Глава 9 Буров

Дрова колол с четырех.

Не потому что холодно – июль на дворе, какие дрова? Просто баня у дома стояла давно нетопленная, дровяник полупустой, и это был непорядок. А непорядок я устраняю. Всегда. Это называется хозяйственность, а не попытка выбить из головы чаепитие у соседки.

Никакого чаепития я не вспоминал. Топор вошел в чурку ровно, полено разлетелось надвое. Я поставил следующее.

Баба Клава ушла последней, насытившись пирогами и информацией в равных пропорциях. До этого ушел я сам, попрощался коротко, как положено, поблагодарил за угощение. Раиса Захаровна стояла у крыльца и смотрела мне вслед – я не оборачивался, но чувствовал. Тридцать лет оперативной работы дают такое чутье, от которого не избавишься даже на пенсии.

Которую она мне каждый раз поминает. Пенсионер. Топор – в чурку. Полено – в сторону.

Я не должен был соглашаться на этот чай. Это была очевидная ошибка, которую я совершил осознанно, что делает ее вдвойне непростительной. Офицер, допускающий ошибку по незнанию, – это некомпетентность. Офицер, допускающий ошибку осознанно, – это уже что-то другое. Что-то, чему я не хотел давать название.

Следующая чурка. Топор. Чисто, ровно. Мне пятьдесят четыре года почти. Я прошел три горячих точки, два развода, нет, один развод, просто он стоил двух. Я командовал людьми, принимал решения, от которых зависели жизни. Я умею контролировать себя в любой ситуации. Я умею контролировать свои эмоции, реакции, мысли.

Я всегда умел контролировать свое тело. Топор. Чурка. Полено.

Она наклонилась, когда подливала чай. Близко, это было ближе, чем нужно, хотя, может, ей просто так удобнее. Темная прядь волос упала вперед, она убрала ее за ухо одним привычным жестом. От женщины пахло чем-то теплым, сладким, ягодным. Смородиной, наверное, она все время возится со своей смородиной.

А потом заметил, как она наматывает локон на палец, когда думает. Машинально, не замечая. Это было...

Топор. Чурка. Полено.

Это не имело значения. Абсолютно никакого значения. Она красивая женщина – ну и что? Красивых женщин много. Она моложе меня – лет на четырнадцать примерно, ну и что? Это не мои проблемы. Она живет через забор, она перерезает мою проволоку по ночам, она называет меня пенсионером и смотрит так, будто видит меня насквозь.

Это не должно меня интересовать.

Я воткнул топор в чурку и выпрямился.

Дело было в том, что меня это интересовало. Вот в чем была проблема. Потому что я сидел за ее столом, пил чай, ел пироги с капустой, действительно хорошие пироги, это объективный факт, не имеющий отношения к ее внешности, и ловил себя на том, что слежу за каждым ее движением.

За тем, как она держит кружку двумя руками. За тем, как коротко, неожиданно смеется, запрокидывая голову чуть назад. За тем, как сарафан плотно обтянул грудь и как стали отчетливо видны соски.

Стоп. Поднял следующее полено.

Последний раз я давно испытывал подобное. Настолько давно, что уже считал эту часть себя аккуратно упакованной и убранной на дальнюю полку. Не нужна – и не нужна. Был женат, было всякое. Потом развод, служба, снова служба, снова служба. Тело привыкло подчиняться голове. Голова сказала «отставить» – и тело отставило.

А сейчас голова говорила «отставить», а тело делало вид, что не слышит. Это было неприемлемо. Это было... сложно игнорировать, как саму Раису Захаровну.

Полная грудь под тонким сарафаном, яркие губы, ямочка на левой щеке, которая появлялась, когда она еле заметно улыбалась, пытаясь не улыбаться. Выругался вполголоса. Коротко, по-военному, без лишних слов.

Взял полено. И вот именно в этот момент, когда я стоял с поленом в руке и очень конкретными мыслями в голове, дунул ветер. Холодный, резкий, совершенно не летний.

Поднял голову, небо, которое еще десять минут назад было ровным и синим, уже наполовину затянуло, как будто кто-то задернул штору. На деревню надвигалась темная туча с синеватым брюхом, с рваными краями.

На соседнем участке беспокойно, не так, как обычно, загоготали гуси. Старший, видимо, возглавлял панику. Ветер дунул еще раз, но уже сильнее. Где-то хлопнула калитка, с яблони на моем участке сорвало несколько листьев. Я посмотрел на небо, потом на дровяник, успел достаточно, и потянулся за топором.

Молния ударила ярко, я машинально считал: раз, два, три, четыре... Гром ударил на пятой секунде. Мощно, раскатисто, с таким звуком, что у машины на улице сработала сигнализация, и еще одна, и еще.

Гуси у Раисы завопили хором. Я уже смотрел через забор.

Она была во дворе, снимала белье с веревки – торопливо, охапками. Ветер рвал простыни из рук. Потом еще один порыв, сильнее предыдущих, настоящий, злой, и я увидел, как накренилась теплица. Старая, пленочная, на легком каркасе, она просто сложилась, как карточный домик, прямо на угол гусиного загона.

Оттуда раздался возмущенный многоголосый гогот и характерный звук переполоха. Раиса бросила белье и побежала к загону. Я перемахнул через дыру в заборе.

– Где? – крикнул уже на бегу.

– Там! Антон там! – она уже разгребала руками пленку и покореженные трубки каркаса. – Он под углом, я не могу!

Отодвинул ее, взялся за каркас двумя руками и поднял. Металл был легким, это не составило труда. Антон выбрался немедленно – живой, целый, с таким оскорбленным видом, будто намеревался подать рапорт о случившемся.

– Цел? – я кивнул на гуся.

– Цел, – выдохнула Раиса. – Остальные в загоне, они не пострадали.

Тут хлынул дождь. Не постепенно, а сразу, как ведро опрокинули.

– На веранду! – скомандовал.

Мы загнали всех шестерых гусей, включая оскорбленного Антона, на крытую веранду. Это заняло ровно столько времени, сколько нужно, чтобы промокнуть насквозь. К крыльцу мы добежали уже в том состоянии, когда сушиться бессмысленно, можно только отжиматься.

Я тяжело дышал, но не от усилия или от бега, а от того, что происходило дальше. Раиса стояла рядом. Мокрая, растрепанная, с прилипшими к щекам прядями волос. Грудь поднималась и опускалась часто. Тонкий намокший сарафан прилип к ней полностью, и я увидел все, что он скрывал до этого, со всей очевидностью.

Посмотрел в сторону.

– Спасибо.

– Не за что.

Рая убрала волосы с лица, подняла взгляд. Капли дождя еще стекали по щеке, по шее. Губы были приоткрыты, она часто дышала. Мы смотрели друг на друга.

То, что я сделал дальше, не входило в мои планы. Совершенно. Это было против всякой логики, против дистанции, которую я собирался держать, против почти пятидесяти четырех лет опыта и здравого смысла.

Сделал шаг, Рая не отступила.

Я коротко, жестко, почти сердито, как делает человек, который долго держался и больше не намерен, поцеловал ее.

И она ответила. Дождь шел стеной, Антон с веранды смотрел на нас с видом полного удовлетворения, я отступил первым.

– Это, – сказал я, – не было запланировано.

– Знаю, – сказала она.

– Я не...

– Я тоже. И на этом закончим.

Мы стояли в полуметре друг от друга под шум июльского ливня. Гуси топтались рядом, возмущенно гоготали, наверняка были сами в шоке от того, что увидели.

И я не нашел ни одного слова, которое было бы сейчас уместным. За тридцать лет службы меня этому не научили.