Глава 13 Буров

Стоял у окна и смотрел, как к Раисе приехал какой-то хмырь на модной иномарке и просигналил.

Высокий, мордастый, с корзиной клубники, как будто собрался на ярмарку невест. Улыбался так, будто весь участок уже его. А она была в новом белом сарафане, который обтягивал ее так, что у меня в голове что-то коротнуло.

Нарядилась. Для него?

Руки дрожали, уронил молоток уже второй раз за пять минут, гвоздь улетел в траву. Я, генерал, который тридцать лет держал границу, сейчас не мог забить обычный гвоздь, потому что в голове крутилось одно: этот тип сейчас останется наедине с этой женщиной, и что там они будут делать, можно будет только догадываться.

– Да что ж такое... – выругался тихо.

Я себя не узнавал, сердце колотилось, как перед штурмом, в груди жгло, как бы не инфаркт или инсульт, но это была ревность. Всегда считал, что ревность – это для слабаков. Оказалось – для меня тоже. Все валилось из рук, даже пруд свой забыл. Пошел к забору, потом вернулся, потом снова пошел. В конце концов плюнул на все и направился к ее калитке с доской в руках.

Когда я вошел, этот хмырь как раз держал ее руку и заливал:

– Раечка, ну что ты ломаешься? Давай я сегодня вечером приеду, баньку истопим, посидим по-человечески...

По-человечески? Почувствовал, как внутри все закипает.

– Добрый день, – произнес максимально холодно. – Не помешал?

Хмырь обернулся, окинул меня взглядом и протянул руку:

– О, новый сосед! Здорово, брат! Григорий.

Я даже не посмотрел на его ладонь.

– Буров, – бросил коротко.

Повисла тяжелая пауза, я смотрел только на Раису. На ее сарафан, на румянец на щеках. На тарелку с пирогом, который, я был уверен, она пекла не для этого клубничного ухажера. Григорий, видимо, почувствовал напряжение, допил чай и поднялся.

– Ладно, Раечка, не буду мешать. Я вечером позвоню, да?

– Не надо, Гриш, – тихо, но твердо ответила она. – Не звони.

Как только калитка за ним закрылась, я шагнул внутрь летней кухни и плотно закрыл за собой дверь.

– Значит, вот как, – сказал низким голосом, убирая доску в сторону. – Пироги печешь. Сарафан новый. Для него?

Женщина встала, глаза горели.

– Для тебя, дурак.

Это слово «дурак» меня добило. Схватил ее за талию, прижал к себе и поцеловал. Жестко, с голодом, так, будто боялся, что она исчезнет.

Раиса ответила сразу, вцепившись мне в плечи. Ее губы были горячими, сладкими от яблочного пирога. Я зарычал ей в рот, поднял ее на стол одним движением. Тарелки звякнули, одна упала на пол и разбилась, мы даже не посмотрели.

– Иван... – выдохнула она.

Я задрал подол ее белого сарафана до талии, трусики были уже мокрые. Я сорвал их одним движением, встал между ее ног и впился поцелуем в шею, потом ниже, в грудь, которую наконец-то смог ощутить по-настоящему. Полная, тяжелая, идеальная в моей ладони.

Руки тряслись от желания. Я расстегнул ремень, спустил брюки, освободил член, который стоял как у двадцатилетнего курсанта на дембеле, и вошел в нее одним мощным толчком.

– Ох, черт... – вырвалось у меня.

Рая была горячей, тесной, влажной, она обхватила меня ногами, выгнулась. Я начал глубоко, сильно, яростно двигаться. Стол скрипел и двигался под нами. Еще одна кружка упала, но мы не останавливались.

– Сильнее... – простонала она мне в ухо. – Сильнее… м-м-м…

Взял ее за бедра и дал ей то, что она просила. Каждый толчок был как удар. Я чувствовал, как Рая сжимается вокруг меня, как ее ногти впиваются мне в спину. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Я думал, что после пятидесяти такого уже не бывает.

Оказалось – еще как бывает.

Поцелуи были жадными, мокрыми, почти злыми, как у голодных зверей. Я кусал ее губу, она – мою. Грудь Раисы подпрыгивала в такт нашим движениям. Я наклонился, укусил сосок через ткань сарафана, она вскрикнула, сжалась вокруг меня особенно сильно.

– Раиса... черт... – я уже не контролировал себя.

Она кончила первой. Резко, сильно, выгнувшись дугой и зажмурившись. Я почувствовал, как она пульсирует вокруг меня, и это меня добило. Я вонзился в нее до конца и кончил так мощно, что в глазах потемнело. Горячие волны прокатились по всему телу. Я рычал ей в шею, прижимая к себе так, будто хотел слиться с ней навсегда.

Мы тяжело дышали, я все еще был внутри нее, ноги дрожали.

Потом я осторожно отстранился, Рая смотрела на меня, сарафан был задран, волосы растрепаны, губы распухшие. Красивее женщины я в жизни не видел.

– Это... просто физиология, – хрипло сказал, гладя ее по спине.

– Конечно, – прошептала она и тихо засмеялась. – Только гормоны... всплеск эмоций.

Мы еще минуту находились в такой позе, приходя в себя. А потом услышали знакомый бодрый голос за дверью:

– Раечка! Ты дома? Я тебе огурчиков свежих принесла! Ты мне давала, вот сейчас мои подоспели.

Баба Клава.

Мы вскочили, как два курсанта, которых застукал командир. Я быстро застегнул брюки, заправил рубашку. Рая одернула сарафан, пригладила волосы, но щеки были пунцовыми, а на шее уже проступал след от моего поцелуя.

Успели сесть за стол, я схватил кружку с остывшим чаем. Рая поставила передо мной кусок пирога, быстро заправила волосы за ухо, дверь открылась.

Баба Клава вошла и замерла на пороге. Ее взгляд метнулся от меня к Рае, от разбитой тарелки на полу к моему помятому виду.

– Ох, батюшки-светы... – протянула она, прижимая авоську с огурцами к груди. – А я-то думаю, чего это у вас так тихо... А тут, оказывается… чай пьете.

Она сделала паузу, явно наслаждаясь моментом.

– Чай, значит. Понятно. А почему у Ивана Мироновича рубашка криво заправлена, а у тебя, Раечка, на шее... цветочек такой интересный расцвел?

Я подавился чаем. Рая покраснела еще сильнее, но нашлась:

– Клавдия Петровна, это... комар укусил.

– Комар, – повторила баба Клава скептически. – Большой, видать. Генеральских размеров.

Она водрузила огурцы на стол и села, явно не собираясь уходить.

– Ну что ж, давайте чаю попьем. А то я вижу, у вас тут... Порядок наводили? Стол даже сдвинули, молодцы. А посуда, так она на счастье бьется.

Я посмотрел на Раю. Она смотрела на меня. В ее глазах плясали чертики. А я думал только об одном: как бы поскорее избавиться от бабы Клавы и повторить все это. Потому что «просто физиология» уже звучало как очень плохая шутка.

– Клавдия Петровна, – сказал я максимально серьезно, – а вы давно огурцы солите? Есть любимый рецепт? Дадите попробовать?

Баба Клава расцвела и начала рассказывать. Я слушал вполуха, держа под столом руку Раи. И улыбался. Впервые за много лет – по-настоящему, как мальчишка, улыбался.