Третья рекомендация мне понадобилась в марте.

По уставу требовалось три — от членов партии с партийным стажем не менее пяти лет, знающих вступающего по совместной работе не менее года.

Две у меня были.

Лапин написал в ноябре за три минуты, ни о чём не спросив. Митрич принёс двадцатого февраля, на другой день после собрания, и принёс сам, в контору, и отдал Ситникову, а не мне.

Третью я искал три недели.

Искал я её плохо, и вот почему.

В нашем хозяйстве членов партии было сорок один человек. Из них с пятилетним стажем — тридцать четыре. Из них знающих меня по совместной работе — практически все.

То есть выбор был большой.

Только я его не делал.

Мне надо объяснить, почему я не пошёл к очевидным.

Очевидных было четверо.

Сомов — знает меня с шестнадцати лет, принимал в мастерскую, в партии с пятьдесят восьмого. Он бы дал не задумываясь.

Лобанов — в партии с семьдесят четвёртого, и он бы дал, и, я думаю, дал бы с удовольствием.

Гуров — с семьдесят второго. Дал бы молча.

И Аркадий Павлович.

К председателю я не пошёл потому, что рекомендация от председателя — это не рекомендация, а распоряжение, и все бы это поняли именно так.

К Сомову не пошёл потому, что мне было неловко.

Неловко было потому, что я в ноябре при нём писал приказ на Мишку, и потому, что он мне тогда велел «пиши», и потому, что мы после этого ни разу к этому не возвращались.

К Лобанову не пошёл по понятной причине.

Я у него забрал бригаду. Он бы мне дал рекомендацию и написал бы там всё хорошее, и мне после этого нельзя было бы смотреть ему в глаза.

К Гурову я почти пошёл.

Дошёл до кузни, постоял, посмотрел, как он работает, и не зашёл.

Почему — я тогда не понял.

Понял я позже: у Гурова десятого июля был год без вина, и мы с ним про это тогда поговорили ровно тремя фразами, и просить у него после этого бумагу означало обменять тот разговор на бумагу.

Так я и остался с двумя рекомендациями и с бюро в марте.

Двадцатого марта, во вторник, Ситников остановил меня в конторе.

— Пётр. Ты третью нашёл?

— Нет.

— А ищешь?

— Ищу.

Он посмотрел на меня.

— Врёшь ты. Не ищешь.

И пошёл дальше.

Через день я пошёл к нему домой.

Пошёл я вечером, в четверг, двадцать второго марта, и пошёл я, честно говоря, не за рекомендацией.

Я пошёл спросить, кого попросить.

Секретарь парторганизации — это как раз тот человек, у которого такое спрашивают: он знает, кто даст, кто откажет и от кого рекомендация будет хорошо смотреться на бюро.

Жил он на верхнем краю.

Дом у него был обыкновенный, пятистенок, купленный в семидесятом, с палисадником и с двумя окнами на улицу.

Жена его была на ферме — она в вечернюю смену.

Он открыл сам.

Внутри было чисто и пусто.

Не так пусто, как у Семёныча, — у Ситникова были шкаф, диван, ковёр на стене, телевизор «Рекорд», — а пусто в другом смысле.

Не было ничего лишнего.

Ни фотографий, ни грамот на стенах, ни книжек на виду. Дом человека, который в нём только спит.

— Садись. Чаю?

— Давайте.

Он поставил чайник на плиту и сел напротив.

Ему было пятьдесят лет. Крупный, седеющий, с тяжёлыми руками, которые он всегда держал на коленях.

Я его помнил из той жизни.

Помнил я его так же, как всех: он был секретарём до восемьдесят седьмого, потом перестал, потом работал завхозом в школе, и умер он в девяносто восьмом, и на похоронах было человек тридцать.

Больше я про него не помнил ничего.

Начал я издалека и сразу запутался.

— Владимир Гаврилович, я вот по какому вопросу…

— По третьей.

— Да. Я хотел спросить, у кого лучше.

— У Сомова.

— Я к Сомову…

— Не пойдёшь. Понятно.

Он снял чайник и стал разливать.

— К Лобанову тоже не пойдёшь. К Гурову ходил, но не зашёл.

Я поднял голову.

— Откуда вы знаете?

— Он мне доложил.

Ситников поставил передо мной кружку.

— Он мне в понедельник: Лыткин у кузни стоял минут пять и ушёл. Спрашивает, не случилось ли чего.

Дальше мы минут пять пили чай молча.

Молчал он хорошо — не тяжело, как молчит человек, который ждёт, а спокойно, как молчит человек, которому нормально.

Потом:

— Я тебе дам.

Я не сразу понял.

— Что дадите?

— Рекомендацию. Третью.

Я поставил кружку.

— Владимир Гаврилович, вы же секретарь. Вам же нельзя.

— Можно. Секретарю не запрещается. Просто обычно не дают, чтоб не было разговоров.

— А тут?

— А тут будут разговоры.

Он отпил.

— Пусть будут.

Тут надо сказать, что я в этот момент испытал.

Я испытал облегчение — вопрос закрывался, и закрывался хорошо.

И одновременно я понял, что что-то не так.

Не так было то, что он предложил сам. Он предложил сам, до того как я попросил, и он про это знал заранее, потому что успел выяснить, куда я ходил и куда не ходил.

То есть он это решил не сегодня.

— Владимир Гаврилович.

— Что?

— Вы это давно решили?

Ситников посмотрел на меня.

— В феврале.

— Ты у меня спросишь почему. И я тебе отвечу, потому что я тебе с октября должен.

Он поставил кружку.

— Ты в октябре меня спросил, помнишь? Я тебе тогда ответил, что не буду объяснять. Ну вот, я буду.

— Владимир Гаврилович, не надо.

— Надо.

Он встал, подошёл к шкафу, открыл нижнюю дверцу и достал оттуда картонную папку с завязками.

Папка была старая, потрёпанная.

Он положил её на стол, но не развязал.

— Я в этом хозяйстве с пятьдесят шестого года. В партии с шестьдесят второго. Секретарём с семьдесят девятого.

— Знаю.

— Ни хрена ты не знаешь.

— В шестьдесят четвёртом году я выступил на отчётном собрании.

Он сел обратно.

— Мне было тридцать лет. Я был бригадиром второй бригады. Председателем у нас тогда был Кабанов Пётр Никифорович.

— Слышал.

— Что слышал?

— Что был такой.

— Ну вот. — Ситников положил руки на папку. — Я на него выступил.

Он помолчал.

— Я выступил по трём пунктам. Первое: приписки по кормам. Второе: он списывал технику и продавал в соседний район. Третье: он взял в дом стройматериалы со склада, и это видели семь человек.

— И что?

— И всё было правдой. Всё до последнего слова.

Дальше он рассказывал минут двадцать.

Рассказывал он ровно, без выражения, и было видно, что он это рассказывает не в первый раз в жизни — но, судя по всему, в первый раз вслух.

Кабанова сняли.

Сняли не сразу — через семь месяцев, после проверки, — но сняли, и сняли по-настоящему, с формулировкой, и дальше он в районе не работал.

Ситникову за это ничего не было.

Ему за это, наоборот, было хорошо: его в шестьдесят шестом поставили бригадиром первой бригады, а первая бригада у нас всегда была главная.

А в колхоз прислали нового.

Прислали Хромова, из района, тридцати четырёх лет, с дипломом, энергичного, и Хромов начал наводить порядок.

— Он был честный. Вот что ты пойми. Он был совершенно честный человек, он себе гвоздя не взял.

Хромов проработал четыре года.

За четыре года он сделал следующее.

Он ликвидировал две фермы на выселках — маленькие, по восемьдесят голов, — потому что они были нерентабельные, и это было правдой, они действительно были нерентабельные.

На выселках жило двадцать два двора.

После закрытия ферм там не осталось работы, и за три года двадцать два двора превратились в шесть, а к семьдесят пятому — в ноль.

Деревня Соловьиха перестала существовать.

— Она на карте была. Я туда пацаном ходил, там пруд был.

Дальше он свёл семь полевых бригад в четыре.

Это тоже было правильно: техника укрупнялась, и держать семь бригадиров на такое хозяйство было незачем.

Трое бригадиров ушли.

Двое уехали в город, третий спился за два года, и это был Соловьёв-старший, отец того Соловьёва, которого Мишка в октябре предлагал отправить в армию вместо Дробота.

И дальше — главное.

Хромов взялся за приписки.

Он взялся за них всерьёз, потому что был честный: он потребовал, чтобы отчётность была реальная, и добился этого за полтора года.

И в шестьдесят девятом хозяйство впервые за десять лет показало настоящие цифры.

— И что было? — спросил я.

Ситников усмехнулся.

— А то, что нам срезали план по мясу на будущий год. — Раз вы столько даёте, значит, столько и можете. И срезали фонды под этот план.

— Логично.

— Абсолютно логично, — согласился он. — И в семидесятом мы этот план не выполнили, потому что фондов не дали, а Хромову объявили выговор.

Он взял кружку и посмотрел в неё.

— А в семьдесят первом его перевели. С понижением. В Целинное, замом.

— А потом?

— А потом прислали Никитина.

Аркадий Павлович Никитин пришёл в колхоз «Заря» в семьдесят первом году.

И работал он до восемьдесят седьмого.

— Никитин, — продолжал Ситников, — берёт со склада. Немного, но берёт. Никитин приписывает по кормам, но приписывает столько, чтоб не заметили. Никитин четыре раза за тринадцать лет спасал людей, которых район требовал снять, и снял двоих, которых можно было бы не снимать.

Он поставил кружку.

— Никитин при мне тебя ударил по лицу при трёхстах человеках.

— Ударил.

— И его за это не сняли. И я за это не встал.

Он развязал папку.

Внутри лежало десятка полтора листов, разных: машинописных, рукописных, с печатями и без.

Он их не показывал.

Он их просто разложил веером, чтобы я видел, что они есть, и сложил обратно.

— Тут всё, что я собирал. С шестьдесят второго по семидесятый. Кабанов, потом Хромов, потом первые годы Никитина.

— А после семидесятого?

— А после семидесятого я перестал собирать.

Он завязал тесёмки.

— Вот тебе ответ на твой вопрос. Почему я двадцать лет молчу.

— Я не считаю, что я тогда неправ был. Кабанов был вор. Я на него выступил, его сняли, и правильно.

Он смотрел мимо меня, в окно.

— Только я после этого посчитал. Двадцать два двора на выселках. Три бригадира. Срезанный план. Один хороший мужик с понижением в Целинное, где он через два года запил и потом уже не вылез.

— Это не вы сделали.

— Не я, — согласился он. — Я всего-навсего выговорил правду про вора.

Он повернулся ко мне.

— И вот с тех пор я, Пётр, ничего не говорю.

Я сидел и молчал.

Молчал я потому, что мне на это было нечего ответить, и потому, что я слишком хорошо знал, что он не прав.

И одновременно знал, что он прав.

Потому что я в феврале восемьдесят третьего вышел и назвал девять цифр, и в конце объявил, что виноватых нет и что виновата система.

И Ситников тогда со мной согласился по всем пунктам, кроме одного.

— Владимир Гаврилович. А с чем вы тогда не согласились?

Он подумал.

— С тем, что никто не виноват.

— Ты тогда объявил: девять раз виноватых нет. И зал тебе поверил, и я тебе почти поверил.

— А потом?

— А потом я подумал: удобно.

Он придвинул к себе папку.

— Удобно, Пётр. Ты понимаешь, какая это удобная штука? Если никто не виноват, то и спрашивать не с кого. Ни с Кабанова, ни с Хромова, ни с Никитина, ни с меня.

— Я не для этого говорил.

— Я знаю, что не для этого. — Он смотрел на меня. — Ты для этого не говорил, а получилось это.

Он постучал пальцем по папке.

— Я двадцать лет молчу и себе это объясняю тем же самым, что ты объявил со сцены. Что система, что никто конкретно, что от моих слов будет хуже.

Он замолчал.

— И вот вопрос, — сказал Ситников. — Это правда или это я себя двадцать лет уговариваю?

Мы просидели минуты три.

Чайник давно остыл, и в комнате стало темновато, потому что март и в семь часов уже сумерки.

Он не зажигал свет.

— И как? — спросил я наконец.

— Что «как»?

— Правда или уговариваете?

Ситников встал и зажёг свет.

— И то и другое.

Он вернулся и сел.

— Я тебе поэтому и даю рекомендацию. Я хочу, чтоб ты понял, от кого ты её берёшь.

Дальше он выговорил то, ради чего, как я понимаю, всё это и было.

— Ты, Пётр, из тех, кто говорит.

— Я в феврале семь минут по бумажке говорил.

— Ты в феврале восемьдесят третьего двадцать две минуты говорил не по бумажке. — И ты ещё будешь. Может, через год, может, через пять.

— Не буду.

— Будешь. Я тебя вижу.

Он сложил руки.

— И я тебе только одно скажу. Когда будешь, посчитай сначала.

— Что посчитать?

— Кто останется без работы.

Он смотрел на меня спокойно.

— Я в шестьдесят четвёртом не посчитал. Мне было тридцать лет, я был прав, и я не посчитал. И Соловьиха с тех пор не существует.

Рекомендацию он написал при мне.

Он достал из шкафа лист, ручку, сел к столу и написал её от руки, не спрашивая у меня ничего.

Писал он минут десять.

Писал медленно, останавливаясь, и один раз перечеркнул строку и переписал заново, и я сидел и смотрел, как он пишет.

Потом он подал мне лист.

«Знаю Лыткина Петра Сергеевича с 1976 года по совместной работе в колхозе 'Заря». Работает трактористом, с ноября 1983 г. — бригадиром первой комплексной бригады.

Считаю, что тов. Лыткин П. С. достоин быть принятым кандидатом в члены КПСС.

При этом считаю необходимым отметить, что тов. Лыткин имеет склонность к самостоятельным суждениям и высказывает их публично, что в феврале 1983 г. привело к конфликту на отчётно-выборном собрании. Данное качество считаю положительным.

Секретарь партийной организации колхоза «Заря» Ситников В. Г.'

Я прочитал это дважды.

— Владимир Гаврилович. Третий абзац.

— Что?

— Это же против меня.

— Это про тебя. И это будет читать бюро.

Он забрал у меня лист и положил в папку — не в ту, старую, а в другую, тонкую, где у него лежало моё дело.

— Если ты пройдёшь с этим абзацем, — прибавил он, — то пройдёшь по-настоящему. А если тебя из-за него не примут, значит, и не надо.

Я вышел от него в девятом часу.

Было двадцать второе марта, снег ещё лежал, но уже осел и потемнел, и днём с крыш текло, а ночью подмораживало, и по дороге можно было идти как по асфальту.

Я шёл и думал не про рекомендацию.

Я думал про Соловьиху.

Я эту Соловьиху помнил. Не саму деревню — я в ней не был ни разу, — а название: у нас так называли поле за третьей бригадой, «на Соловьихе», и я лет до пятнадцати думал, что это просто название поля.

А там был пруд.

И двадцать два двора.

И ликвидировали её не по злобе и не по глупости, а потому, что две фермы по восемьдесят голов были нерентабельные, и это была чистая правда, и Хромов был честный человек, и он сделал ровно то, что должен был сделать честный человек.

И моя система, про которую я говорил со сцены двадцать две минуты, в этом месте работала безупречно.

Про то, что я в тот вечер понял, надо сказать точно, потому что я это потом много раз проверял.

Я понял, что Ситников — единственный человек в этом селе, который думал про то же, про что и я.

Не Митрич, который знает, что всё всегда поворачивается.

Не Веник, который записывает, чтобы было записано. Не Семёныч, который писал, чтоб лежало. Не Зина, которая ведёт вторую тетрадь.

Все они делают.

А Ситников двадцать лет сидит и думает, и додумался ровно до того же места, до которого дошёл я, — и разница между нами только в том, что он до него дошёл своим умом за двадцать лет, а я приехал на готовом из другого времени.

И он на этом месте остановился и замолчал.

А я на этом месте начал раздавать слова.

Бюро было двадцать восьмого марта, в райкоме.

Прошло оно за одиннадцать минут.

Мне задали четыре вопроса: биография, работа, устав, международное положение. На международном положении я ответил про размещение ракет, и ответил, между прочим, по последним данным, а не по методичке.

Про третий абзац меня не спросили.

Его прочитали вслух — читал его инструктор, ведший дело, — и в кабинете на секунду стало тише, и второй секретарь райкома посмотрел на Ситникова.

Ситников сидел прямо.

— Ваша рекомендация, Владимир Гаврилович?

— Моя.

— Вы считаете это положительным качеством?

— Считаю.

И всё.

Проголосовали единогласно, и мне объявили, что кандидатский стаж — год, и что в марте восемьдесят пятого меня будут принимать в члены.

Кандидатскую карточку я получил в апреле.

Домой из района мы ехали вдвоём, в председательском «уазике», без председателя.

Ситников сидел впереди, я сзади.

Дорога была весенняя — то есть никакая: разбитая, с колеёй, полной воды, и Витька Журавлёв, который нас вёз, всю дорогу матерился.

Мы с Ситниковым не разговаривали.

Он один раз обернулся, когда мы выехали на грейдер, и обронил:

— Ну вот и всё.

— Ну вот и всё.

И больше за сорок километров не было сказано ни слова.

А в мае он мне отдал ту папку.

Отдал он её без всяких церемоний: принёс в мастерскую, положил на стол в выгородке и объяснил, что ему её держать больше незачем, а мне, может, пригодится.

Я её тогда не открыл.