Глава 12 Рая

Утро после букета было подозрительно хорошим.

Я стояла у окна с кружкой кофе и улыбалась как дура. Полевые цветы в банке из-под варенья выглядели так мило и по-деревенски, что хотелось их сфотографировать и отправить Веронике с подписью: «генерал оттаивает».

– Раечка, – сказала я своему отражению в стекле, – ты серьезно? Один букет – и уже хвост трубой? Шесть лет держалась, а тут какой-то сосед с молотком и колючей проволокой – и все, растаяла?

Но тело помнило вчерашний дождь и тот поцелуй. А фантазии, которые мучили ночью, вообще отказывались уходить. Я даже пирог с яблоками поставила в духовку. Специально для него. Хотя себе самой говорила, что «просто захотелось печь».

К обеду я уже была при полном параде. Новый белый сарафан в мелкий синий цветочек, который купила еще весной и все не решалась надеть: «а вдруг не по возрасту?». Накрасила ресницы, немного румян, яркая помада. Посмотрела в зеркало и фыркнула:

– Ну ты и дура, Раечка. Генерал, наверное, даже не заметит. А если заметит, то решит, что ты специально.

И в этот самый момент у калитки раздался знакомый бодрый сигнал автомобиля. Гриша Соломин. Я замерла с полотенцем в руках. Вот только его мне сейчас и не хватало.

Вышла на крыльцо, мужчина вошел на участок с широкой улыбкой и корзиной, полной клубники и ранних яблок. Высокий, плечистый, с вечной трехдневной щетиной и взглядом человека, который точно знает, что он здесь желанный гость.

– Раечка! Солнышко мое! – прогудел он, подходя. – А я тебе тут гостинцев привез. Смотри, какая клубника – пальчики оближешь!

Улыбнулась автоматически, так сказать, по старой привычке. Не первый раз он приезжал вот так – с улыбкой, с подарками, с намеками. И все это время я держала дистанцию. Но сегодня... сегодня я была не в форме для обороны.

– Гриш, привет. Проходи... – сказала я и тут же мысленно дала себе подзатыльник. Зачем приглашаешь, идиотка?

Но он уже шел к летней кухне, как к себе домой.

– Ого, да у тебя пирогом пахнет! Яблочным? Мой любимый!

– Свежий, – кивнула и поставила чайник. – Только из духовки.

Пока резала пирог, чувствовала себя предательницей. Этот пирог я пекла для Бурова. А теперь кормила им Гришу. Сарафан новый – для Бурова. Макияж – для Бурова. А Гриша сидел за столом, ел и смотрел на меня так, будто все это было в его честь.

– Раечка, ты сегодня особенно хороша, – сказал он с набитым ртом. – Прямо светишься. Для кого принарядилась, а? Неужели меня ждала?

Я чуть не поперхнулась. Гриша, конечно, был мужчиной видным, но имел два недостатка: жену и детей.

– Для себя, Гриш. Лето же.

Он хмыкнул и подмигнул:

– Ну-ну. Я вот думаю... может, хватит уже в прятки играть? Жена у меня, сама знаешь, как оно... но к тебе я по-настоящему.

Я поставила перед ним тарелку с большим куском пирога и села напротив. В голове крутилось: «Вот оно, старое болото. Удобно, привычно, без обязательств». А сердце уже тянулось к забору, где сейчас, наверное, ходил туда-сюда генерал с каменным лицом.

И как по заказу в калитке появился Иван Миронович. Он шел с видом человека, который «просто проходил мимо». В руках какая-то доска, якобы по делу. Но взгляд, которым он окинул летнюю кухню через открытую дверь, был тяжелее, чем вся его колючая проволока.

Гриша как раз в этот момент накрыл мою руку своей ладонью и сказал громко и душевно:

– Раечка, ну что ты ломаешься? Давай я сегодня вечером приеду, баньку истопим, посидим по-человечески...

Я выдернула руку, Буров уже стоял в дверях, лицо такое, будто границу перешли.

– Добрый день, – произнес он ледяным тоном. – Не помешал?

Гриша обернулся, оценил Бурова с ног до головы и широко улыбнулся:

– О, новый сосед! Здорово! Григорий.

Иван даже не посмотрел на протянутую руку.

– Буров, – коротко бросил он. Глаза были прикованы ко мне. К моему белому сарафану. К тарелке с пирогом. К Грише, который сидел как у себя дома. Повисла очень нехорошая тишина.

– Иван Миронович, – сказала я как можно спокойнее, – вы по делу или просто так?

– По делу, – процедил он. – Забор. Опять. Ваши гуси.

Гриша заржал:

– О, так вы уже познакомились! Вот молодец сосед, порядок любит.

Буров посмотрел на Гришу так, будто тот был особо наглым нарушителем государственной границы. Потом перевел взгляд на меня, в глазах было все: и вчерашний поцелуй, и сегодняшний букет, и то, что я сижу тут в новом сарафане и кормлю пирогом другого мужика.

Мне вдруг стало смешно. И жарко одновременно. Гриша, почувствовав напряжение, допил чай и поднялся.

– Ладно, Раечка, не буду мешать. Я вечером позвоню, да?

– Не надо, Гриш, – сказала тихо, но твердо. – Не звони.

Он кивнул, хотя улыбка слегка потухла, и ушел, бросив на Бурова оценивающий взгляд. Как только калитка закрылась, Иван шагнул внутрь летней кухни и закрыл за собой дверь.

– Значит, вот как, – сказал он низко. – Пироги печешь. Сарафан новый. Губы накрасила. Для него?

– Для тебя, дурак, – встала, сердце колотилось. Он моргнул. Видимо, такого ответа не ожидал.

– Для меня? А этот... Гриша... сидит тут как хозяин, руку тебе лапает...

– Ревнуешь, товарищ генерал? – сделала шаг ближе, голос предательски дрогнул.

– Я не ревную, – рявкнул он. – Я... анализирую ситуацию.

– Ну и как, проанализировал? – подошла почти вплотную. От него пахло деревом, потом и тем самым мужским запахом, от которого ночью мне было не заснуть.

Иван жестко схватил меня за талию, как вчера под дождем.

– Гражданочка, ты меня с ума сведешь, – выдохнул и поцеловал.

Не так, как вчера, сегодня было злее, глубже, с отчаянием. Его руки сразу полезли под подол сарафана, сжали бедра. Я вцепилась ему в плечи, ответила так, простонав, прижимаясь плотнее.

Мы целовались посреди летней кухни, как два голодных, которые наконец дорвались до еды. Его ладонь скользнула выше, коснулась трусиков, я громче застонала ему в рот. Иван оторвался первым, тяжело дыша, прижался лбом к моему лбу.

– Это... просто физиология, – хрипло сказал он.

– Конечно, – выдохнула, хотя уже понимала, что вру. – Только лето, жара. Гормоны. Ничего серьезного.

Он посмотрел мне в глаза. Долго. Тяжело.

– Ничего серьезного, – повторил он, будто пытаясь убедить самого себя.

А потом снова поцеловал – еще жарче. Я думала, что после шести лет одиночества я не буду так реагировать на мужчину и мужчины меня уже ничем не удивят. Оказалось – еще как удивят. Особенно если это генерал в отставке, который ревнует, как пацан, и целует так, будто завтра война.

И где-то на краю сознания мелькнула мысль: «Раечка, ты влипла. По самые уши». Но сарафан уже был задран, а думать совершенно не хотелось.