Кайса в сопровождении брата робко переступила порог комнаты отца, где все еще хлопотали Тамара со Снежаной. Пожилая целительница подняла таз с выпущенной кровью, ее помощница перевязала Илье руку и поднесла какое-то пахучее лекарство.

— Давай, мелкая, шевелись, — прошептал Ян, подталкивая сестру в спину, — когда по гостям шлялась, так не робела!

— Ну перестань, Ян! Уже все хорошо, девочка, — тихо сказала Тамара, — но ему до завтра нужен покой. Он скоро поправится: ты жива, невредима, а что ему еще надо?

Снежана посмотрела на золовку с безмолвным укором, затем почтительно коснулась руки свекра и сказала:

— Отдыхайте, Илья Петрович, а если что — зовите нас в любое время.

— Ты тоже отдохни, — отозвался Илья, приподнявшись, — а то сама заболеешь. Все со мной в порядке, и не такое переживал! Так что твоему мужу рано еще на мое место претендовать.

— Да что вы болтаете! — невольно улыбнулась Снежана, а Ян притворно вздохнул. На прощание он потрепал Кайсу по затылку, и она присела рядом с диваном отца. Тот невольно придерживал левую сторону груди, где, по-видимому, еще жгло. На лице Ильи остался холодный липкий пот, глаза помутнели, вокруг губ появилась синева. Все в нем было таким же родным, как прежде, но почему Кайса никогда не замечала той зловещей печати, что все отчетливее проявлялась в его чертах? Или Водяной Змей сдерживался усилием воли, пока только мог?

— Прости, иса, — пробормотала девушка, сжимая и поглаживая его руку. — Нельзя было заходить в этот дурацкий грот! И за то, что я тогда так по-дурацки на тебя огрызнулась…

— Все уже позади, культани, — мягко сказал Илья. — Я и сам виноват, что не уследил за вами, а вот ты, похоже, была права насчет Тревора. Поэтому в следующий раз пойдешь в город только с кем-то из патрульных: ему я больше не доверяю.

— Ты думаешь, он специально нас туда заманил? — прошептала Кайса.

— Ну, по тому, что доложил Юха, непохоже, чтобы он заранее знал про обрушение. Но мне очень не нравится, что у него свои тайные дела в Питере. Вот бы Шихана расспросить… — ответил Илья, нахмурившись и сжав край пледа.

Кайса приумолкла. Стоило ли говорить отцу про то, что сделала Лин? Ему и так плохо, а ее колбы наверняка утонули в подземных водах и больше не представляли опасности. Но взвесив все, девушка решилась и стала рассказывать:

— Знаешь, иса, эта колдунья еще взяла у нас троих кровь — будто затем, чтобы найти у меня человеческий след. Наверное, не стоило соглашаться, но я не хотела показаться трусливой, и ребята, наверное, тоже… Глупо, да?

Губы Ильи сжались, в уголках прорезались гневные складки. Но после раздумья он ответил:

— Она могла сказать правду, но с этим безусловно надо разобраться. Пока не спрашивай кельтов ни о чем, сразу после Солнцестояния мы с Юхой сами займемся. Ты молодец, что все мне рассказала, но тогда и я скажу тебе кое-что…

Кайса замерла, не решаясь нарушить тишину, и вскоре отец заговорил снова:

— К сожалению, мы всегда невольно обманываем своих детей — поначалу кажемся им всесильными и всезнающими, а потом уже сами боимся разрушать эту иллюзию. И не столько ради них, сколько ради себя… Но тебе пора знать правду: у меня те же возрастные проблемы с сердцем, что были у твоего покойного деда, а колдовство — очень большая нагрузка, способная вызвать осложнения. Да, обычно ведьмы живут долго, но на мою долю выпало слишком много дерьма, о котором я тебе пока не рассказывал.

— Ох, — вздохнула Кайса, пряча лицо в ладонях. — Прости, пожалуйста, что я ничего не замечала! Как я могу помочь?

— Только беречь себя, — с усилием улыбнулся отец, — не создавать лишних проблем и заранее обдумывать свои поступки. Молодым и здоровым я от этого не стану, но мне будет гораздо спокойнее.

— Как же так? — беспомощно прошептала девушка. — Ты же мой отец…

— Но не железный, — покачал головой Илья, — впрочем, и ты тоже. И нам всем пора отдыхать. Но я хотел сказать об этом сейчас, когда ничто не отвлекает, и верю, что ты все поняла.

— Правда? — робко заулыбалась Кайса.

— Конечно, ты же моя дочь, — лукаво отозвался колдун. — А теперь иди, милая, и главное, не бойся ничего.

Кайса поцеловала отца в щеку и почувствовала, как его кожа стала теплее, а взгляд прояснился и блестел. Наконец ей тоже полегчало, и она выскользнула за дверь, жалея только о том, что рядом уже не было Шихана.

Дорога на Остров четырех капищ выдалась для Лохлин тяжелой и безрадостной. Она телепатически связалась с братом и спросила, может ли он навести морок сразу на всех духов и внушить им что-нибудь страшное. Но Гленн признался, что его ментальная магия работает лишь точечно и почти не действует на зрелых и опытных демонов — только на молодежь и на совсем безмозглых тварей вроде Шихана. Впрочем, он успел сказать про какой-то план на грядущее Солнцестояние, и все же мысль, что брат не так уж силен и надежен, глубоко задела ее и вызвала тоскливый детский страх.

«Почему все-таки Нижний мир подвел нас?» — спросила она напоследок.

«Не знаю. Наверное, ему была неприятна их энергетика, а мы просто случайно попали под удар…»

Случайно… Но как это переварить, когда столько лет надеешься на поддержку жрецов и охотников как на бога? Когда изо дня в день убеждают, что с тобой ничего плохого не случится — если только будешь соблюдать правила…

А кроме того, рядом сидели те, кого Лохлин всегда ненавидела, — демоны Среднего мира, ближайшие сородичи тех, кто убил их родителей! Высосали душу начисто, чтобы защититься от мертвого мира, а уже потом тела изуродовала нежить. Лохлин росла с этой ненавистью, питалась и дышала ею, ждала того дня, когда расквитается с проклятым зверолюдским племенем и сделает заветный эликсир из их крови и плоти. Верила, что Шихан — единственное исключение, и то благодаря труду и науке мистера Янга, святого человека, способного наставить на истинный путь даже чудовище.

Но теперь эти существа оказались с ней в одной лодке — в прямом смысле! Большего абсурда Лохлин и вообразить не могла. Одни помогали ей барахтаться в этом чертовом гроте, не теряя сознания, другие вытащили из западни, уберегли от верной смерти. Зачем? Ждут что-то взамен? Или заманивают в еще более страшную ловушку?

И среди них был Илмаринен, этот молодой рыжий и синеглазый дьявол, по иронии судьбы ставший ее ангелом-спасителем. Неужели он не чуял флюидов ее враждебности или смог как-то их ослабить? Лохлин и вправду с удивлением осознала, что не хотела отстраняться, что ей нравилось ощущать его руки во время танца, слышать горячее дыхание, наблюдать, как он ест приготовленное ею мороженое, смешно пачкая нос…

Что за глупые, противные, нездоровые мысли⁈ Конечно, Лохлин знала, что многие ведьмы спят с духами и даже черпают в этом магическую силу, слышала, что те искусны и выносливы в постели и от них нельзя забеременеть. Однако ей это казалось ненормальным — все равно что секс с животными, которыми они по сути и являются. Да, Илмаринен был домовым, а не лесным оборотнем, но по сути — тем же отродьем Среднего мира, рожденным на грани, за которой разумному человеку делать нечего. Первые домашние духи водились в пещерах, питаясь бездумной энергией дикарей, и по большому счету за миллионы лет мало что изменилось.

— Ты согрелась? — вдруг спросил домовой и поправил одеяло, в которое она куталась. И Лохлин почувствовала, что холод и впрямь отпустил ее, а мучительные вопросы утратили остроту. Осталось лишь удивление, будто она попала в одну из волшебных сказок, которые читала в детстве, в некое прекрасное и страшное зазеркалье.

Девушка окончательно растерялась, когда на пристани их встретили родители Илмаринена — еще моложавые красивые домовые. От отца парень получил необыкновенную синеву глаз, а от матери — волосы цвета медового леденца. Оба обнимали сына с радостью и еще не схлынувшим отчаянием, от которого у Лохлин перехватило дыхание. Значит, они тоже так могут?

— Может, пойдешь сегодня ночевать к нам, Илмар? — спросила домовиха.

— Не стоит, айти, — покачал головой юноша, — со мной все в порядке и я должен свой дом охранять, к тому же Велхо нездоровится. Завтра непременно приду к вам вместе с Тарьей, будем сообща к Солнцестоянию готовиться.

— И в кого ты такой отчаянный, пойка [1]? — притворно вздохнул старший домовой, опирающийся на трость.

— В тебя, наверное, — улыбнулся Илмаринен, и отец от души хлопнул его по спине.

Кто-то спросил Лохлин, где она предпочтет остаться на ночь. Ей не хотелось идти к брату, и духи проводили ее в дом самого Водяного Змея — большой, добротный, но тусклый и аскетичный. Темные разводы на дереве от влаги и времени действительно напоминали свивающихся кольцами змей, стены и пол зловеще поскрипывали в такт крикам ночных птиц.

Заболевший хозяин не смог ее встретить, и домовому вновь пришлось взять на себя все заботы. Он успел переодеться и теперь, в просторной белой рубахе, льняных штанах и босиком, выглядел почти как человеческий юноша. И Лохлин невольно отметила красоту и гармоничность его сложения.

— Свободная комната наверху, — показал он на грубо сколоченную лестницу. — Моя сестра даст тебе на ночь что-нибудь из собственных вещей: у вас похожая фигура.

— Удивляюсь я твоему спокойствию, — усмехнулась Лохлин. — Неужели ты ничего больше не хочешь у меня спросить?

— А что, например? Почему ты дважды меня обманула? Сама расскажешь, если захочешь, — отозвался домовой, — а сейчас мое дело заботиться о твоем удобстве. И кстати, теперь ты тоже можешь называть меня Илмаром.

— Благодарю за такую честь! — иронично ответила Лохлин. — И вообще… спасибо, Илмар. По-хорошему ты имел право вытащить только своих подруг.

— У меня нет права решать, кому жить, а кому умереть, Лин, — заметил Илмар. — Но все равно мне приятно, что ты это сказала.

Молодая ведьма не удостоила его ответом: слишком путались мысли. Но вид комнаты, куда Илмар ее привел, немного успокоил. Она казалась более светлой и уютной, чем помещения на первом этаже, с бледно-желтыми стенами и кроватью, укрытой мягким верблюжьим одеялом.

— Туалет в конце коридора, как и на первом этаже, — пояснил домовой. — Не волнуйся, мы здесь обставили его так, что запахи не побеспокоят.

Лохлин едва не рассмеялась от того, как легко и деловито Илмар рассуждал о таких вещах. Но тут в комнату вошла девушка с длинной каштановой косой, карими глазами и такими же легкими веснушками, как у него. В руках она держала белую сорочку и узорный теплый халат.

— Знакомься, Лин: моя сестра Тарья, — сказал Илмар, — она пока не может говорить, но все слышит и желает тебе приятного отдыха.

— Это и есть твоя сестра? Но она же… — запнулась Лохлин, всмотревшись в девушку, которая разительно отличалась от всего домового семейства.

— Человек? Верно, — бесстрастно отозвался парень. — Но что тебя удивляет? В вашем краю фейри[2] тоже похищают детей и растят как своих. Разве нет?

«Значит, она была похищена в детстве! — подумала Лохлин с тревогой и злостью. — И знает об этом, раз он запросто говорит при ней… но принимает все как должное! Стокгольмский синдром? Или местная магия, одуряющие чары этого проклятого дома? Пожалуй, здесь и вправду опасно задерживаться!»

Вслух же Лохлин спросила:

— А почему она не говорит, Илмар? Твои добрые родители случайно не отрезали ей язык?

Загадочно усмехнувшись, Илмар сказал:

— Тарья, покажи!

Девушка спокойно приоткрыла рот и показала кончик языка, в котором красовалась игла с яркой бусинкой. От этого зрелища Лохлин вздрогнула, а брат с сестрой откровенно заулыбались.

Затем Илмар вышел, но Лохлин не спешила переодеваться — ее одежда успела подсохнуть, а принесенные Тарьей вещи почему-то пугали, будто в них могла обнаружиться ядовитая змея. Вскоре домовой вернулся с картонным подносом, в котором было несколько стаканчиков с кофе, и поставил их перед девушками.

— Я еще тогда решил угостить тебя нашим любимым напитком, — пояснил он. — Попробуй и угадай, который из них с рыбьей кожей, а который — с яичным желтком.

— Вообще-то я не пью кофе на ночь, — заметила Лохлин, — но все равно спасибо. Давай посмотрим, что ты там принес…

Кофе оказался приятным на вкус, хоть и резковатым. Однако волнение только усугубилось, девушка не сводила с Илмара глаз и ловила каждый его взгляд на своей полураскрытой белой груди, стройных ногах, мелькавших под складками юбки, обнаженной талии под кофточкой. И против воли вздохнула с облегчением, когда Тарья наконец вышла и они остались вдвоем.

Не зная, чем заполнить неловкую паузу, Лохлин произнесла:

— Извини, что я соврала тебе, Илмар, — это нехорошо, хоть ты и дух. Но поверь, у меня были причины так сделать…

— Верю, — невозмутимо ответил домовой. — Но дело не в этом, Лин, я-то от твоего вранья не пропаду! Плохо, что ты сама много лет живешь в обмане, строишь на нем свои принципы, чувства, отношения. Ты убеждена, что идешь верной дорогой, но на самом деле даже не знаешь, кто ты такая! А как в таком случае можно разбираться в людях и демонах? Неужели тебе никогда не хотелось узнать правду и вернуть наконец собственную жизнь, вместо чужих указаний? Даже если эта жизнь окажется паршивой…

— Слушай! — огрызнулась Лохлин, отдернув руку, когда он чуть коснулся ее пальцев. — Ты себя возомнил самым умным? А зря, если простых вещей о людях не знаешь! Человеку гораздо проще впустить незнакомца в постель, чем в душу, тем более если этот человек — ведьма.

— Даже так? — прищурился Илмар. — Хорошо сказано, Лин, только чувствую, что ты блефуешь.

— С чего ты взял? Я что, похожа на старую деву-недотрогу?

— Ну до старости тебе точно как до луны, а дева или нет — я пока не проверял, — усмехнулся Илмар. — Что до недотроги, то скорее всего тебе попадались не те мужики!

— На что ты намекаешь? — растерялась Лохлин. — Подначиваешь меня? На слабо хочешь взять?

— Хочу, — отозвался Илмар, придвинувшись ближе. — А чего еще хотеть рядом с красивой полуголой девушкой, которая говорит такие вещи? Докажи, раз утверждаешь! Тогда я признаю свою неосведомленность и не стану больше читать тебе нотаций.

— Заманчивое предложение, — вздохнула Лохлин, — хотя завтра меня уже здесь не будет. Впрочем, тем лучше… наверное…

Неожиданно за окном стало накрапывать, а через несколько минут на остров обрушился настоящий ливень. Лохлин успела подумать, что земля вскоре превратится в сплошное болото, река выйдет из берегов, двинется на крыльцо, начнет биться в окна, как выбравшееся из пучины голодное чудовище. Но прежде чем страх начал ее сковывать, она почувствовала на себе крепкие руки парня, укрывающие надежнее любой стены, крыши или щита. По крайней мере, затуманившийся рассудок был готов в это поверить, даже если пришлось бы раскаиваться.

Первый раз Илмар поцеловал ее в губы легко, бережно, без лишнего напора, затем коснулся губами шеи, лизнул мочку уха и прошептал:

— Ну что же, Лин? Прогонишь меня или продолжим наш спор?

— Продолжим, — сказала Лохлин, забрасывая ноги на кровать и стаскивая трусики под юбкой. — Ведь никто из нас в обиде не останется! У тебя было много девчонок?

— Достаточно, — кивнул Илмар, усаживаясь рядом с ней на постель. — Но сейчас я весь с тобой, а скоро рассчитываю быть и в тебе.

— И почему твоя наглость так возбуждает? — вздохнула Лохлин. Она ни разу не встречала у человеческих мужчин такой прямоты, которая граничила с разнузданностью и в то же время очаровывала неуловимой красотой, первобытной гармонией. Девушка уверяла себя, что это лишь наваждение, ибо домовые — очень сильные инкубы, знающие все изъяны людских душ и темные стороны инстинктов. И сейчас Илмар умело играл на том и другом, как на своем кантеле, лаская поцелуями кожу и слух, проникая под кофточку и надавливая пальцами на соски, поглаживая живот и неуклонно двигаясь все ниже, к беззащитному лону. И все чаще из груди Лохлин вырывались вздохи, подобные желанной мелодии.

— Каждая ведьма доживет до своего демона, если не сгинет слишком молодой, — прошептал Илмар, прервав поцелуй. Она еле сдержалась, чтобы не выругаться и не притянуть его к себе. Когда он снял рубашку, Лохлин увидела ссадины на его руках и плечах, синяк посередине груди, прямо под амулетом, — видимо, ударился по пути в разрушающемся гроте. Но как такое возможно, если духи устроены совершенно по-другому? У них нет сердца, стало быть и кровь не может течь! Нет головного и спинного мозга — тогда откуда боль? Почему другие ведьмы, испокон веков делящие с ними постель, не задавались этими вопросами?

Потому что они не так уж важны?..

Потому что вместо исследовательского интереса в ней упрямо разгоралось другое чувство, ходящее рука об руку с сексуальным притяжением и пламенем удовольствия. Безумное желание поцеловать эти раны и дать ему выплеснуть скопившееся напряжение и боль в ее тело, не считаясь ни с женским, ни с ведьминским достоинством…

— Тебе больно? — прошептала Лохлин.

— А ты хочешь меня исцелить? — усмехнулся Илмар.

— Просто хочу тебя, — проговорила ведьма сквозь зубы, прильнула к нему и стала жадно целовать плечи. Илмар не отставал, ловко управляясь с пуговицами кофточки и одновременно разводя ноги Лохлин, еще целомудренно укрытые юбкой. Она инстинктивно отпрянула — в последний раз, но домовой уже припал губами и языком к груди, смакуя ее беззащитную мягкость. Всласть порезвившись, он поласкал ее живот, затем склонился ниже, отчего Лохлин покраснела и мучительно напряглась. Никто еще не играл с ее телом в такие изысканные и бесстыдные игры, хотя молодые охотники нередко пользовались им на досуге для быстрого и одностороннего удовольствия.

Но почему тогда ей было неприятно, а Илмару она могла все простить не раздумывая? И сама хотела ласкать его самым вызывающим и непотребным для ведьмы-охотницы образом. Что же за ночной кошмар одолел ее? Возможно, кофе был не чем иным как приворотным зельем?

Тем временем Илмар мягко, хоть и бесцеремонно толкнул ее на спину и расстегнул пояс штанов. На миг Лохлин удивилась:

— Ты даже нижнего белья не носишь?

— Зачем оно нам? Мы ведь не пачкаемся, — без смущения заметил домовой, затем совлек с нее юбку, которую Лохлин поспешно отодвинула в сторону. Наконец они переплелись на постели нагие, больше не разлучаясь ни губами, ни пальцами рук, ни плечами и бедрами, по которым стекал перемешавшийся пот. Закинув ноги на талию Илмара, Лохлин самозабвенно растворилась в заданном им безумном ритме. Ей казалось, что страсть вот-вот снесет стены и оставит их под холодным дождем, но они этого даже не заметят.

Лишь когда ливень затих, она опомнилась, прочувствовала сладкую боль, что пронизывала тело и обволакивала душу. Капли семени янтарного цвета стекали по бедрам, а обнаженный взмокший Илмар, сидя на краю кровати, довольно улыбался.

— Как ты? — спросил он.

Почему-то этот невинный вопрос согнал с Лохлин все наваждение, и она соскочила, поспешно заворачиваясь в одеяло. Ей хотелось спрятаться и от его нахального взгляда, и от очистившегося неба за окном, и от себя самой — опозоренной, предавшей все былые ценности. Ведьма-охотница, отдавшаяся домовому, темному фейри! После такого остается только умереть — или довести до конца задуманное, стиснув зубы и не давая себе ни секунды на лишние мысли и колебания.

— Мне надо привести себя в порядок, — проговорила она, глядя в сторону и перебирая спутанные светлые волосы.

— Да, конечно, — отозвался Илмар. — Кувшин с водой и таз в углу, полотенце я давно принес. Мойся спокойно, я не стану тебе мешать.

Лихорадочно оттирая себя мочалкой и обливаясь прохладной водой, Лохлин чувствовала, как в голове прояснялось, но на душе было тяжело и горько. Раскаяние перемешалось с иным чувством — будто она теряет что-то действительно важное, родное, сакральное, а впереди маячит совсем неожиданная опасность. Наконец она вытерлась, надела сорочку с халатом, повязала платок поверх влажных волос и босиком выскользнула за дверь. Внизу слышался легкий шорох, и сама не зная зачем, Лохлин пошла на него.

На кухне Илмар, уже полностью одетый, стоял у рукомойника и облизывал тарелки. Ведьму невольно передернуло, и парень обернулся, смерив ее безмятежным взглядом — будто ничего и не было.

— У вас домовые все еще это делают? — спросила она, кивнув на посуду.

— По-разному, — промолвил Илмар, — кому как удобно. Мне удобно так же, как делали родители, да и хозяевам трат меньше.

— А мои родители погибли, — почему-то сказала Лохлин. — Их убили духи. Вот та правда, о которой я умолчала в гроте, Илмар. Я выиграла спор и могла ничего не говорить, но все же ты спас мне жизнь, — как-то так…

— Я ни за что не поверю, что ты это сделала ради спора, — усмехнулся домовой.

— Ну, допустим, мне все понравилось, спасибо за отличный секс. Но ты же понимаешь, что я была слегка не в себе! Стресс, надо было как-то переключиться, да и отблагодарить тебя, в конце концов… Но давай забудем об этом: я не желаю потерять свою душу.

— Хорошо, если так, — ответил Илмар серьезно и задумчиво, без прежней иронии. — Но все же подумай над тем, что я тебе сказал, Лин, для своего же блага. Ты останешься у нас на Солнцестояние?

— Я еще подумаю, а пока спокойной ночи, Илмар, — сказала девушка и сцепила руки за спиной, чтобы он не видел их дрожи. Она поднималась наверх так, будто он мог в любой момент за ней погнаться. И добравшись до комнаты, забилась на измятую постель, еще хранившую жар его тела.

«Об этом надо забыть» — сказала себе Лохлин, утерев напоследок единственную горячую и злую слезу. Затем нащупала в складках брошенной юбки потайной карман, где были спрятаны колбы с кровью демонов, и наконец почувствовала облегчение.

[1] Сын (фин.)

[2] Общее название сверхъестественных существ в кельтской мифологии