Глава 18 Рая

Вечер был тихий и теплый.

Иван уехал в город еще днем, сказал, что старый шуруповерт окончательно умер и нужен новый. Я ему не поверила до конца: слишком подозрительно отводил глаза, слишком тщательно изучал ключи от машины, пока объяснял. Но отпустила с улыбкой и наказом не задерживаться.

Я поливала цветы у крыльца, когда услышала знакомый звук клаксона у калитки. Сердце екнуло раньше, чем я обернулась. Я уже знала – по этому звуку, по времени, по тому неприятному ощущению в солнечном сплетении, которое не обманывает.

Гриша.

Он вышел из машины нетвердой походкой. Даже с расстояния было видно красное лицо, мутный взгляд, улыбка человека, который решился на что-то и уже не отступит. От калитки до крыльца десять метров. Я успела поставить лейку, выпрямиться и принять то выражение лица, которое означает: разговора не будет.

Он не заметил.

– Раечка... – прогудел он, навалившись на калитку. – А я к тебе. Поговорить.

– Гриша, уже поздно. И ты пьян. Езжай домой.

– Да брось ты, – он уже открывал калитку, не спрашивая, не останавливаясь. – Я по-хорошему. Поговорим, и все.

Он вошел на участок, я от брезгливости сделала шаг назад. Перегар ударил в нос на расстоянии двух метров.

– Ты меня обидела, – в голосе было то пьяное страдание, которое люди путают с искренностью. – Шесть лет я к тебе ходил. Шесть лет, Рая. Цветы, клубника, все как положено. А ты – с первым же приезжим.

– Григорий, – произнесла его имя ровно, без злости, – уходи. Не надо этого разговора.

– Надо! – он повысил голос, и гуси в загоне заволновались. – Вся деревня уже говорит! Баба Клава, Никитич, все знают, что ты с генералом своим... – он запнулся, подбирая слово, и подобрал самое грязное из доступных: – Трахаешься!

– Следи за словами.

– А чего следить? – он сделал шаг ко мне, и я увидела в глазах то, что бывает у людей, когда алкоголь убирает последний тормоз. – Что, генерал лучше меня? Умнее? Богаче? Или просто пенсия у него жирнее, вот ты и решила устроиться?

– Гриша, уйди. По-хорошему прошу.

– По-хорошему, – он криво, некрасиво усмехнулся, потянулся и схватил меня за руку. – Думаешь, я не понимаю, что происходит? Думаешь, я слепой?

– Руку убери.

– Ломаться-то зачем? – дернул меня к себе. – Шлюха деревенская, если уж по правде. Всем даешь, а мне – нет?

Вот тут меня прорвало.

Я с размаху открытой ладонью ударила его по щеке, вложив в этот удар шесть лет его «по-хорошему», всю его клубнику с намеками, все эти приезды женатого человека с видом доброго дядюшки. Звук получился громкий. Антон за забором одобрительно загоготал.

– Пошел вон с моего участка, – сказала тихо и отчетливо. – Немедленно.

– Ах ты... – он схватил меня за плечи двумя руками и попытался притянуть к себе. – Думаешь, генерал тебя защитит? Да он старик! Нашла себе папика на пенсии – умно, ничего не скажешь! Только зачем тебе это, Рая? Ты же живая женщина, тебе живой мужик нужен, а не этот...

– Отпусти, – уперлась в его грудь руками. – Отпусти, скотина, или я тебе по яйцам врежу, будешь потом объяснять жене, откуда синяк.

Он не отпустил, потянулся к лицу с пьяной настойчивостью, от которой тошнит. Я успела заехать ему коленом в бедро, не туда, куда целилась, но чувствительно. Он охнул, я дернулась.

И в этот момент за забором взревел двигатель. Иван.

Он вышел из машины, я увидела его лицо: белое, жесткое, с таким выражением, которое я раньше только представляла и не хотела бы оказаться на пути.

– Руки убрал, – голос был тихий. Это было страшнее крика. – Быстро.

Гриша обернулся, все еще держа меня.

– О, явился, – в его голосе появился пьяный задор человека, которому терять уже нечего. – Защитничек. Слышь, генерал, иди отсюда. Это не твое дело. И она не твоя – что бы она тебе ни говорила.

– Последний раз, – Иван уже был у калитки. – Руки убрал.

– Да пошел ты! – Гриша выпустил меня и развернулся к нему. – Думаешь, купил ее своей пенсией? Думаешь, в деревню приехал, и все твое? Она здесь жила, пока ты еще своими солдатами командовал! Она моя была…

Он не договорил.

Иван коротко, точно, без замаха ударил его. Гриша отлетел назад и зацепился за штакетник забора. Я ожидала, что на этом все, но Гриша поднялся быстрее, чем я думала, и бросился обратно.

– Старик! – прохрипел Гриша, пытаясь держать Ивана. – Развалина на пенсии! Тебе правнуков нянчить, а ты тут в героя играешь!

Иван ничего не отвечал. Это было хуже любых слов. Я стояла секунды три в оцепенении, с бьющимся сердцем, потом метнулась к крыльцу. Ведро с водой. Полное, только что набрала для полива.

Я подошла и без предупреждения вылила на обоих.

– Хватит!!!

Они одновременно отскочили друг от друга, с одинаково ошарашенными лицами. Мокрые, тяжело дышащие, с видом людей, которых прервали на середине важного дела.

Гриша вытер лицо, сплюнул кровь. Посмотрел на меня, в глазах была уже не злость, а что-то мелкое, некрасивое, что появляется у людей, когда они понимают, что проиграли, и злятся именно на это.

– Да пошли вы, – сказал он хрипло. – Оба. Нашли друг друга – ну и ладно. Старый хрен и баба с гусями. К черту!

– Гриша, – сказала спокойно, – у тебя жена. Езжай к ней. И больше не приезжай сюда, ни с клубникой, ни без.

Он смотрел на меня секунду. Потом что-то в нем осело, как оседает пьяная удаль, когда кончается воздух для нее. Пошел к машине, дверь хлопнула. Двигатель взревел, пыль поднялась и осела.

Я обернулась к Ивану. Разбитая губа, свежая красная ссадина на скуле. Рубашка мокрая, стоит прямо, дышит ровно, смотрит на меня.

– Ты в порядке?

– В порядке.

– Он тебя не сильно...

– Нет, – он шагнул ко мне и взял меня за плечи, осторожно, не так, как Гриша. Совсем не так. – Ты как?

– Я бы и сама справилась. Но... спасибо. Мой герой.

Он скривился от слова «герой» или от разбитой губы, непонятно. Встала на цыпочки и поцеловала его, сначала осторожно, потом уже вложив страсть. Он ответил, обхватил за талию, прижал, и в этом объятии было все: злость, облегчение и что-то еще, для чего у нас с ним никогда не хватало нужных слов.

– Мой генерал, – прошептала я ему в губы. – Большой, ревнивый, драчливый генерал...

– Я не ревнивый.

– Конечно.

– Я просто...

– Ревнивый, – повторила я и поцеловала его еще раз.

– Ох, батюшки-светы!

Мы отстранились друг от друга. Баба Клава стояла у калитки с авоськой, с круглыми глазами и с таким лицом, какое бывает у человека, который шел по делу, а попал на премьеру.

– Это Гришка был? – она прижала авоську к груди. – Паразит! Я все видела из-за забора! Как он к тебе полез, как Иван Миронович ему… и правильно! Мужик должен защищать свою женщину!

– Клавдия Петровна... – начала я.

– Да ладно, ладно. Все уже и так ясно. Вы вот мне скажите – свадьба-то когда? Меня позовете? Я каравай испеку, огурчиков соленых принесу, у меня как раз трехлитровая банка стоит с прошлого года, ядреные – закачаетесь!

Я почувствовала, как Иван рядом напрягся.

– Позовем, Клавдия Петровна, – сказал он. – Обязательно позовем.

Баба Клава просияла так, что показалось, в деревне стало светлее. Постояла еще немного на случай продолжения, потом с достоинством удалилась, бормоча что-то про «наконец-то» и «а я говорила».

– Ты серьезно? Про позовем?

Он провел пальцем по моей щеке.

– Я серьезно про многое, Раиса Захаровна.

– Иван Миронович.

– Что?

– У тебя губа разбита.

– Знаю.

– Пойдем в дом. Я тебе йодом помажу.

– И не только? – он чуть приподнял бровь.

– И не только, – согласилась.

Он легко, без предупреждения поднял меня на руки, я охнула.

– Ты раненый! Поставь! Надорвешься!

– Для тебя я всегда в форме, гражданочка.

Мы зашли в дом. За забором Антон прошел по двору с видом гуся, который с самого начала знал, чем это кончится, и теперь просто живет дальше.