В пятницу Абрамов и Агафонов встретились с осунувшимся и похудевшим на казенных харчах мошенником.

— Как желаете отныне именоваться, господин Мицуко Орояма? — с нескрываемой издевкой спросил Агафонов.

— Фамилия моя будет Дамбаев, — торжественно ответил мошенник. — Отчество — Дугарович. Имя — Аркадий.

— Ну уж нет! — запротестовал Иван. — Выбери другое имя. Аркадием моего брата зовут, а я не хочу, чтобы ты имел с ним что-то общее.

— Как будет угодно господину офицеру! — охотно согласился Мицуко. — Меня будут звать Андрей. Я родился в 1951 году в городе Улан-Удэ. Если вас не устраивают мои новые анкетные данные, продиктуйте другие. Я их мигом наизусть выучу.

— Ты себе один год накинул? — спросил Агафонов, посмотрев в свои записи. — Зачем тебе быть старше, чем ты есть?

— В вашей темнице мне один день за три должен идти, вот я и постарел раньше времени.

— Ну что же, гражданин Дамбаев, до понедельника! На следующей неделе мы тебя освободим и ты поедешь в областную психиатрическую больницу для проведения стационарной экспертизы.

— Ничего не понимаю! Что за беспредел! — возмутился Мицуко. — У меня сегодня срок содержания заканчивается. Почему меня нельзя сейчас освободить?

— Мы должны подготовить тебе новые документы. Без справки об установлении личности ты отсюда не выйдешь.

— А завтра?

— Завтра мы не работаем. Завтра суббота, выходной день.

— Ей-богу, не пойму, вам-то что плохого я сделал? Могли бы завтра освободить. Ладно, черт с ним! Отсижу еще двое суток, не облезу.

Мицуко расписался в бланке подачи заявления на выдачу справки об установлении личности, вздохнул, с грустью посмотрел на зарешеченное окно и сказал:

— За грехи наши тяжкие Господь Бог наказал нас ожиданием. Мы всю жизнь вынуждены ждать. Мы ждем автобус на остановке, ждем встречу с любимой женщиной, ждем зарплату, праздник, веселую попойку с друзьями. Мы ждем, ждем, а жизнь между тем проходит. Минуты превращаются в часы, а часы — в сутки. Но ожидание ожиданию рознь! Нет большей муки, чем ждать минуты освобождения. Казалось бы, вот она, свобода, а нет! Близок локоть, да не укусишь. Посиди еще, дружок, соблюди формальности, покорми блох и бельевых вшей, пока товарищи милиционеры будут наслаждаться отдыхом в кругу своей семьи.

— Мицуко, мы скоро расстанемся. Скажи, какое у тебя образование? Высшее гуманитарное?

— Я окончил факультет русского языка и литературы в городе Осака.

— Мог бы и не кривляться напоследок, — хмыкнул Агафонов и первым вышел из кабинета.

По пути на КПП он сказал:

— Жаль, что Мицуко не на нашей стороне. Из него вышел бы толковый работник.

— Серега, о чем ты говоришь! — возмутился Абрамов. — Он мошенник и убийца! Если бы сейчас был 1937 год, я бы лично написал заключение расследования, что он является японским шпионом, и отправил бы его в расстрельный подвал. Если бы не наши дебильные законы, он бы сейчас не философствовал, а сидел бы, понурив голову, в ожидании тюремного срока.

Перед ними на плацу два иссиня-черных грача прохаживались по асфальту с важностью коронованных особ. Апрель вступал в свои права. В Сибири наконец-то наступала весна. Стало тепло. Появились лужи.

В понедельник, около одиннадцати часов дня, Абрамов и Агафонов приехали в специальный приемник-распределитель. Дежурная часть у СРП и ИВС была одна. Конвойный милиционер привел Мицуко. Дежурный по изолятору выдал ему справку об установлении личности и вернул изъятые при личном обыске вещи. Мицуко вставил шнурки в ботинки, надел очки, подумал и спрятал их в карман.

— Распишитесь, что вы получили задержанного, — сказал дежурный по ИВС.

— Не буду! — ответил Агафонов. — Гражданин Дамбаев — свободный человек. Мы приехали за ним, чтобы проводить его до городского УВД, а то он, не ровен час, заблудится в незнакомом городе.

— Ура! — воскликнул Мицуко и процитировал свой вариант последнего четверостишия стихотворения Пушкина «Во глубине сибирских руд…»

Оковы тяжкие падут,

Темницы рухнут — и свобода

ас примет радостно у входа,

И братья чарку поднесут!

— Пошли, поэт! — скомандовал Агафонов. — У нас еще дел полно.

Когда они вышли из здания ИВС, в глаза им светило яркое солнце. Небо было безоблачным, дул легкий весенний ветерок. Мицуко остановился посреди плаца, раскинул руки в стороны и воскликнул:

— Вот оно, великое и негасимое солнце свободы! Вот он, миг, ради которого стоит жить!

Из КПП выглянул дежурный милиционер.

— Мужики, что за пантомима? Идите на улицу и там свои представления устраивайте.

Агафонов, Абрамов и Мицуко вышли за огороженную высоким забором территорию ИВС. Милиционеры остановились, высматривая свой автомобиль: пока их не было, водитель переставил машину на стоянке. К ним из-за гаражей быстрым шагом направился мужчина в демисезонной темной куртке и с большой спортивной сумкой через плечо.

— Ба, да это гражданин Журавлев! — опознал незнакомца Мицуко. — Товарищи офицеры! Я сейчас свободный советский гражданин. Будьте любезны избавить меня от нытья этого хлюпика. Сейчас же начнет стонать, свои деньги назад клянчить.

Что-то во внешнем виде Журавлева насторожило Агафонова, но что именно, он не успел рассмотреть, так как солнце светило ему в глаза.

А Журавлев на ходу ловко выхватил из расстегнутой сумки обрез двуствольного охотничьего ружья, одним движением сбросил сумку на землю, сделал последний шаг к группе мужчин, вскинул обрез и с расстояния чуть больше метра выстрелил прямо в грудь Мицуко. Нападение было таким неожиданным, что в первое мгновение милиционеры не успели на него среагировать. Раздался щелчок. Журавлев взвел второй курок обреза. На новую угрозу первым среагировал бывший спортсмен Абрамов. Он кинулся вперед и левой рукой направил стволы обреза в землю. Грянул новый выстрел. Заряд дроби из обреза кучно вошел в асфальт возле ног Мицуко, но одна дробинка отклонилась от курса, попала в камушек, раздробила его и срикошетила в ногу Агафонову. Журавлев отбросил обрез в сторону, сунул руку за пазуху. Времени на размышления и оценку обстановки у Абрамова не было. Мощным ударом кулака в лицо он сбил Журавлева с ног, откинул носком ботинка обрез в сторону КПП и только тогда обернулся назад: Агафонов, опустившись на колени, ощупывал кровоточащую рану на голени левой ноги. Мицуко стоял, прижав ладони к животу. Заряд дроби с близкого расстояния пробил ему брюшину и остался внутри туловища, разворотив внутренние органы. Между пальцев Мицуко проступила кровь, перемешанная с выползающими наружу внутренностями. Монгол пару секунд с удивлением смотрел, как вместе с кровью из него вытекает жизнь, потом поднял ладони перед собой, словно собирался сделать омовение перед молитвой. Абрамов неподвижно наблюдал за его действиями. Мицуко посмотрел на него мутнеющим на глазах взглядом, усмехнулся в последний раз в жизни и сказал:

— Это карма, Ваня! От судьбы не убежишь!

Абрамов успел подхватить тело Мицуко до того, как тот упал, уложил раненого на асфальт и шагнул к Агафонову.

— Серега, что с тобой? — спросил он.

— Как будто шилом голень проткнули. Кровь идет, а так вроде бы ничего, все в порядке.

Из помещения КПП выбежали дежурные милиционеры, сообщили, что они уже вызвали «Скорую помощь» и оперативную группу из городского УВД. Врачи приехали быстро. Мицуко Орояма в реанимационных мероприятиях не нуждался. Он умер на мокром асфальте рядом с автостоянкой под ласковым ярким солнцем свободы, лучами которого успел насладиться в этот день совсем немного, не более шести минут.

Врача «Скорой помощи» встревожило состояние Журавлева.

— У него опасное сотрясение мозга, — сказал он. — Его нужно срочно доставить в больницу.

— Да пусть он сдохнет, падла! — взревел на всю округу Абрамов. — Пускай валяется здесь! Бросьте его, к чертовой матери! Посмотрите, что с моим другом. Он ранен!

— Вашего коллегу мы уже осмотрели, — ответил врач. — У него проникающее дробовое ранение голени. В больнице ему вытащат дробинку из ноги, и он сможет самостоятельно дойти до дома, а вот этот гражданин…

— Ваня! — окликнул Абрамова сидящий на земле Агафонов. — Со мной все в порядке. Поезжай с медиками в больницу, чтобы Журавлев не сбежал, когда придет в себя. Я дождусь оперативную группу и пошлю тебе сменщика. Не забудь позвонить и сообщить, в какую больницу вы поедете.

Журавлев неожиданно пришел в себя, вырвался из рук санитара и на коленях подполз к телу Мицуко.

— Ну что, профессор, поправил я тебе карму или нет? — прохрипел он и вновь потерял сознание.

Абрамов посмотрел на коллегу. Агафонов сидел на асфальте. Брючина левой ноги у него была разрезана до колена, голень забинтована. Рядом с ним, лицом к небу, лежало безжизненное тело Мицуко Ороямы. Санитар и врач укладывали находившегося без сознания Журавлева на носилки.

«Напиться сегодня, что ли?» — подумал Иван и пошел занимать свое место в салоне «Скорой помощи»…

Расследование происшествия около ИВС началось в тот же день. Прокуроров интересовал один вопрос: не превысили ли свои должностные полномочия сотрудники милиции? После проверки журнала «прибывших-убывших» в ИВС прокуроры выяснили, что гражданин Дабмаев не являлся задержанным, следовательно, за его жизнь и здоровье сотрудники милиции ответственности не несли. При задержании Журавлева Абрамов действовал в пределах необходимой обороны. Причиненный им вред здоровью преступника признали вынужденным и обоснованным.

— Вот так-то, Ваня! — сказал Богомольцев, ознакомившись с заключением прокурорской проверки. — Если бы Агафонов расписался в журнале, то помотали бы вы сейчас сопли на кулак, все грехи бы на вас свесили.

— Ничего не пойму! — поразился Абрамов. — Получается, если бы Мицуко был задержанным и мы конвоировали его, то я должен был грудью его защитить от Журавлева?

— Получается, что так! Закон есть закон.

— Ничего бы я не успел сделать! — заверил Абрамов. — Все произошло внезапно. Я понял, что в руках у Журавлева обрез, только тогда, когда он выстрелил первый раз. Кстати, мне никто не хочет спасибо сказать, что я не дал ему второй раз прицельно выстрелить? Он ведь мог и меня, и Агафонова уложить. Мог в окно КПП попасть.

— Грамоту получишь, когда все закончится. На большее не рассчитывай.

Следствие по делу Журавлева установило следующее.

После приезда из Новокузнецка Журавлев встретился с Пшеничниковым и честно рассказал ему о том, что был вынужден разоблачить Мицуко Орояму и чем все закончилось. Пшеничников был в ярости, обозвал Журавлева последними словами и разорвал с ним отношения. Через три дня, когда Журавлев возвращался с работы, его около дома избили двое незнакомых мужчин. Он решил, что это месть Пшеничникова, но заявлять о нападении не стал. Из волейбольной команды Журавлева изгнали, высказав напоследок все, что о нем думают: он ведь всех без денег оставил! Последний шанс хоть что-то вернуть упустил! После приезда из Новокузнецка у Журавлева стали портиться отношения с родителями. Отец, узнав, как было дело в Новокузнецке, обозвал сына идиотом и безмозглым червяком. «Если своего ума нет, хоть бы друга послушался!» — сказал он. Устав от всеобщего осуждения, Журавлев решил обратиться за помощью и советом к единственному человеку, который мог его понять и пожалеть — к двоюродной сестре Маше. Получилось же так, что хуже не придумаешь. Он дождался момента, когда муж Маши уедет на строительство трассы, и пошел к ней мириться. По дороге выпил для храбрости, немного опьянел. Сестра отказалась с ним разговаривать. Даже дверь открывать не стала. Журавлев разозлился, стал стучать кулаками по двери, требовать, чтобы Маша впустила его и выслушала. Соседка по площадке вызвала милицию. Наряд скрутил разбушевавшегося инженера и поместил его в медицинский вытрезвитель. Из вытрезвителя на работу Журавлеву направили сообщение, что их сотрудник в пьяном виде устроил дебош в общественном месте. Журавлева после сообщения из милиции лишили квартальной премии и отпуска в летнее время. Начальник отдела, присмотревшись к замкнувшемуся в себе инженеру, вызвал Журавлева и посоветовал взять отпуск без содержания на неделю. «Если через неделю ты не начнешь работать с полной отдачей, как раньше, то поищи себе другое место работы, — сказал он. — Мне сотрудники, которые вместо работы думают целый день о чем-то своем, не нужны». Журавлев взял отпуск, начал выпивать. Случайно встретился с давней знакомой и напросился к ней в гости. Знакомая охотно оставила Журавлева на ночь, но у них ничего не получилось. От перенесенного стресса и депрессивного состояния Журавлев как мужчина оказался несостоятелен, что было для него новым ударом.

В пятницу к нему домой позвонил пьяный Пшеничников и сказал, что Мицуко Орояму освободят из ИВС в понедельник.

«Ты же этого добивался, ублюдок? — спросил Пшеничников. — Сходи, поздравь его с освобождением. Он тебе про карму расскажет».

«Не расскажет!» — решил Журавлев.

Несколько лет назад соседка принесла отцу Журавлева охотничье ружье и патроны, оставшиеся от умершего мужа. Отец спрятал ружье в кладовку и забыл о нем. В субботу, пока родители ходили по магазинам, Журавлев достал ружье, разобрал его и унес в гараж, где был верстак. Плотно закрыв за собой двери, он отпилил приклад и стволы у ружья. В понедельник зарядил обрез двумя патронами с крупной дробью и пошел совершать месть. После часа ожидания он увидел выходящих из КПП мужчин и двинулся им навстречу…

Судебно-психиатрическая экспертиза признала Журавлева вменяемым, способным контролировать свои действия и отвечать за них. Областной суд путем сложения наказаний приговорил его к десяти годам лишения свободы.

Происшествие у КПП ИВС нашло свое отражение в личном деле Агафонова. Его служебную характеристику дополнили всего одним предложением, зато каким! «Тов. Агафонов получил огнестрельное ранение при задержании особо опасного вооруженного преступника».

Человека, вошедшего в историю криминалистики под именем Мицуко Орояма, похоронили на спецучастке городского кладбища, отведенном для захоронения бомжей и невостребованных родственниками трупов. Вместо надгробия ему в изголовье могилы воткнули табличку с порядковым номером захоронения.

По иронии судьбы Сайнаара Николаева была похоронена в соседнем ряду, с такой же безликой табличкой над могилой.