Глава 8 Рая

Генерал пил чай правильно.

Я даже не знала, что это можно делать правильно или неправильно, но факт оставался фактом: Иван Миронович Буров сидел за моим столом, держал кружку двумя руками, пил не торопясь и не сутулился.

Спина прямая, локти не на столе. Откусывал пирог аккуратно, не крошил, не разламывал на части, просто откусывал и жевал. Это должно было раздражать, такая показательная правильность обычно раздражает.

Не раздражала.

Я сидела напротив и делала вид, что пью чай, а сама его изучала, но осторожно, чтобы не заметил. Руки у него лежали на столе: большие, загорелые, с мозолями на ладонях. Руки человека, который всю жизнь что-то делал, а не только командовал. Это было неожиданно, я почему-то думала, что генералы только руководят, а руками ничего не трогают.

Ошиблась.

Потом я заметила морщину между бровями. Она была там, даже когда лицо расслаблено, не от хмурости, а просто от привычки думать о сложном. Такие морщины появляются у людей, которые несут ответственность за других долго и всерьез. Мне эта морщина понравилась.

Сделала глоток чая, чтобы скрыть это открытие.

Ну, хорошо, Раиса, значит, он красивый. Факт зафиксирован, занесен в реестр и закрыт. Красивых мужчин много, это ничего не значит. Я живу одна шесть лет – и вполне себе. У меня гуси, смородина и собственное мнение по любому вопросу.

– Пироги хорошие.

– Знаю.

Он чуть приподнял бровь, наверное, не привык, что ему отвечают без «спасибо, что оценили» или «так точно».

– С капустой лучше, – добавила. – Или с яблоками, это зависит от настроения.

– С капустой, – сказал он без раздумий.

– Угу. Вы с детства, наверное.

– Что – с детства?

– С капустой любите. Это обычно с детства.

Он посмотрел на меня с выражением человека, которого только что прочитали и которому это не нравится.

– Мать пекла, – сказал он коротко.

Пили чай, за окном стрекотали кузнечики, на яблоне сидел скворец и о чем-то рассуждал. В доме было тихо и тепло – тем особым летним теплом, когда окна открыты и занавески едва шевелятся. Поймала себя на том, что мне не хочется, чтобы он уходил.

Это было новостью. Неприятной.

– Давно в отставке? – спросила, потому что молчать с ним было почему-то спокойнее, чем спорить, а это само по себе было подозрительно.

– С марта.

– И сразу сюда?

– Не сразу. Сначала Псков. Потом понял, что там делать нечего.

– Почему?

Он помолчал, отпил чай.

– Там все напоминает о службе. Люди, места. Трудно переключиться.

Это было неожиданно честно. Я не ждала от него честности, ждала протокола. «Все в порядке, решил отдохнуть, деревенский воздух полезен». А он сказал правду, просто и без украшений.

– Понимаю.

– Вы давно уехали из города?

– Шесть лет назад. После развода.

Он кивнул, не спросил ничего лишнего, не «почему развелись», не «тяжело было». Просто кивнул, как человек, который умеет слушать не для того, чтобы ответить, а для того, чтобы услышать. Я налила еще чаю.

– Сын служит? – спросила, потому что баба Клава упоминала, и мне было интересно, а раз уж интересно, лучше спросить прямо, чем делать вид.

– Капитан. Дальний Восток.

– Пошел по вашим стопам.

– Сам решил, – что-то в лице чуть смягчилось, почти незаметно, но я сидела близко. – Я не настаивал.

– Гордитесь?

– Да, – сказал он. Коротко, без пафоса и именно поэтому абсолютно убедительно.

Посмотрела на его руки, снова лежавшие на столе. Большие, спокойные, уверенные руки человека, который знает, что делать в любой ситуации. Такие руки хорошо умеют удерживать: инструмент, ситуацию, человека рядом.

Стоп. Перевела взгляд в окно. Значит, вот оно как. Шесть лет одна – и вот уже рассматриваешь руки соседа и думаешь о том, что они умеют удерживать.

Это называется не «интерес к собеседнику». Это называется «давно не было мужчины рядом». Это называется физиология, Раиса Захаровна, и к Бурову конкретно отношения не имеет. Хорошо. Разобрались. Едем дальше. Взяла кружку, отпила чай, поставила.

– У вас кто? – спросил он.

– Дочь. Вероника. Двадцать лет, живет в городе.

– Приезжает?

– Собирается, – улыбнулась. – Она хочет, но молодым всегда что-нибудь мешает.

– Это правда, – сказал он, и в голосе была такая интонация, что было ясно: он про это знает из собственного опыта, с обеих сторон.

Мы помолчали, скворец за окном сменил тему, занавеска шевельнулась.

И вот именно в этот момент, когда молчание было тихим и теплым и кружка в руках нагрелась, я поймала себя на совершенно конкретной мысли о том, что баня у меня топится с утра, и вечером будет хорошо.

И настойка на смородине у меня стоит третий год и давно просится откупориться, именно в этот момент, когда я уже хотела пригласить соседа в баню, совершенно шальные мысли полезли в голову. Именно в этот момент, спасибо провидению, входная дверь распахнулась.

Баба Клава влетела в дом как человек, которого что-то напугало и который уже три часа с этим живет, но увидела нас, остановилась.

Посмотрела на меня. Потом на Бурова. Потом снова на меня. Потом – на пироги на столе, на две кружки, на тихое летнее чаепитие посреди рабочего дня.

– Батюшки, – сказала она и схватилась за косяк.

– Клавдия Петровна, вы стучать не пробовали?

– Я стучала! – голос у нее был такой, будто она только что пробежала стометровку. – Никто не открыл! Я думала... – она перевела взгляд на Бурова. – Я думала, помер.

– Нет, – Буров отставил кружку.

– Вижу, что нет! – она все еще держалась за косяк. – А яма пустая стоит! Я мимо шла, смотрю – яма, и никого! Ни человека, ни лопаты! Я уж думала – все, надо фельдшеру сказать, чтобы он того... ну, из района чтоб приехали...

– Яма под пруд, – сказал Буров терпеливо.

– Так я не знала! – баба Клава наконец отпустила косяк и прижала руки к груди.

– Клавдия Петровна, – сказал Буров, – присаживайтесь. Пирог будете?

Баба Клава посмотрела на него. Потом на пироги. Потом на меня.

– Буду, – сказала она и села.

Я встала, поставила еще одну кружку, налила чаю. Пока ставила, незаметно выдохнула, потому что баня и настойка – это, конечно, была хорошая мысль. Отличная мысль, можно сказать, своевременная, прости господи. Хорошо, что мысль так и осталась мыслью.

– Значит, пруд, – сказала баба Клава, немного успокоившись и принимая кружку. – Это для чего же?

– Для карпов, – сказал Буров.

– А карпы для чего?

– Для гусей, – сказал он.

Баба Клава посмотрела на него. Потом на меня.

– Он объяснит, – сказала я.

Буров объяснил. Коротко, четко, с логикой. Баба Клава слушала, кивала и ела пирог с капустой. К концу объяснения она кивала уже с таким видом, будто сама до этого додумалась.

– Умно, – сказала она. – А гуси-то пойдут?

– Не пойдут, – сказала я.

– Пойдут, – сказал Буров.

Мы посмотрели друг на друга через стол.

Баба Клава взяла второй пирог, на этот раз с яблоками, и с удовольствием устроилась поудобнее. Вид у нее был как у человека, который пришел по делу, дело обернулось лучше, чем ожидалось, и торопиться теперь решительно некуда.

За окном Антон прошел по двору с видом полного безразличия к стратегическим планам противника. Я убрала из головы баню. И настойку убрала. И то, какие у него руки, тоже убрала.

Почти.