Абрамов и Сизиков вернулись после Дня милиции. О работе, проделанной в командировке, отчитывался Абрамов.

— Прямо с вокзала мы заехали в городское управление милиции Улан-Удэ. Приняли нас очень хорошо: обеспечили транспортом, прикрепили к нам двух местных оперативников. Поиск тети Вали мы начали с детдома. Вызвали на работу заведующую детдомом, подняли картотеку на бывших воспитанников и сотрудников. Гомбоев и Николаева действительно воспитывались в этом детдоме, тут Гомбоев ни слова не соврал. Тетя Валя в этом году вышла на пенсию. Мы поехали к ней домой. Дверь никто не открывал. Соседи сказали, что не видели ее уже несколько дней. Местные ребята вышибли дверь. Мы вошли, стали осматривать комнаты и нашли ее, задушенную подушкой, в спальне. Труп выглядел ужасно: почернел, стал разлагаться. Убийца открыл в спальне форточку, чтобы трупный запах не дошел до соседей раньше времени, но толку от нее к нашему приезду было уже мало. В квартире порядок нарушен не был, замки целые. Судя по всему, тетя Валя сама впустила убийцу, оставила его на ночь у себя. Как только она легла, он вошел к ней в спальню, выдернул подушку у нее из-под головы и задушил ее. В морге эксперт обнаружил под ногтями у тети Вали частички обработанной свиной кожи. Потерпевшая пыталась сопротивляться, но преступник был в перчатках, так что она ему руки не поцарапала. Соседи никого подозрительного в последние дни у тети Вали не видели.

— Если у нее был гость, то на кухне могли остаться остатки ужина, — предположил Агафонов. — Отпечатков зубов на объедках нет?

— Старушка была аккуратисткой. После ужина посуду помыла, мусор выбросила. Бурятские эксперты-криминалисты обработали всю квартиру порошком. Все отпечатки пальцев принадлежат только потерпевшей. Вскрытие тоже мало что дало. При осмотре квартиры мы обнаружили в фарфоровой сахарнице деньги в сумме 76 рублей. Если бы старушку убили с целью ограбления, то эти деньги преступник наверняка бы обнаружил и забрал. Ее убили без явного мотива. Примерная дата наступления смерти потерпевшей — 26–27 октября.

— Мицуко от нас выехал в ночь с 20 на 21 октября. У него было время, чтобы доехать до Омска, сбросить багаж и рвануть в Улан-Удэ. Что сказать, наш профессор времени зря терять не стал! В Улан-Удэ он одним махом обрубил ниточку, которая могла привести к нему.

— И все же мы приехали не с пустыми руками! — сказал Абрамов и выложил на стол несколько групповых фотографий, три из которых пожелтели от времени. — Я нашел семейный альбом тети Вали. Жизненный опыт говорит, что женщина ее возраста просто обязана иметь альбом с дорогими сердцу фотографиями. Сизиков бы не догадался об альбоме. Он молод, а я знаю, что женщины в годах любят ностальгировать о днях минувших.

— Ты хочешь, чтобы я тебя похвалил за проявленную оперативную смекалку?

— Нет, конечно! Но Сизиков бы не догадался поискать альбом, а я его нашел. Смотри! Эта фотография из детдома. Никого не узнаешь?

На групповом фотоснимке школьники выстроены в три ряда. В центре первого ряда сидели четыре женщины. Дети по возрасту были примерно восьмиклассниками. Половина школьников — с восточными чертами лица.

— Вот эта девочка тебе никого не напоминает? — спросил Абрамов. — Это наша гейша в детском доме. Ничего особенного, правда? Вот эта девочка и вот эта гораздо симпатичнее ее. Теперь посмотри на этот снимок. Тут никого не узнаешь?

— Гомбоев! — ткнул пальцем в фотографию Агафонов. — Это ведь он?

— Точно, он! Вот эта женщина на снимке с гейшей — тетя Валя. Теперь посмотри еще на одну фотографию.

На пожелтевшем от времени снимке дети в разномастной одежде стояли в два ряда. В нижнем ряду сидели две женщины, одна из них — тетя Валя. На обратной стороне фотографии женским почерком было написано: «Челябинск, 1967 год».

— Кого я здесь должен найти? — спросил Агафонов.

Вместо ответа Абрамов выложил перед ним еще семь аналогичных фотографий, сделанных с интервалом в один год в одном и том же месте, судя по всему, в пионерской комнате какого-то детского учреждения. Последняя фотография была датирована 1969 годом.

— Тетя Валя до Улан-Удэ работала в нескольких местах в Челябинске. Я привез выписку из ее трудовой книжки. С 1961 года она работала в челябинском детском санатории для восстановительного лечения детей, больных туберкулезом. В 1969 году уволилась с работы, переехала жить в Улан-Удэ и пошла работать нянечкой в детский дом. Я показывал фоторобот Мицуко Ороямы воспитателям и руководству детдома. Они в один голос заявили, что воспитанника с такой внешностью у них не было. Знаешь, что мне сказала заместитель заведующей детдомом? В жизни не догадаешься! Она сказала, что человек на созданном нашими криминалистами фотороботе похож на японца. Если бы у них был воспитанник с такой специфической внешностью, то она бы его наверняка запомнила.

— Эта женщина японцев когда-нибудь видела? — с насмешкой спросил Агафонов.

— В том-то и дело, что видела! — ответил Абрамов. — Отец ее был помощником коменданта лагеря для военнопленных японцев. Она говорит, что каждый день их видела, когда к отцу на работу за хлебом приходила.

— Ваня, ты мне голову не дури и сам по ложному пути не направляйся. Мы однозначно установили, что Мицуко — не японец. Не может японец именовать себя женским именем, не может!

— Разве я тебе сказал, что он японец? — сказал Иван. — Мицуко внешне похож на японца, а кто он по национальности — неизвестно.

— Дай-ка попробую понять, о чем ты толкуешь. Мицуко не мог встретиться с тетей Валей после 1969 года, после того как она покинула Челябинск и устроилась на работу в детдом. Так ведь?

— Именно так! — кивнул Абрамов.

— Что же тогда получается? Мицуко был знаком с ней, когда был ребенком?

— Больше негде! Вот, смотри еще!

Абрамов достал из тоненькой папочки несколько фотороботов, составленных со слов свидетелей и потерпевших, видевших Мицуко Орояму. На одном из фотороботов к портрету Мицуко пририсовали усы и сделали прическу более лохматой.

— Это я постарался! — пояснил Абрамов. — Соседка тети Вали показала, что мужчина, похожий на того, кто изображен на фотороботе, гостил у тети Вали пару дней летом 1977 года. Она бы забыла про него, но после отъезда этого молодого мужчины из квартиры тети Вали исчезла ее воспитанница Света, которая жила у нее несколько месяцев. Соседка поняла, что Света уехала с этим мужчиной, но у тети Вали спрашивать ничего не стала, так как та не любила вмешиваться в чужие дела.

— Пока все сходится! — рассматривая фотографии, задумчиво произнес Агафонов. — Что это нам дает в практическом плане?

— На одной из этих фотографий из челябинского санатория есть Мицуко Орояма! — торжественно объявил Абрамов.

— Они могли случайно познакомиться после санатория, — возразил Агафонов. — Они могли… — Он вдруг замолчал на полуслове, посмотрел на Ивана и опроверг сам себя: — Ничего они не могли! Ты прав! Мицуко Орояма лечился в санатории в Челябинске.

Вместе они еще раз просмотрели фотографии. Их заинтересовал мальчик с ярко выраженной восточной внешностью. Этот ребенок был на фотографиях 1964 и 1965 годов.

— Здесь ему лет 10–12, — сказал Агафонов. — Если это он, то сейчас ему лет тридцать или около того… Ваня, надо ехать в Челябинск!

— Серега, только не скажи, что я сам себе командировку организовал! Дай мне отдохнуть немного, а в Челябинск пускай Сизиков сгоняет. Он молодой, нечего ему дома сидеть, пусть поездит по стране, проветрится.

Агафонов доложил о новостях Богомольцеву.

— Ваши предположения вилами на воде писаны! — недовольным тоном пробурчал начальник ОУР. — Кто тебе сказал, что они встретились именно в санатории? В жизни всякое бывает, могли и в Улан-Удэ познакомиться.

— Могли! — согласился Агафонов. — Только у нас других ниточек к Мицуко нет. Убив тетю Валю, он убрал единственного свидетеля, который мог сказать, кто он такой на самом деле. Я, конечно, понимаю, что, если мы узнаем, как его зовут, где он родился и где крестился, легче от этого не станет. Но все же! Если Глущенко потребует отчет, то нам будет что ему показать. Если мы установим его личность, то сможем объявить Мицуко в розыск, а там с нас взятки гладки! Поймают его — мы молодцы. А если нет — то с нас-то какой спрос? Мы все сделали, что могли.

— Кого отправим к Мулявину?

— Абрамова, кого же еще! Он толком не знает, кто такой Мулявин, так что лебезить перед всесоюзной знаменитостью не будет. К тому же Абрамов мужчина видный, представительный. Истинный сибиряк! Кому же, как не ему, ехать?

Но в Челябинск вылетел Сизиков.

— В челябинском санатории, — начал он свой рассказ, вернувшись через три дня, — восстанавливают здоровье дети со всей Сибири и Дальнего Востока. Ребенок на лечение приезжает со своей медицинской картой стационарного больного, сокращенно МКСБ. После окончания лечения он с этой же картой уезжает в тот медицинский стационар, который направил его на лечение. Пара слов о санатории: в нем за пятнадцать лет сменился почти весь персонал, включая врачей и нянечек. Мне стоило большого труда отыскать в Челябинске двух пожилых женщин, которые работали в санатории в середине 1960-х годов. Одна из них была медсестрой, вторая — воспитателем. Посмотрев фотографии, они сказали, что мальчика с восточной внешностью звали Арсеном, он был монголом по национальности.

— Кем?! — не поверил своим ушам Агафонов. — Монголом? Как же его в Челябинск-то занесло?

— Одна из женщин вспомнила, что Арсен прибыл в Челябинск из Иркутска. У нее в этом городе родственники живут, вот она и запомнила, какое учреждение его направило на Урал.

— Арсен — это настоящее имя или нет?

— Неизвестно.

— Как это неизвестно! — вышел из себя Агафонов. — Ты нашел документы на ребенка или нет?

— Сергей Николаевич, я же сказал: ребенок приезжает и уезжает со своей историей болезни, вторую историю болезни они на ребенка не заводят. У них есть именная карточка больного, но в ней описывается не ход лечения, а средства, которые потратили на содержание ребенка: с какого периода и по какой он был прикреплен к столовой, на какую сумму ему приобрели мыло, тапочки, нижнее белье. Раз в год санаторий проверяет ведомственная финансовая комиссия. После ее проверки карточки на детей, срок выписки которых превышает пять лет, уничтожаются. Арсен покинул санаторий в 1965 году. Карточку на него отправили на картонный завод в качестве макулатуры в 1970 году, то есть девять лет назад.

— В областном больничном архиве должны остаться списочные данные на больных. Ты архив проверил?

— Челябинский детский противотуберкулезный санаторий подчиняется напрямую Министерству здравоохранения СССР. Перед областным отделом здравоохранения челябинского облисполкома санаторий не отчитывается. Как в Москве ведется учет, я не знаю, но вряд ли там где-то хранятся данные пятнадцатилетней давности.

— Вот черт! — недовольно буркнул Агафонов. — Близок локоть, да не укусишь!

— Я узнал его фамилию, — сказал Сизиков.

— Как?! — удивился Агафонов. — Кто-то из сотрудников санатория запомнил фамилию мальчика, который лечился у них много лет назад?

— Бывшая воспитательница подсказала, что до 1975 года они вели книгу прибытия и убытия больных. Я нашел в архиве санатория книгу за 1960–1965 годы. Нашего предполагаемого Мицуко Орояму зовут вот так. — Сизиков положил перед начальником листок бумаги с короткой записью. — Здесь указана фамилия интересующего нас мальчика, первая буква его имени, год рождения и город, из которого он прибыл и куда был направлен после лечения. Фамилию я переписал по буквам. Произнести ее с ходу я бы не смог.

— Раньше сказать не мог? — возмутился Агафонов.

— Я думал все по порядку доложить, — с наигранно-виноватым видом стал оправдываться Сизиков.

— Ах вот как ты думал! — тоном, не предвещающим ничего хорошего, сказал Агафонов. — Ты, друг мой, с Абрамова пример не бери! Тот приехал, мне мозги пудрил, ждал, чтобы я его похвалил, теперь ты мне тут комедию ломаешь, чтобы я прочувствовал, сколько трудов тебе стоило с двумя старухами пообщаться. Почему они запомнили, что он монгол, а, например, не тувинец или бурят?

— Мальчик по имени Арсен не просто монгол, он настоящий монгол, то есть гражданин Монголии.

Сизиков посмотрел на начальника и наконец-то насладился произведенным эффектом. Ради этой минуты триумфа стоило потерпеть и стоически вынести брань уставшего к концу года начальника.

— Час от часу не легче! — воскликнул Агафонов. — Каким образом иностранец мог попасть на лечение в Советский Союз? Собирайся, оформляй командировку и дуй в Иркутск. Кстати, чем он болел?

— У него был туберкулез кости то ли левой, то ли правой ноги. Нянечка сказала, что за год он полностью излечился, даже с детьми в футбол играл.

Вернувшись через какое-то время из Иркутска, Сизиков доложил:

— Медицинской карты Арсена в иркутском детском противотуберкулезном диспансере нет!

— Давай только без этих эффектных вступлений! — потребовал Агафонов. — Ты не на конкурсе актерского мастерства. Я по глазам вижу, что ты приехал не с пустыми руками. Считай, что я тебя уже похвалил. Что ты нарыл, выкладывай!

— Сам себя не похвалишь, никто не догадается! — вздохнул Сизиков. — Постараюсь доложить кратко. Арсен поступил в детскую больницу из военного госпиталя.

Агафонов с изумлением посмотрел на молодого коллегу: «Из госпиталя? Там-то он, ребенок, что делал?»

— В детском противотуберкулезном диспансере система отчетности и ведения медицинских документов была точно такой же, как в челябинском санатории. Арсен поступил к ним из окружного военного госпиталя с медицинской картой и с ней же уехал, когда вернулся в Иркутск из Челябинска. Никто из персонала больницы монгольского мальчика не помнит. Я нашел книгу прибытия-убытия больных. Арсен действительно поступил к ним из военного госпиталя и был направлен в него после санатория. Я поехал в госпиталь, но там со мной разговаривать отказались. Главврач сказал, что они не какая-то гражданская больница, а самая настоящая воинская часть, которая напрямую подчиняется Министерству обороны СССР. Поэтому все запросы о больных только через Москву!

— Наше Министерство обороны — это государство в государстве, — согласился с коллегой Агафонов. — Они что хотят, то и творят, и никто им не указ.

— Я пошел в отделение инфекционных заболеваний и обратился к заведующему отделения:

«Я по всей стране мотаюсь, ищу убийцу и мошенника, а вы меня как назойливую муху прочь гоните! Пока мы будем в Москве запрашивать данные на мальчика, который лечился у вас много лет назад, этот мальчик еще кого-нибудь убьет».

Зав. отделением вошел в мое положение и рассказал вот что. О монгольском мальчике никто в госпитале не помнит, он у них не лечился. Советские войска в Монголии не являются отдельной группой войск, а подчиняются Забайкальскому военному округу. Так как они относятся к внутреннему округу, то им разрешено на вольнонаемные должности принимать на работу монгольских граждан. Эти граждане и члены их семей считаются служащими Советской армии и могут лечиться в военно-медицинских учреждениях Министерства обороны. Зав. отделением предположил, что Арсен был сыном вольнонаемного служащего Советской армии в Монголии. По блату (по большому блату!) его могли направить лечиться в окружной военный госпиталь в Иркутске. В госпитале нет противотуберкулезного детского отделения, и Арсена направили в обычный детский стационар. Его полные данные можно узнать только из медицинской карты, но ее в СССР нет!

— Они-то куда ее дели? — не переставал удивляться новостям Агафонов.

— Отправили вместе с ребенком в медицинское учреждение, направившее его в Иркутск. Медицинская карта путешествовала вместе с ребенком. Их путь выглядел так: из Монголии — в иркутский окружной военный госпиталь, оттуда — в детский иркутский стационар. После года лечения Арсен поехал в Челябинск, вернулся в иркутский стационар. Они его тут же отправили в госпиталь. В госпитале его никто держать не стал и с сопровождающим отправили в Монголию. Делается это так: офицер или прапорщик, служивший в Монголии и бывший на лечении в госпитале, после окончания лечения убывает к месту службы. С ним отправляют солдат срочной службы, чтобы по дороге не растерялись. Арсена передали под расписку офицеру, и он увез его домой, в Монголию. Зав. отделением заверил меня, что в СССР его нет.

— Вернее, не было, — поправил коллегу Агафонов. — Он мог потом вернуться, например, на учебу. Вспомни Гомбоева. Гейша говорила ему, что тетя Валя была уверена в том, что Мицуко будет учительствовать где-то в Сибири.

— Я узнал, — продолжил Сизиков, — что в документах военнослужащих наша пограничная служба не проставляет отметок о пересечении границы. Перемещение военнослужащих через границу отслеживает только Министерство обороны. Мальчик пересекал границу как член семьи гражданского служащего Министерства обороны, так что в погранслужбе о его перемещениях сведений нет.

— Напиши подробный рапорт. Подготовь запрос в Министерство обороны. Толку с него не будет, но эту линию надо отработать до конца. Кроме монгольского мальчика, других кандидатов на роль Мицуко Ороямы у нас нет.