предостерегли своих наемников? Или это все-таки ужасная случайность?
Пока оставалось только гадать, но одна тяжелая мысль не оставляла молодого кельта. Если Ключевские и не вели их к погибели целенаправленно, то во всяком случае не собирались спасать, если бы ситуация вышла из-под контроля. Беспокоило и то, что он против воли стал привыкать к духам и уже не был уверен, что сможет выполнить в точности поручения охотников. А значит, приходилось брать судьбу в свои руки — и свою, и сестры… Кстати, где она до сих пор пропадала?
Лохлин проснулась от шума внизу — стука посуды, громких голосов и смеха. Кое-как запахнувшись в халат Тарьи, она спустилась в кухню и остолбенела: там уже священнодействовала мать Илмара, домовиха, встречавшая их на пристани. Та была одета в длинное платье и передник, на голове у нее было нечто вроде тюрбана из парчовой ткани, из-под которого виднелись рыжие пряди. Ее глаза имели какой-то странный цвет, переливающийся от светло-зеленого до песочного.
Тарья тоже принарядилась и красиво убрала волосы — видимо, домовые баловали приемную дочь и вправду неплохо к ней относились. Сам Илмар успел куда-то сбежать с утра пораньше, оставив кухонные заботы женщинам.
— Хюваа хуо́мента[1], — произнесла домовиха, смерив девушку пристальным взглядом, — меня зовут Сату. А каково твое истинное имя?
— Здравствуйте, Сату, меня зовут Лохлин Макбренти, — сдержанно ответила та. — Я из Монтроуза, но давно живу в Петербурге и восхищаюсь вашим городом — в первую очередь его стойкостью…
— Да кто бы спорил! — усмехнулась Сату. — Ладно, пей кофе и собирайся: пора месить тесто и печь пироги для праздника. В нашем доме кухня попросторнее и печка получше, чем у Велхо, — оно и понятно: из Накки и Кайсы-то хозяйки еще те!
— Не поняла, я должна здесь работать? — нахмурилась Лохлин.
— А что, ты шибко утомилась? Ну понятно, ночью-то тебе наш проказник спать не давал! Что зарделась-то? Ты девка красивая, а он таких мимо не пропускает!
Сату звонко рассмеялась, в то время как Лохлин была крайне ошарашена. Ей совсем не улыбалось прислуживать на кухне, да еще под надзором бесцеремонной нечисти. Но хуже всего было другое — девушка поняла, что улизнуть с острова мимо всей этой своры крайне затруднительно. Как же теперь вернуться в квартиру, где осталось растение и все инструменты для опытов? Вдруг за это время кровь засохнет и потеряет нужные свойства? Ведь Лохлин все еще не до конца разобралась в биологии демонов, даже после ночи с домовым, от которой до сих пор жгло внутри.
Тем временем Сату нетерпеливо постучала сухим кулачком по столу, и Лохлин кое-как допила поданный Тарьей кофе. Затем последняя принесла ей удобную рубашку и штаны. Переодевшись, умыв лицо и собрав волосы на затылке, ведьма неохотно поплелась за ними в дом, который принадлежал Яну Лахтину, старшему сыну Водяного Змея.
Кухня здесь действительно была больше, светлее и уютнее, чем у Ильи, благодаря нескольким деревянным панно на стене, пестрым баночкам со специями и легкой узорной занавеске. Все это, вероятно, выбирала хозяйка, жена Яна, которая уже спешила им навстречу.
— Я уже все подготовила, Сату! — сообщила она. — Благо Хейкки еще вчера привез свежие продукты. Делаем как обычно — круглые с мясом, длинные с рыбой, а на сладкое ягодные булочки?
— Все верно, Снежана, — улыбнулась домовиха. — Гляди-ка: я тебе помощницу привела, так дело еще бойчее пойдет! Заодно и посмотрим, какова она в хозяйстве, — если они с Илмаром поладят, так будет на острове еще одна нареченная домовая!
Вначале Лохлин вздрогнула от отвращения и стыда, поняв, что не одна Сату знала о прошлой ночи, — о ней, видимо, уже болтали все, кто имел дар речи, да и немая Тарья снисходительно улыбалась.
Но все эти мысли отступили, когда Лохлин узнала в Снежане сестру Зои Ключевской — бывшую избранницу Великого Старца, которого охотница звала Карачуном! Она прежде слышала об этой женщине и недоумевала, как можно жить с теми, кто у нее на глазах убил ее родителей и брата. Неужели она зачарована, как Тарья, или такая же беспринципная, как эта финская семейка и их потусторонние прихвостни? Лохлин твердо решила это проверить, а пока только процедила:
— Знаете, я не очень хорошая кухарка и только испорчу вам продукты.
— А мне Илмар говорил другое, — заметила домовиха. — Или будешь утверждать, что в городке он с твоей сестрой-близнецом повстречался? Вот твой передник, вставай ближе к очагу — этот огонь особенный, он заряжает еду живительной энергией, обостряет вкус и придает нам бодрости.
Лохлин подчинилась, но вскоре любимое дело увлекло ее и даже пробудило азарт. На пару со Снежаной они лепили пироги, Сату с дочерью ловко ставили их в печь, домовиха дышала на огонь и вскоре доставала выпечку — оформившуюся, пышную, золотисто-румяную. Дивный запах разлился по кухне, и девушка невольно сглотнула слюну. Но внутри еще кололо и ныло предчувствие чего-то неправильного и зловещего, вбираемого вместе с этими картинами, ароматами и вкусами. Слишком ярко, слишком выверено, слишком сладко…
Затем Сату накрыла противни чистыми полотенцами и сказала Лохлин:
— Пусть угощение дожидается гостей, а вот эти пироги мы с тобой отнесем лешачихе — у нее тоже руки не из того места растут, только с охотничьим ножом и управляются! Теперь сама поест и волколака своего угостит, а то совсем исхудал.
— Непочтительно ты о хозяевах леса отзываешься, Сату! — улыбнулась Снежана.
— И буду отзываться, пока мы с Линдой вместе в баню ходим и позволяем мужьям кое-какие шалости, — хитро прищурилась домовиха, посыпая сладкие булочки пудрой. Затем она взяла один поднос, а другой протянула молодой ведьме.
«Шалости! Да в вашем возрасте о душе бы стоило думать, если бы она у вас была!» — мысленно съязвила Лохлин.
Однако лешачиха оказалась вовсе не старой и далеко не безобразной — впрочем, даже не это обескуражило девушку. Вход в лесную избу украшали какие-то дикие амулеты в виде человеческих черепов. Когда Сату постучала в дверь, та распахнулась сама и поначалу Лохлин показалось, что внутри никого нет. Зато бросились в глаза гирлянды из сухих грибов и ягод, корневищ причудливой формы и фигурок, вылепленных из янтаря.
Затем в полутьме сгустился ядовито-кислотный дымок, запахло болотом и Лохлин увидела абсолютно голую зеленоволосую женщину в плетеном кресле-качалке. И услышала глухой надтреснутый голос хозяйки леса, похожий на вороний клич.
— Чем обязана, Сату?
— Да ладно тебе, Линда, будто не помнишь, какой сегодня день! — улыбнулась домовиха, ставя поднос с пирогом на приземистый столик. — Принимай дары от Велхо и покажись вечером перед людьми. Хватит уже мхом покрываться!
— Дары! Будто он сам готовил! А людям-то я покажусь, только как им это понравится? — шутливо пригрозила Линда, поднимаясь с кресла и ступая в полосу дневного света. Ее тело завораживало дикой красотой и силой, несмотря на мертвенную бледность кожи с черно-зелеными прожилками. Длинные волосы переплетались с травинками, стеблями осоки и комьями мха, а кое-где виднелись украшения из костей и человеческих зубов. Такое же ожерелье висело у Линды на шее. Осмотревшись, она подошла к Лохлин вплотную и устремила в ее лицо ярко-изумрудные глаза.
— А это кто такая? — спросила Линда, обращаясь к Сату.
— Кельтская девчонка, которую вытащили из грота вместе с нашими ребятами. Велхо еще не решил, что с ней делать, так пусть хоть на кухне помогает!
— Колдунья? — этот вопрос был уже адресован самой Лохлин.
— Да, — пролепетала девушка, — но я рада помочь вам перед праздником! В нашей стране его тоже очень чтят. А этот пирог приготовила я, хотя без вашей подруги вряд ли справилась бы…
— Ну давай посмотрим, — сказала лешачиха с усмешкой и в то же время настороженно. — Только сначала попробуй сама, а то мало ли что ты туда подмешала!
— Что вы имеете в виду?
— А я разве неясно выразилась, девочка? И без обид: хозяйка леса ничего из человеческих рук не принимает на веру. Со мной даже Волхв считается, — надменно улыбнулась Линда.
— Не с тобой, а с твоим мужем, — вмешалась Сату.
— А ты молча завидуй, рыжая! — спокойно отозвалась Линда. С недоумением поглядев на обеих демониц, Лохлин отломила кусок пирога с краю и стала жевать. Линда удовлетворенно кивнула, следя за каждым ее движением и даже за ритмом дыхания. Затем повернулась к ней спиной, демонстрируя крепкие белые ягодицы, налила какое-то питье в кружку и протянула девушке. Та, дожевав пирог, отдышалась и запила — отвар был теплым, пах влажной землей и какими-то лесными травами.
Вдруг перед глазами пронеслась тесная неуютная комната, разбросанные игрушки, детский стул, приставленный к двери, — бесполезный барьер между своим мирком и владениями взрослых, где царили какие-то непонятные и страшные законы. За дверью слышался густой, тяжелый, неприятный гул из двух голосов, знакомых, но не родных, — женского, сорванного страхом и бессилием, и мужского, довольного и пресыщенного чужой болью, покорностью, безысходностью.
— Что вы мне дали? — прошептала Лохлин, опомнившись.
— Ничего особенного, — пожала плечами Линда. — Просто дом стоит на обочине Другого Леса, а через наши окна постоянно странствуют силы из разных миров. Заглядывают, отдыхают, набираются сил и летят дальше по своим делам. В их присутствии обнажается человеческая аура и подсознание, особенно во время еды.
— Поэтому окна и не застеклены? — сообразила девушка.
— Да, таков наш обычай. Хочешь еще что-нибудь узнать?
— Нет, благодарю вас, — помотала головой Лохлин, и лешачиха безмятежно сложила руки на груди.
— Ну, раз так — увидимся вечером. Юха вернется из лесу и съест ваши пироги — его волчий аппетит не то что мой, птичий!
Сату невозмутимо кивнула и пошла к порогу, сделав знак Лохлин. Та чуть помялась и последовала за домовихой, затем решилась спросить:
— Эта ваша хозяйка леса всегда такая?
— Нелюбезная? — усмехнулась Сату. — Да, ее лучше не злить. Но кто еще смог бы в Другом Лесу нас представлять? К тому же леший ее держит в руках, когда надо. Ты в их дела лучше не лезь, благо у нас на кухне своих полно.
Поморщившись, Лохлин вновь поплелась в избу Яна, где предстояло вычистить кухню до блеска после стряпни. Однако застав там Снежану, ведьма кое-что придумала и воодушевилась. Ей захотелось проверить на той свои ментальные способности — заглянуть в ее детскую память, расшевелить чувство потери и, быть может, снять с нее чары. Девушка не могла поверить, что Снежана приняла свою судьбу сознательно, без всякого насилия над ее разумом и эмоциями — а в нем, по рассказам охотников, Лахтины были весьма сильны. Но и себя Лохлин не считала слабой.
Она выбрала удачный момент, когда женщины закончили уборку и расселись у стола. Снежана и Тарья решили вознаградить себя кофе с булочками, а Лохлин отказалась, чтобы не расслабляться, — слова лешачихи о еде казались толковым предупреждением. Зато супруга Яна с удовольствием жевала сдобное тесто и смотрела на огонь в очаге, ее щеки порозовели от неги, а сердце будто не ведало никаких забот и огорчений.
Лохлин завела с ней пустой разговор о местных порядках и предстоящем празднике, а сама вглядывалась в глаза Снежаны — внимательно, но не слишком настырно, — и взывала к ней, пытаясь пробить щит беспамятства. «Вспомни! Вспомни, как ты была одета в тот день, как были убраны твои волосы, болела ли у тебя поутру голова или живот. Какие ты слышала звуки, какие ощущала запахи? Помнишь ли ты тот зимний холод, хруст снега под ногами? Вспомни, вернись и подумай, хотела бы ты что-нибудь изменить в том дне».
Поначалу казалось, что Снежана вообще не реагирует, словно ее душа закрыта семью печатями. Затем румянец поблек, улыбка замерла на губах, женщина отодвинула кружку и пробормотала:
— Прости, Сату, мне что-то нехорошо. Может, заработалась или Солнцестояние так действует…
— Всякое может быть, — нахмурилась Сату и оглядела ее. — У тебя уже близится женское недомогание?
— Да… боюсь, что опять так, — призналась Снежана, понизив голос.
— Не горюй, в эту ночь Велхо проведет для вас обряд. Он убедит высшие силы дать новую жизнь, — промолвила Сату, поднявшись и обняв ее за плечи. Присутствия Лохлин они словно и не замечали.
Зато она порадовалась первой маленькой победе. Пусть не удалось залезть в мысли Снежаны, но Лохлин хотя бы стерла с нее эту опостылевшую улыбку сытой кошки, которая радуется еде и приюту и не ведает других забот. Выходит, не так уж все ладно в этой общине — у супругов до сих пор нет детей, а колдунам позарез нужны наследники! Вот она, благодатная почва, — надо только расспросить брата, не замечал ли он за младшим Лахтиным чего-нибудь двусмысленного…
Впрочем, Лохлин столкнулась с Гленном, едва выйдя из кухни. Брат поджидал ее во дворе, багровый от злости, с пульсирующими жилками в висках. Мимоходом Лохлин вспомнила, что так было в его «родном» теле, а не у мистера Янга, — случайность или энергетика Гленна действительно вытеснила все прежнее из оболочки?
— Что случилось… Тревор? — спросила она, уже зная ответ и лишь пытаясь удержать его от рокового промаха. Гленн поспешно взял сестру за локоть и отвел подальше от дома. Усадив ее на деревянную скамью и открыв для видимости какой-то журнал, он заговорил телепатическим путем, который не скрывал его гнева:
«Это правда, что ты переспала с домовым?»
Лохлин кивнула, боясь, что неосторожные мысли напортят еще больше. Выдохнув и вцепившись в скамью, Гленн спросил:
«Как ты могла, Лин? И когда собиралась мне сказать?»
Девушка быстро сообразила, как повернуть ситуацию в свою пользу, и отозвалась:
«Так было нужно, Гленн! Я всего лишь нашла его слабое место, и в этом смысле он ничем не отличается от обычного мужика».
«Зачем тебе это понадобилось?»
«А ты не заметил, какой он въедливый? Ему до всего есть дело! Не зря же колдун именно его к тебе приставил — вынюхивать и доносить, а заодно охранять его дочурку. Я должна была его соблазнить, чтобы отвлечь и отключить голову. И все прошло как по маслу, так что тебе бы стоило поблагодарить!»
«Я тебя об этом не просил!»
«А я и без твоих просьб знаю, в чем моя женская сила, — усмехнулась Лохлин, почуяв неуверенность брата. — И не раздувай слона из мухи: было бы из-за чего трястись! Возьми себя в руки и не вздумай сейчас его трогать. Только лишние подозрения наведешь»
«Да плевал я на твою невинность! Спи с кем хочешь, но не с этими же отродьями!»
«Он был один» — зачем-то возразила Лохлин.
«А ты бы предпочла двух-трех, нимфоманка недоделанная? Ты хоть понимаешь, что он мог душу из тебя вытянуть?» — отозвался Гленн уже не так твердо.
«Не мог, я никогда не забываю о защите, — заверила сестра. — И зачем ему было помогать нам выбраться, если бы он хотел меня умертвить?».
«Сейчас расплачусь от умиления, — мрачно хмыкнул Гленн. — Но вот насчет подозрений ты права, старый Змей и так на меня точит свои ядовитые зубы… Ладно, пока придется затаиться, но когда охотники будут готовы, я первым делом разберусь с этим рыжим ублюдком и его родней! По-хорошему сначала тебя бы надо прикончить за такой плевок в нашу семью, только кто мне помогать будет?»
«Вот теперь ты мыслишь рационально! А у меня, между прочим, есть идеи» — таинственно сощурилась Лохлин и приметила в глазах брата огонек волнения. Радуясь возможности переменить тему и просто побыть наедине — благо духи их пока не трогали, — она принялась рассказывать про Яна и Снежану, надеясь, что брат взамен проинформирует ее о молодых демоницах, наиболее красивых и не обремененных постоянными узами.
[1] Доброе утро (фин.)