Глава 18

— «Алые Нобори» прибыли, сенсей! — громыхнуло вверху и я — поднесла ладонь ко лбу и прищурилась снизу вверх. Все-таки Господин Мицусада производил неизгладимое впечатление в своих доспехах и с огромной дубиной-канабо на плече, он возвышался над прочими как крепостная башня, кираса-до из широких полос закаленного железа, покрытого кожей и красным лаком, большие прямоугольные наплечники-содэ, скрепленные шелковыми шнурами, каждый из них мог бы служить мне полноценным щитом, шлем с бычьими рогами, кончики которых выкрашены охрой… конечно же наручи-котэ и поножи-сунэатэ. По местным меркам — полный доспех. Под кирасой у Алого Великана — кольчуга и шелковый поддоспешник, так что по идее его должно быть и в подмышку или сочленение доспеха не так легко взять.

Однако местные кольчуги ужасающего качества и как правило без рукавов, защищая тело, так что локти и колени прикрыты лишь слоем ткани, а лицо и вовсе открыто. И это — лучший доспех из тех, что я видела, некоторые из буси носят на себе лишь кирасу и шлем, оставляя плечи и руки незащищенными.

— Хорошо. Покажите мне как вы собираетесь сопровождать охраняемых лиц. — сухо говорю я. Обычно мне следовало бы поклониться и выразить благодарность за то, что Мицусада-сан и его «Алые Нобори» согласились сопровождать меня и паланкины с ВИПами до храма Исияма-дэра, что на озере Бива. Однако игра статусов тут вступала в свои права, я тут — сенсей, а у местных сенсей вообще что угодно может приказать, например двор подметать или на голове стоять и никаких вопросов у ученика не возникнет — учитель лучше знает. Вот и тут, сказала Аяко-сенсей что для обучения буси фехтованию надо зачем-то до храма Исияма-дэру прогуляться значит так надо и все тут.

Двор перед казармами Алых Нобори — широкий, утоптанный до каменной твердости прямоугольник между двумя длинными приземистыми строениями с черепичными крышами, тем самым местом, где я каждое утро гоняла этих ребят с боккенами. Сегодня его было не узнать. Солнце еще не поднялось над восточной стеной, и весь двор лежал в синеватой тени, только гребни крыш уже золотились, а над черепицей поднимался легкий парок — ночная роса испарялась, не дожидаясь, когда ее высушит день. Середина лета в Хэйан-кё это когда в час зайца уже тепло, в час змеи — жарко, а в час лошади хочется лечь в пруд рядом с карпами и не вылезать до вечера. Пока же воздух был влажный, густой, пахнущий мокрой землей, дымком из кухонных труб и конским потом, а над всем этим — тонко и сладко — цветущей где-то за стеной жимолостью. Цикады еще молчали, они начнут ближе к полудню, когда нам как раз придется тащиться по тракту, и вот тогда от их песен будет некуда деваться, в ушах звенеть будет.

По периметру двора, на длинных бамбуковых шестах — нобори. Узкие и длинные, в два человеческих роста, алые полотнища с белой бабочкой-агэха, они висели почти неподвижно, ветра не было, лишь изредка нижний край какого-нибудь стяга лениво поворачивался, словно рыба в садке. Бабочек было много. Очень много. С точки зрения маскировки — полная катастрофа, нас будет видно с любого холма за ри отсюда, но в том-то и смысл: мы едем не прячась. Мы едем так, чтобы каждый лихой человек с кистенем на обочине трижды подумал, стоит ли ему сегодня «подрабатывать» на большом тракте или лучше от греха подальше выходной взять.

Сами Алые Нобори стояли двумя шеренгами, лицом к центру двора, и это было… красиво, чего уж там. Пятьдесят человек, красный лак на пластинах доспехов еще не потускнел от дорожной пыли, и в косом утреннем свете он горел так, будто внутри каждой кирасы тлели угли. Шелковые шнуры, скрепляющие пластины — оранжевые, белые, темно-синие — у каждого свои, но в пределах одной палитры, никакого разнобоя. Шлемы с лакированными козырьками и назатыльниками из тех же пластин, у десятников на шлемах — небольшие бронзовые рожки, у простых буси — ничего. Лица открыты, скулы сжаты, глаза смотрят прямо перед собой, дыхание ровное. На поясе у каждого — тати в лакированных ножнах и короткий меч, за спиной у половины — длинные луки в чехлах из промасленной кожи и колчаны, у другой половины на плечах — нагинаты, изогнутые лезвия в кожаных чехлах. Кое у кого за поясом торчат сложенные веера — это не украшение, это сигнальные веера, командиры ими указывают направление.

У дальней стены, под навесом — лошади, дюжина, не больше, невысокие, лохматые, с широкими крупами, местная порода, к скачкам не годятся, зато выносливые как мулы. Их держали под уздцы мальчишки-конюхи, и лошади фыркали, переступали ногами, одна тянулась мордой к ближайшему нобори, явно намереваясь его попробовать. Кони — для Мицусады, десятников и гонцов, для меня с Бай Лин, остальные пойдут пешком. Пешком в этих доспехах, в июльскую жару, день пути. Что ж, они на это подписывались. Тут вообще редко используют телеги, а карет и вовсе нет, особенности гористой местности сводят на нет преимущества колеса, лошадям и людям труднее катить, легче нести. А потому и путешествовать мы будем ножками, пешком. Лошадь тут скорее боевая платформа, чем средство передвижения…

— Построиться в формацию «Феникс в гнезде»! — командует Мицусада и взмахивает своим веером. Буси в алых доспехах тотчас выстраиваются в две линии, оставляя посредине место для паланкинов. Место это пустовало недолго. Со стороны ворот донёсся негромкий стук деревянных колотушек — так носильщики предупреждают о своём приближении — и во двор вплыла процессия Госпожи Сидзуки Годзэн.

Впереди — двое слуг с фонарями на шестах, уже ненужными, но положенными по церемониалу. За ними — паланкин, чёрный лак, по бортам золотом — лунные зайцы среди трав, шёлковые занавеси цвета спелой хурмы, плотно задёрнутые. Восемь носильщиков в одинаковых коричневых куртках, все как один смотрят строго перед собой, будто алых доспехов по сторонам не существует. Следом — паланкин поменьше и попроще, с занавесями светло-зелёного шёлка: Госпожа Судзуна-но Кими, Маленький Колокольчик. Дальше — служанки, шесть или семь, с узлами, коробами и корзинами, и, наконец, охрана. Я пересчитала. Пятеро. Пожилые, крепкие, в простых кожаных кирасах, с копьями и мечами не первой молодости — старые слуги дома, верные, надёжные, и против пары пьяных грабителей на постоялом дворе их вполне бы хватило. Против тридцати лучников из засады — нет. Сякухати не преувеличивал.

Вся эта процессия — человек тридцать, если считать носильщиков — втянулась внутрь двора и остановилась ровно посередине, между двумя алыми шеренгами, как воробей, влетевший в ястребиное гнездо. Носильщики Сидзуки не поднимали глаз. Служанки сбились кучкой. Один из старых воинов положил ладонь на рукоять меча и убрал только после того, как понял, что на него смотрят пятьдесят пар глаз и один Мицусада. Я вдруг очень ясно поняла, как всё это выглядит с их стороны: род Тайра пришёл за любовницей Императора и забирает её.

Занавесь маленького паланкина отдёрнулась, в щели показалось круглое личико Судзуны — и тут же спряталось. Через мгновение показалось снова. Девчонка была не столько напугана, сколько заворожена: столько красного, столько железа, и все такие большие. Я поймала её взгляд и кивнула, как кивают ребёнку: всё в порядке, они наши. Судзуна моргнула, подумала — и осторожно кивнула в ответ. Занавесь опустилась.

Из паланкина Сидзуки не показалось ничего. Только шёлк чуть колыхнулся, будто внутри переменили позу, и оттуда, из-за хурмового шёлка, донёсся голос. Негромкий, хорошо поставленный голос бывшей танцовщицы, который слышно даже когда она шепчет:

— Такэда-доно. Я не просила у Господина Киемори сопровождения.

Все головы во дворе повернулись ко мне. Ну да. Официально её и не сопровождают.

— И Господин Киемори не давал его, Госпожа. — кланяюсь я задёрнутой занавеси. — «Алые Нобори» отправляются на учения. Мне, как их наставнику, показалось, что до озера Бива подходящая дорога. Ваш путь просто лежит туда же. Приятное совпадение.

Пауза. Долгая. Где-то за стеной проснулась первая цикада, попробовала голос и замолчала.

— Совпадение. — повторила Сидзука. Без вопроса, без иронии, просто взвесила слово на ладони. — Что же. Тогда я рада, что нам выпало идти одной дорогой, Такэда-доно. Говорят, вы… приносите удачу тем, кто рядом с вами. И смерть тем, кто против вас…

— Говорят разное, Госпожа.

— Да. — сказала занавесь. — Говорят.

И больше — ничего. Я выпрямилась и обвела взглядом её людей. Старый воин с копьём смотрел на меня так, будто пытался решить, кто же я такая для его госпожи — защита или опасность.

Паланкинов во дворе стало ровно три: два хурмово-зелёных прибыли с Сидзукой, а третий, простой, чёрный, без всяких зайцев, ждал у стены с самого рассвета. В третьем — Принц Рэндзи. Я поджимаю губы, вспоминая, как вчера вечером пришлось навестить его лично, ибо Его Высочество наотрез отказывался садится в паланкин.

Подземелье, в котором держали принца, подземельем можно было назвать только из вежливости. Да, лестница вниз, да, стены из тесаного камня, да, у двери — двое буси в алых доспехах, которые при виде меня вытянулись так, что я услышала, как у одного хрустнуло в спине. Но за дверью — циновки, шелковые подушки, бронзовый светильник на треноге, столик с тушечницей, кистями и стопкой бумаги, а в углу курильница, из которой тянуло сандалом. Сандал боролся с запахом сырости и проигрывал, но боролся честно. Тюрьма для принца крови. Вот она, прогнившая система социальных привилегий, даже подземелье у него с удобствами.

Сам принц сидел за столиком и писал. Не поднял головы, когда я вошла, докончил строку, отложил кисть, подышал на бумагу, чтобы тушь схватилась, и только потом посмотрел на меня. Красивый, чего уж там. Бледный от недостатка солнца, с синевой под глазами, волосы распущены, как у человека, которому не для кого их укладывать, но — красивый. Тонкое лицо, длинные пальцы, взгляд… вот взгляд мне не понравился. Был в нем какой-то нездоровый блеск, как у человека, который что-то для себя уже решил. Впрочем, и сам Принц Рэндзи мне никогда не нравился — с того самого момента как приходил меня арестовывать. Вот готова свою шляпу съесть на спор, что арестуй он меня тогда — я бы не сидела в таких комфортных условиях.

— Ваше Высочество. — наклоняю я голову. — Я пришла чтобы убедить вас все же сесть в паланкин завтра утром. Ваше согласие сделает мою жизнь намного легче.

— Синигами Мибодзин Аяко-доно. — говорит он, окинув меня взглядом с головы до пят. — Какая честь. Не правда ли, прибой меняется так неожиданно… еще недавно это я должен был арестовать тебя. А сейчас уже ты пытаешься вывезти меня из столицы. Как причудлива судьба.

— В самом деле. — киваю я. — Впрочем не этой недалекой девушке рассуждать о воле богов-ками. У меня простая задача, Ваше Высочество, вывезти вас из этого города пока не стало слишком поздно, пожалуйста не усложняйте ее. Если вы сядете в паланкин завтра с утра, то к вечеру мы уже будем далеко от дыма над горой Торибэ.

— Дым летних воспоминаний… — вздыхает Принц Рэндзи. — Кажется такова тема следующего поэтического турнира Рэнки? А что если я — не хочу оказаться вдалеке от этого дыма? Что если я хочу наконец вдохнуть его полной грудью, уважаемая Аяко-доно, прозванная Смертноносной?

— Вам еще рано дышать смертным дымом, поверьте мне, Рэндзи-одзисама. — кланяюсь я, про себя отметив что о переносе поэтического конкурса на неделю даже тут уже знают. Все-таки для сплетен даже тюремные стены не помеха. — Столь благородному и…

— Прекрати, Аяко-доно. — морщится он. — Тебе не идет. Ты не похожа на остальных, ты же Первая Похабница Хэйан-кё. Я хочу слышать от тебя правду и ничего кроме правды, Детоубийца.

— Вот как. — выпрямляюсь и прищуриваюсь. Рэндзи все же сумел задеть меня за живое. Не то, чтобы этот Юкитака мне по ночам снился, но от прозвища «Детоубийца» мне до сих пор не по себе. Хочет правду значит? Что же…

— Мне плевать на вашу жизнь или смерть, Господин Рэндзи. — рублю я и он наконец — поднимает голову. — Вы мне не нравитесь. Вы хотели арестовать меня и пришли с двумя стражами желая, чтобы я — оказала сопротивление. Вы хотели, чтобы меня зарубили на месте. Разве не так?

— И я был прав. — откидывается он назад. — Ты оказалась слишком острым клинком в руках у заговорщиков. Ваш мятеж удался и я — в тюрьме.

— Мятеж… не, не, не. Это не мятеж. — качаю я головой. — Вы разве не знаете? Мятеж не может кончится удачей, в противном случае зовется он иначе…

— Неплохо сказано… — щурится он от удовольствия и замирает над бумагой с кистью, готовясь записать. — У тебя талант, Аяко-доно. Жаль что он служит во зло…

— Это не мятеж — повторяю я. — Это революция. Посмотрите вокруг — у вас голова закружиться от обилия флагов и доспехов с Алой Агэхой на них. Тайра победили. Впрочем… все еще может перейти в большую войну. Одно дело — дворцовый переворот и совсем другое — гражданская война. И ваши капризы — это путь именно туда, в мясорубку войны. Хотите умереть красиво? На дуэли с господином Такаясу? Знаете что будет потом? Тайра не смогут спустить это с рук Кикути Такаясу, будет конфликт. У нас и так все в столице еедва-едва держится, все шатается из стороны в сторону, Госпожа Севера увела войска Минамото, но далеко ли? Стоит начаться смуте и буси с севера вернуться… начнется резня. И ваши капризы, ваше желание потакать своим прихотям — открывают шкатулку Пандоры, путь войны. Пожалуйста, заткнитесь и садитесь в паланкин завтра утром.

Вот что я сказала ему вчера. Тогда он стиснул зубы и сперва обвинил меня в том, что это я придумала ту бойню в Павильоне Весенней Луны, а я тыкнула ему в ответ девушками-танцовщицами из отряда Бай Лин, он сказал что я — подставила Минамото, и тут уж у меня глаз задергался, потому что обвинять меня в том, что это я сама на себя отряд Императорской Гвардии натравила чтобы они всех в нашем павильоне поубивали — это уже слишком. Если бы не Мицусада и его «Алые Нобори» так всех бы там вырезали, я же помню, как стояла и думала, что все, конец. В общем накричались мы на друг друга и успокоились. В конце концов он все же внял голосу рассудка и моим аргументам. Правда не заткнулся и пообещал, что однажды он с меня стребует, а еще потребовал, чтобы с ним вместе отправили и Госпожу Чичи и сперва я думала что этот хрен любовницу с собой взять решил, но оказалось что Госпожа Чичи — это его любимый сокол. Так что да, сейчас в последнем паланкине едет один принц и одна хищная птица… представляю, как там скоро вонять будет.

— Неплохо. — говорю я, оглядывая построение. — Что же… тогда тронулись.

— Вперед! — взмахивает веером Мицусада, и процессия двинулась. Качнулись паланкины, шагнули вперед буси. Я вставила ногу в стремя и взлетела на своего коня, потрепала его по шее, мельком отметив, что лошадку мне подобрали смирную и поменьше… молодцы. Краем глаза отметила, что Бай Лин в свою очередь неплохо в седле держится, надо бы все же спросить кто она такая на самом деле, уж больно много у нее умений что для обычной наложницы излишни. Ладно Сын Неба хотел себе гарем и одновременно отряд телохранительниц, но обучали их в основном бою пешему и дуэльному. Зачем на лошадях им скакать? Воины Хань в основном пешие, конницы там раз-два и обчелся, а кешиткены Чингис-хана еще не навели ужаса и уважения на все Поднебесную… касаюсь пятками лошадиного бока, посылая своего коня в неспешный шаг.

— Пока все идет хорошо. — говорит Бай Лин, поравнявшись со мной сбоку. — Правда химэ выглядела расстроенной.

— Ну я дома Ханами оставила, чтобы за ней присмотрела. — рассеянно отзываюсь я, оглядывая сверху строй алых воинов.

— Может быть именно это ее и расстраивает. — хмыкает Бай Лин. Мы выезжаем за ворота.