Приказ вывесили двадцать четвёртого, в понедельник, на доске у конторы.

Бумажка была маленькая, на четверть листа, и висела она между графиком дежурств по котельной и объявлением о том, что в четверг будет кино.

«Освободить Кузьмина Н. Е. от должности заведующего нефтескладом с 1 ноября 1983 г. в связи с переводом на другую работу».

Ниже — второй пункт.

«Назначить Кузьмина Н. Е. слесарем по ремонту оборудования в мастерскую с 1 ноября 1983 г.».

Ни слова про недостачу.

Ни слова про акт, про комиссию, про четыре тонны двести, про удержанные триста рублей. «В связи с переводом на другую работу», и всё.

Так это и делается.

Когда человека снимают по-настоящему, в приказе пишут «за», и это ставит крест на всей его дальнейшей жизни в хозяйстве. А когда его просто убирают, пишут «в связи с переводом», и человек остаётся человеком.

Кузьмину было пятьдесят четыре года.

До пенсии ему оставалось шесть лет, и последние эти шесть лет он теперь должен был отработать слесарем в мастерской, с окладом сто десять вместо ста шестидесяти.

Мужики читали приказ группами.

Читали молча и расходились, и никакого злорадства я не заметил ни у кого, и никакого сочувствия тоже, а было то тяжёлое общее настроение, которое бывает, когда всем неудобно.

Первым вслух заговорил Гнидин.

— Ну и кто теперь на складе будет?

— Не написано.

— Вот и я говорю.

Дудник, стоявший рядом, выдал то, что через два дня стали повторять все:

— Кошмы теперь не будет.

Кошма тут была ни при чём.

Кошма была словом, которым назвали вещь, для которой у нас слова не было: способность одного конкретного человека добывать то, чего нет в природе.

За девять лет Кузьмин добыл, если считать только крупное: трубу на ферму, шифер на склад, стекло для клуба, кошму, одиннадцать огнетушителей и станок, который в семьдесят восьмом привезли неизвестно откуда и до сих пор стоит у Мещерякова.

Всё это стоило хозяйству неучтённой солярки.

Точную цифру не знал никто, и я подозреваю, что сам Кузьмин её тоже не знал, потому что он вёл всё это в голове.

— Он не воровал, — обронил вдруг Прохоров.

Все повернулись.

— Он менял. Это разные вещи.

И ушёл в мастерскую, и больше на эту тему при мне не говорил ничего.

Веник был доволен.

Он не радовался вслух — на это у него хватало ума, — но по нему было видно, что он считает дело сделанным.

Он подошёл ко мне во вторник.

— Вы были неправы.

— В чём?

— Вы говорили, что ничего не будет. А приказ есть.

Я посмотрел на него.

Стоял конец октября, было холодно и сыро, он был в новом ватнике, купленном в сельпо, и в этом ватнике он выглядел совершенно нелепо, потому что ватник сидел на нём как на вешалке.

— Эдуард. Ты приказ читал?

— Читал.

— Что там написано?

— «В связи с переводом на другую работу».

— Вот. А про твой акт там написано?

Он помолчал.

— Нет.

— И нигде не будет написано. Через год никто не вспомнит, что был акт. Вспомнят, что Кузьмина перевели.

— Но результат достигнут.

— Результат достигнут, — согласился я.

Он ушёл, и я остался с очень нехорошим чувством, потому что результат действительно был достигнут, и я действительно ошибался, когда говорил, что ничего не будет, и всё равно всё это было плохо.

Про то, кто будет на складе, гадали три дня.

Гадали в мастерской, в курилке, на ферме и в сельпо, и версий было четыре: Гнидин, Твердохлеб, кто-нибудь из района и «поставят бабу».

Все четыре были неправильные.

Мужики при этом обсуждали не человека, а свойства.

— Надо, чтоб хваткий был.

— Хваткий не удержится. Проверять будут.

— А если не хваткий, то на кой он?

— Ну, чтоб сходилось.

— Сходиться и я умею, — вставил Гнидин. — Ты мне трубу достань.

Вот на этом обсуждение обычно и кончалось, потому что дальше начиналось то, чего вслух не проговаривают.

Дальше начиналось вот что: всем нужен был человек, который будет делать то же самое, что Кузьмин, только чтобы его при этом не поймали.

И все это понимали.

И все понимали, что человека, который девять лет назад согласился на это, второй раз в природе не найдётся, потому что теперь на складе будут проверять по два раза в год.

— Кончилось, — подытожил Дудник.

— Что кончилось?

— Ну вот это всё. Кончилось.

Кузьмин поймал меня в среду.

Поймал он меня у весовой, куда я приехал с последней машиной семенного зерна, и поймал не случайно: он там стоял и ждал, и по нему было видно, что ждёт он именно меня.

— Петя. Пойдём отойдём.

Мы отошли за весовую.

Там ветер не так дул, и там стояли пустые ящики, и он сел на ящик, а я остался стоять.

— Ты приказ видел?

— Видел.

— Ну вот.

Он достал папиросы, закурил и посмотрел на меня снизу вверх.

И я приготовился ко всему.

Я приготовился к тому, что он мне сейчас скажет про очкарика, про то, что я его прикрывал, про то, что я знал и молчал. Я даже приготовился к тому, что он меня ударит, хотя ударить он не мог по возрасту и по характеру.

Ничего этого не было.

— Ты не думай, что я тебе мстить буду. — Голос у Кузьмина был совершенно спокойный. — Мне мстить не за что и нечем. Я с первого числа слесарь, я тебе теперь никто.

— Николай Егорыч…

— Погоди. Я тебе не за этим.

Он затянулся.

— Я тебе объясню, что будет, — сказал он. — Не потому, что хочу тебя расстроить, а потому, что тебе через год бригаду брать, и ты должен понимать.

— Мне бригаду никто не предлагал.

— Предложат. Ты слушай.

И он мне рассказал.

Он рассказывал минут двенадцать, спокойно, обстоятельно, без единого злого слова, и я стоял и слушал, и с каждой минутой мне становилось хуже.

Он рассказал, как это работает.

Как в районном объединении сидит человек по фамилии Круглов, с которым он знаком с семьдесят пятого года и который решает, кому и что отгружать сверх фондов. Как на станции есть кладовщик, у которого раз в квартал остаётся неоформленное. Как в Новосёлове есть мужик, который держит склад стройматериалов и которому нужна солярка, потому что у него котельная.

Как эти люди не знают друг друга, а знают только его.

— Вот это и есть всё моё хозяйство. Восемь человек. Ни одной бумажки. Только я.

— И что теперь?

— А теперь ничего. Я их с собой не унесу и никому не передам.

— Почему?

— А потому что это не передаётся. Это не список. Это девять лет.

Он бросил папиросу.

— Круглов со мной разговаривает, потому что я ему в семьдесят девятом машину нашёл, когда у него сын женился. А с новым он разговаривать не будет. Он ему скажет: пиши заявку.

— И всё?

— И всё.

Он посидел ещё.

— Ты, Петя, пойми. Я не жалуюсь. Меня, может, и правильно сняли, я тебе честно скажу — я себе за девять лет тоже кое-что взял, и ты это знаешь.

— Знаю.

— Ну вот. — Он пожал плечами. — Только когда через год у вас на ферме труба потечёт, вы её нигде не возьмёте. И я вам не помогу, потому что мне нечем будет. И виноват в этом буду не я.

Он встал.

— Вот это я тебе и хотел сказать.

И пошёл.

Он не произнёс ни одного грубого слова.

Он не пригрозил ни разу и ни на что не намекнул, и он даже признал за собой то, за что его сняли.

И от этого было гораздо хуже.

Потому что если бы он на меня наорал, обвинил, обозвал очкариком меня и его вместе — я бы отряхнулся и пошёл дальше. Ссора — это простая вещь: у тебя есть сторона, и ты на ней стоишь.

А он не поссорился.

Он объяснил мне устройство и ушёл, и оставил меня с этим устройством наедине, и я до сих пор считаю тот разговор самым неприятным разговором за две мои жизни.

Я в тот вечер шёл домой и думал вот о чём.

Я знал, чем всё кончится, — не с Кузьминым, а вообще. Я знал, что через восемь лет всё это рухнет, и что рухнет оно не потому, что кто-то воровал солярку, и не потому, что в хозяйствах не было труб.

И я знал, что и после этого трубы будут доставать примерно так же.

Только называться это будет иначе.

Зина в те дни оформляла передачу.

Инвентаризация нефтесклада шла двадцать шестого и двадцать седьмого: замеряли всё, сверяли книги, составляли акт приёма-передачи.

Я приехал туда за соляркой двадцать седьмого, к обеду.

Кузьмин сидел в будке и наливал чай.

Он наливал чай комиссии — Зине, Гаврилычу и мужику из района, — и это было последнее, что он делал в этой будке, и он это делал так же, как делал девять лет.

Зина считала.

Она сидела за его столом с двумя ручками и своей папкой и сводила остатки, и лицо у неё было такое, какое бывает у неё, когда всё сходится.

— Ну как? — спросил я в дверях.

— Сходится.

— Совсем?

— До килограмма.

Она подняла голову.

— Он всё привёл в порядок. За месяц. Всё, что можно было привести.

— Это плохо?

Зина посмотрела на меня.

— Это очень хорошо. Это значит, что я подпишу акт и никто больше ни к кому не придёт.

И опять стала считать.

Кузьмин в это время достал из шкафчика, того самого, где всегда что-то было, начатую бутылку и поставил её на стол.

— Не по работе. По случаю.

Гаврилыч посмотрел на Зину.

Зина закрыла папку.

— Мне полстопки, — сказала она.

Выпили четверо: он, Гаврилыч, мужик из района и Зина. Я не пил, потому что за рулём.

Кузьмин при этом молчал.

Он налил, выпил, поставил и убрал бутылку обратно в шкафчик, и в шкафчике, судя по звуку, у него оставалось ещё.

А в четверг сняли Лобанова.

Точнее сказать — не сняли. Перевели.

Двадцать седьмого, в четверг, Аркадий Павлович вызвал его к себе и предложил ему нефтесклад.

Я узнал об этом в тот же вечер, от самого Лобанова.

Он пришёл ко мне в мастерскую, когда я уже закрывал, и постоял в дверях, и потом вошёл.

— Лыткин.

— Я.

— Мне склад предлагают.

Я вытер руки.

— Кузьминский?

— Кузьминский.

— И что?

— И я согласился.

Мы постояли.

— Оклад сто шестьдесят. На тридцать меньше, чем бригадиром. Зато один и всё считается.

— Иван Степаныч.

— Что «Иван Степаныч»? — Он посмотрел на меня. — Ты знаешь, что там? Там четыре резервуара, две колонки и книга учёта. Это всё, что там есть. Приход, расход, остаток. Я это за неделю освою.

— Освоите.

— И никаких двухсот восемнадцати позиций. — И никаких «в условиях ограниченной ресурсной базы».

Фразу эту он выговорил с таким выражением, что стало ясно, чего она ему стоит.

— Иван Степаныч. Вы понимаете, зачем вас туда ставят?

— Понимаю. — Он даже усмехнулся. — Потому что я не украду.

— Правильно. А ещё?

— Что «ещё»?

— А ещё потому, что после проверки району нужен человек, у которого всё будет сходиться до килограмма. И у вас будет сходиться. У вас будет сходиться идеально.

— Ну и хорошо.

— Иван Степаныч, а трубу вы где возьмёте?

Он не понял.

Он честно не понял в ту минуту, и это было видно по лицу, и я это запомнил.

— Какую трубу?

— На ферму. Весной. Когда потечёт.

— Заявку напишу.

— Заявку писали в восьмидесятом. И в восемьдесят первом.

— Значит, ещё напишу.

И вот на этом месте я замолчал.

Я замолчал, потому что объяснять ему это было бессмысленно, и потому, что он бы мне не поверил, и потому, если совсем честно, что мне было выгодно, чтобы он согласился.

Бригада освобождалась с первого ноября.

Это было понятно всем, включая, разумеется, меня, и я про это думал ровно с той секунды, как он выговорил «я согласился».

Не «а вдруг мне предложат».

Именно про то, что мне предложат, и что мне надо будет решать, и что решать я буду не про бригаду.

Потому что бригадир без билета — это, как мне уже объяснили в июне на брёвнах за конторой, конструкция временная.

Лобанов, кстати, был член партии с семьдесят четвёртого.

Ситников, который был бригадиром до него, — тоже. И бригадир второй бригады, и бригадир третьей, и заведующий фермой, и главный инженер, и главный агроном.

Все.

— Ты бригаду возьмёшь? — спросил Лобанов от двери.

— Не знаю.

— Возьмёшь. Тебе тридцать первого предложат.

— Откуда знаете?

— Оттуда, что я сегодня из его кабинета вышел. — И он у меня спросил, потяну ли ты.

— И что вы ответили?

Он взялся за ручку двери.

— Я ответил, что потянешь.

И ушёл.

Он мне после этого ни разу ничего не припомнил.

Ни разу за все годы, что я его знал дальше, — ни разу, ни намёком, ни в шутку, ни спьяну.

А я его, между прочим, подсидел.

Я его не подсиживал специально: я не ходил к председателю, не жаловался, не подставлял и не интриговал. Я просто отвечал на вопросы, которые задавали мне, потому что мне было проще ответить, чем послать человека к бригадиру.

И к октябрю в бригаде стало два бригадира.

И когда одного из них надо было убрать, убрали того, у которого была тетрадь и подпись, а оставили того, у которого не было ничего, кроме того, что все и так шли к нему.

Вот и весь механизм.

Никто никого не подсиживал. Все были правы: и Аркадий Павлович, которому нужен работающий бригадир, и Лобанов, которому нужен оклад и покой, и мужики, которым проще спросить у меня, и я, которому проще ответить.

Тридцатью девятью гектарами гидравлики Дудника это началось.

Мишка в те дни ходил с записной книжкой.

Книжку он завёл для Дробота: он туда записывал всё, что вспоминал из своего забайкальского опыта, и вспоминал он по три-четыре пункта в день, в самое неподходящее время.

— Петь, дай ручку.

— Ты чего опять?

— Вспомнил. Про сапоги.

Он записывал, шевеля губами, и книжка эта к концу октября распухла до двадцати с чем-то страниц.

Один раз он спросил у меня совета всерьёз.

— Слушай. Он же там будет один.

— Он там будет с сотней таких же.

— Ну да. — Мишка почесал затылок. — А если ему плохо будет?

— Тогда ему будет плохо. И он это переживёт.

— А если не переживёт?

Вот на этот вопрос отвечать было нельзя ни одним из тех способов, какими я располагал.

— Переживёт, Мишк.

— Ты откуда знаешь?

— Знаю.

Он посмотрел на меня и, что удивительно, не стал переспрашивать.

Он вообще в те две недели поумнел, и это было заметно, и мне это очень не нравилось, потому что за счёт чего он поумнел, было понятно.

Дома в тот вечер была Людка.

Она сидела с матерью, и они клеили конверты — не письменные, а те бумажные пакеты, в которые на свадьбе раздают гостинцы.

Клеили они их клейстером из муки.

— Сколько наклеили?

— Сорок. Ещё сорок надо.

Я сел и стал клеить третьим.

Клеить конверты — работа тупая и приятная, и первые минут двадцать мы клеили молча, и было хорошо.

Потом мать вышла к корове.

— Лобанова на склад переводят.

Людка подняла голову.

— Значит, тебя бригадиром.

— Не обязательно.

— Обязательно.

Она провела языком по краю бумаги и склеила.

— Петь.

— М.

— Бригадиру дом дают?

Я положил конверт.

Вопрос был совершенно нормальный, и задан он был совершенно спокойно, и любая женщина в этом селе задала бы его первым.

— Дают. Со временем.

— Со временем.

— Люд, там очередь тридцать один человек.

— Я знаю, сколько там очередь. — Я в сельпо работаю, мне про эту очередь каждый день рассказывают.

Она взяла следующий лист.

— Я не про очередь спрашиваю. Я спрашиваю, ты просить будешь.

Я молчал.

— Ага.

И стала клеить дальше.

Ночью я вышел на крыльцо.

Подмораживало. Лужи стояли ледяные, и лёд под сапогом лопался с тем особым осенним звуком, который бывает только в октябре и только по тонкому льду.

В новом доме у Ганиных горел свет.

Я стоял и думал про Кузьмина, про то, что через год потечёт труба, и про то, что виноват в этом будет не он.

Потом я подумал, что Кузьмин ошибся в одном.

Он сказал: «Тебе через год бригаду брать».

Не через год.

Через четыре дня.