Глава 5

Домой, в Павильон Весенней Луны, мы с Бай Лин отправились расслабленные и слегка навеселе, потому что угнаться за Сидзукой Годзэн в деле распития алкоголя — дело нелегкое и на мой взгляд практически невозможное. Умеет пить бывшая танцовщица, ничего тут не скажешь и куда в нее влезает столько? На вид она не такая уж внушительная, вполне себе средней комплекции женщина… хотя я, конечно, ее поменьше буду.

Бай Лин держалась неплохо, выпила столько же сколько и мы с Сидзукой, но сознания не теряла и вообще отдавала отчет где она и что с ней, вела себя вежливо и сдержано, слегка отстраненно, как и полагается на встрече младшенькой со старшими, когда служанка не успевала подойти чтобы разлить сакэ — брала эту функцию на себя, ненавязчиво наливая всем присутствующим и не давая мне налить даже ей — вежливость принятая между равными.

Когда же третья бутылка опустела, я нашла в себе силу отказаться от четвертой, ведь число «четыре» в китайском созвучно со словом «смерть», а континент тут законодатель мод, так что пора и честь знать. А то нас из Императорских Купален нести придется, на носилках, пусть Гамлета поднимут на помост как воина четыре капитана и все такое прочее… нет, домой, домой.

Сидзука правда сказала, что в Купальнях есть и комнаты для тех, кто все силы потерял для того, чтобы отоспаться и уже завтра, со свежими силами… но я отказалась. Нечего, а то у меня кожа сморщится и пупырышками пойдет, это Сидзуке хоть бы что, она, наверное, каппа или лягушка-оборотень, столько времени в горячей воде сидеть и хоть бы хны.

Так я размышляла, шагая рядом с Бай Лин и держа в руках палочку с висящим на конце бумажным фонарем, чтобы освещать дорогу под ногами. Сидзука дала ясный посыл — мы союзники, обе выскочки, обе нужны друг другу, чтобы не рухнуть, когда волна захлёснет. Неплохо придумано. Но во всей этой схеме было одно слабое место, то, что я не хотела вслух называть: даже союз двоих — это слишком мало против Императрицы. Рэнка не допустит, чтобы мы выросли в самостоятельные фигуры. Она сломает нас, прежде чем мы научимся сопротивляться.

Ночь вступила в свои права, но лета это касалось мало: воздух, что днём стоял как парное молоко, к темноте не остыл, а только загустел, сделался влажным и тяжёлым, но после купален, где я час просидела в кипятке, идти по такому воздуху было всё равно облегчением — хоть какая-то прохлада. Ночи в это время короткие, самые короткие в году, и оттого во всём дворце чувствовалась какая-то неприличная торопливость темноты, будто она заняла у утра совсем немного времени и знает, что придётся отдавать.

Бумажные фонари вдоль дорожек горели ровным жёлтым цветом, и вокруг каждого из них, вилась толчея мошкары — я держала свой на палочке подальше от лица, потому что комары в эту пору наглые, сытые и совершенно лишённые представления о сословных различиях: старшая фрейлина, знатная дама, боевая танцовщица с континента или обычная прачка — им всё едино, всех кусают с одинаковым усердием, и в этом, пожалуй, есть что-то от высшей справедливости и философии всеобщего равенства. Как говаривал старина Билли — державный цезарь, обращенный в тлен, пошел, быть может, на обмазку стен. Нас всех съедят одни и те же черви и королей, и рабов и красавиц и уродин, а комары просто слегка опережают события, показывая суету и тщету мирской жизни. Наверняка эти твари досаждают и самому Императору.

Мы с Бай Лин шли по дорожке, вымощенной плоскими камнями, а вокруг пахло мокрым камнем, нагретым за день деревом, дымом от кухонь, где кого-то опять кормили заполночь, горелым маслом фонарей, воздух был тяжелым и влажным.

Убывающая луна стояла высоко и свет её ложился на дорожку поверх света фонарей, отчего у нас с Бай Лин получалось по две тени сразу — одна жёлтая и короткая, другая длинная, синеватая, и обе шли рядом, как две версии одного человека, та, что при дворе, и та, что настоящая, и я, глядя себе под ноги, подумала, что вот примерно так я и живу последние месяцы. У пруда за живой изгородью самозабвенно, на все голоса кричали лягушки, будто их там сидело не сто, а тысяча, и каждая имела что сказать, а над самой водой висели, вспыхивая и гаснув, светлячки — холодные зелёные искры, в темноте ночи. Где-то далеко, в чёрных кронах у Восточных ворот, крикнула хототогису — та самая кукушка, о которой при дворе положено писать стихи, едва её услышишь, и я честно попробовала сочинить хоть что-нибудь про краткость ночи и краткость жизни, но в голову лезли только Рэнка, Император и то, что четвёртую бутылку всё-таки не стоило даже обсуждать.

Стражи у поворота перекликались лениво, нараспев, голос спереди, голос сзади, потом зевок, и снова тишина; одну из смен явно сморило стоя, потому что ответ пришёл с опозданием и очень уж бодрый, из тех бодрых, которыми себя выдают. Нас не окликнули и не остановили — мы шли по дворцовой дорожке к своему павильону, с фонарём, в своих одеждах, а стража здесь останавливает не подозрительных, а чужих, и это, между прочим, две очень разные вещи, о чём кое-кому в темноте павильона следовало бы подумать заранее.

А потом впереди, за поворотом, из темноты выступил Павильон Весенней Луны: кровля с приподнятыми краями, как птица, что раздумала взлетать, тёмное дерево галерей, светящаяся изнутри бумага сёдзи, там горят ночные светильники, и маленькие лампы на веранде, роняющие на пол жёлтые лужицы света, и запах благовоний, тянущийся навстречу вместе с влажным садовым духом.

— Сан-сенсей? — голос сзади, и я останавливаюсь, закрываю глаза, подношу бумажный фонарь на палочке к лицу и дую на фитиль свечи. Фонарь гаснет. Глаза я закрыла заранее, ведь если не закрыть глаза, а поднести фонарь к лицу как есть и только потом дунуть на фитиль, то взгляд невольно сфокусируется на свече, на долю секунды, но этого будет достаточно чтобы потом перед глазами расплывались яркие круги, чтобы ослепнуть и подолгу стоять, привыкая к темноте вокруг.

А дунула на свечу в фонаре я потому, что увидела силуэт в кустах и услышала треск веток, одновременно с Бай Лин. Кто-то крался в ночи, крался вдоль стены в Павильон Весенней Луны, а у нас больше не было никакой охраны, из двадцати боевых танцовщиц, подруг Бай Лин в живых осталось только трое и одна из них все еще у лекарей, а ожидать от двух оставшихся что они наладят круглосуточную охрану — это как-то слишком, особенно учитывая их состояние.

— Тихо. — шепчу я, приседая и нащупывая рукоять айкути за поясом. Чтобы там не говорили о безопасности в самом Императорском Дворце, лично я без своего ножа чувствую себя хуже, чем если бы голой ходила. Одним движением ставлю погасший фонарь на тропинку, так чтобы не издать никакого звука, задираю и подтыкаю за пояс полы длиного одеяния, обнажая ноги так, чтобы было удобно бежать, скидываю с ног деревянные гэта, оставаясь в белых носках-таби, жалею, что одеяние светлое, мне бы темно-лиловое сейчас, как у Господина Сякухати…

Легкий шорох за спиной дает мне знать, что Бай Лин делает так же, скидывает с ног гэта, подтыкает подол за пояс, превращаясь из дворцовой дамы в боевую единицу. Делаю несколько шагов в сторону, уходя с дорожки в тень у стены и прислушиваясь к темноте, вглядываясь в неясный силуэт, у него в руках что-то длинное, копье? Императрица послала к нам убийц? Может это Ханами, которая все еще служит Рэнке? Хотя нет, не может быть, я бы Ханами так легко не увидела, с дорожки и когда фонарь рядом слепит — нипочем бы не увидела, а еще Ханами бесшумна, а этот как медведь в кустах ворочается… да и с копьем в руках я ее ни разу не видела. Меня все еще покачивает, в таком состоянии я бы не хотела с Ханами встретиться… чертова Сидзука снова меня напоила.

— Ксооо! — ворчит силуэт, приставляя «копье» к стене под углом, и я понимаю, что это бамбуковая лестница. — Да как же это ставить-то… не будь я славным потомком рода Киехару…

Я вздыхаю и оставляю в покое рукоять айкути. Господин Киехару, ну конечно же. Вот кому ночью неймется, так ему покою сладость ланит Соно-химэ не дает. Любовничек, мать его. Кажется, я ему два пинка задолжала за ту сцену в беседке…

Я оборачиваюсь к Бай Лин и в неверном свете луны вижу белое пятно ее обеспокоенного лица. Качаю головой, показывая, что тревога ложная и что она может убрать свой клинок в ножны, не дай бог прирежет потомка славного рода у нашей стены, придется либо труп прятать, либо объясняться поутру. Нет, если ты ночью куда крадешься, то обязательно должен быть неглиже и с платком на голове, подвязанным под носом, выглядит глупо, но сразу же сигнал дает — я не вор и не убийца, я не украду ничего, кроме девичьей чести в вашем доме. И дама, к которой такое чудо ночью вломится вправе как выгнать его, так и принять и все в доме будут делать вид что ничего не происходит, даже если эти двое потом будут шуметь и стонать во время игр в уточек-мандаринок. Стены тут бумажные, заниматься любовью совсем бесшумно — это надо шиноби Деревни Скрытой Любви быть, а таковых тут нет и не предвидится, так что все здесь уважают приватность частной жизни и делают вид что не слышат, чего в соседней комнате творится.

Тут Господин Киехару или попросту Кики, как зовут его друзья — все верно сделал. Разделся до исподнего и вон платок на голову повязал, это да. Но вот объект воздыхания и скрытного проникновения он выбрал себе крайне неудачно… не собираюсь я сидеть на попе и наблюдать как этот незадачливый любовничек нашу стену штурмует.

Вздыхаю, выпрямляюсь, выправляю подол из-за пояса, возвращаюсь на дорожку, надеваю гэта на ноги, нарочито постукивая ими по плоским камням, вынимаю из-за пояса бамбуковую трубочку с тлеющим трутом и поджигаю фитиль фонаря. В кустах испуганно затихают.

Поднимаю палочку с фонарем повыше, делая вид что оглядываюсь. Позади повторяет мои движения Бай Лин, все-таки она умная, ничего ей объяснять не надо, все схватывает на лету. Раздражает она меня порой своей дерзостью и тем, что предсказывает мои приказы до того, как я их сказала, но такой она и должна быть.

— Какая спокойная ночь. — говорю я, повысив голос. — Правда в такую ночь всякое может случиться с теми, кто крадется в темноте.

— Как же, слышала. — подхватывает Бай Лин. — Говорят, что новая стража из «Алых Нобори» совсем не разбирается в дворцовом этикете и им дан приказ рубить на месте любого, кого застанут на попытке проникнуть внутрь. Говорят, так уже двоих при попытке прократься к даме сердца зарубили. Самое интересное что оба крались к Госпоже Судзуна-но Кими по прозвищу «Маленький Колокольчик», она была чрезвычайно расстроена, а ведь она родственница Господина Татибаны, того самого.

— Ну времена сейчас такие. — философски пожимаю плечами я, продолжая медленно плыть к входу в Павильон Весенней Луны. — Старую дворцовую стражу заменили, а воины Тайра не сильны в этикете, кроме того, они ж провинциалы все, ненавидят богатеев и столичных лордов, мне кажется, что им зарубить кого-то среди ночи только в радость. Хотя зачем рубить? Видела я как Господин Мицусада из рода Тайра одному самураю из Минамото своей дубиной-канабо голову в плечи вбил! Вот прямо в шлеме! Бац и вместо головы — лепешка, а рога шлема — из плеч торчат, клянусь Аматэрасу! — громогласно говорю я и в кустах тихонечко икают. Соблазн подоткнуть подол и пойти лично напинать Господину Кики его мягкую пятую точку уж очень силен, но держи себя в руках, Аяко, ты же знатная дама!

— Я слышала, что «Алые Нобори» — самые страшные из всех отрядов Тайра, что там отпетые головорезы служат. — говорит Бай Лин, следуя за мной и изображая светскую беседу. — Что они уши своим поверженным врагам отрезают и ожерелья делают, а некоторые — сырую печень у еще живого вырезают и едят!

— Ну… сырая печень вполне съедобна. Особенно если обильно солью приправить и с крепким сакэ. — машинально отвечаю я. — А человеческая по вкусу не так уж сильно от свиной отличается…

— А вы откуда знаете, Сан-сенсей? Тоже в «Алых Нобори» служили? — вежливо интересуется Бай Лин, пока куст потрясенно молчит.

— Это я в теории. Мне откуда знать. — отмахиваюсь я от вопроса и тут же спохватываюсь. — И не вздумай об этом трепаться, а то начнется «Смертоносная Вдова, Такэда-но Аяко своих врагов заживо пожирает», ясно тебе? В теории! Слышишь меня⁈ Свиные органы с человеческими наиболее схожи, вот я и подумала, что и вкус одинаковый. Если мясо — то сладковатое такое, а печенка — такая же. И… ну с солью можно наверное… и с луком…

— Как для человека, который никогда не пробовал, вы на редкость хорошо осведомлены. — задумчиво говорит эта паршивка.

— Аматэрасу, Каннон и Хатиман. Хорошо, хорошо, ела я человеческое мясо, вот прямо причмокивая и двумя пальцами в рот запихивая. А особенно хороши вареные языки таких вот наглых девиц как ты, Бай Лин. — говорю я, закатывая глаза. — Прекрати уже людей пугать, мы достаточно страха нагнали, пошли домой уже…

— Аааа! — куст не выдержал, затрещал ветками, из куста вывалился Господин Киехару, в белой исподней рубахе, белых штанах, босиком и в зеленом платке, повязанном под носом, он побежал, споткнулся, упал, глухо выругался, вскочил и побежал дальше. Я моргнула ему вслед, глядя как кричащий Господин Киехару исчезает за поворотом.

— Все-таки ты паршивка, Бай Лин. — покачала я головой, когда крики затихли вдали. — Драть тебя надо как сидорову козу, вот задрать подол и драть бамбуковыми палками по голой заднице.

— Я и не знала, что сенсею нравятся такие игры. — отвечает эта паршивка. — Но как примерная ученица я всегда к вашим услугам, вы можете вытворять с моим телом самые извращенные вещи, Сан-сенсей! Не стесняйтесь, дайте себе волю! Как ученица Мастера Меча я выдержу все!

— Зла на тебя не хватает. — качаю я головой. Вот что с этой паршивкой делать? — Завтра начну тебя обучать фехтованию, уговорила. Получишь от меня на орехи, негодница.

— Хай, сенсей! — кланяется она с радостью в голосе. Я качаю головой. Мы идем дальше а я думаю о том, что химэ уже давно спит, наверное в ногах у нее уснула и трехцветная Тама, а может быть Тама охотится ночью на мышей, что Сора и Идзуми тоже спят, как и истопник, как и новый повар, которого только три дня как наняли, как и девчонки-служанки из Нижнего Двора, все спят в павильоне, надо бы охрану у Тайра выпросить… ну или самой нанять. Лучше, конечно, нанять, но из кого? Минамото сейчас не в чести, интересно есть ли ронины или же те, кого переманить можно? Нужны свои люди, нужны срочно, у нас появились деньги и какое-никакое влияние при дворе, а с точки зрения физической мы беззащитны как мотыльки, которые вокруг моего фонаря кружат. И завтра рано вставать — у нас куча визитов, в гости кто только не напросился после сегодняшнего, уверена что и Господин Сякухати заявится, чтоб ему пусто было. И эту Бай Лин еще надо будет палкой по заднице отходить во время обучения, чтобы жизнь медом не казалась… я вздыхаю.

— Сан-сенсей? — участливо спрашивает сзади Бай Лин.

— Надо было догнать и хоть разок его пнуть. — откликаюсь я. — Хорошие мысли всегда с опозданием приходят.

— Да он наверняка еще раз придет, вот тогда и пнете. — сочувствует моему горю Бай Лин.

— После того как ты его так напугала? Тебе бы язык укоротить, паршивка…

— Вы меня такой и любите, Сан-сенсей. С языком.