— Нас две команды, «красная» и «синяя», — начал Журавлев. — Названия ничего не значат. Я даже не помню, откуда они появились. Наверное, остались с институтских времен. Мы играем в волейбол по вечерам. Играем не каждый день, а один раз в две недели. Я стал играть в волейбол еще в политехническом институте. Если бы не он, если бы не этот проклятый институт… — Журавлев тяжело вздохнул и с тоской посмотрел в окно, словно там, на улице, он мог увидеть выход из свалившихся на него бед.

— Чем же так плох политехнический институт? — поинтересовался Абрамов.

— Да ничем он не плох, просто сложилось все неудачно. Если бы я был гуманитарий, то не вляпался бы в эту историю и вообще все в моей жизни пошло бы по-другому.

«У парня проблемы в личной жизни!» — догадался Агафонов.

— Так вот, — продолжил Журавлев. — Раз в две недели, по четвергам, после семи часов вечера мы собираемся в спортзале восьмой школы. В каждой команде должно быть шесть игроков. Если кто-то из постоянных членов команды не может прийти в этот день, мы приглашаем игрока со стороны. В команду берем любого человека, лишь бы играть умел более-менее и правила знал. По пятницам, на другой день после волейбола, мы всей командой или с игроками другой команды ходим в пивбар — посидеть, поговорить о жизни. Если в пивбаре нет мест или не завезли пиво, мы берем разливное или бутылочное «Жигулевское» и идем домой к тому, у кого в этот вечер квартира свободная. Сами понимаете, что значит «свободная». Это когда жена уехала на вечер куда-нибудь или работает во вторую смену. У нас есть два парня, у которых жены не возражают против гостей, а у других с посиделками при жене ничего не получится.

— Как я понимаю, у вас состав игроков и участников похода в пивбар периодически меняется? — спросил Абрамов.

— Конечно, меняется! Все же взрослые люди, все работают, у всех семьи. Основной костяк у нас постоянный, но и тут замены бывают.

— Вы все из одного института?

— Почти. У нас есть парни, которые учились в другом городе или в университете, но они все работают по техническим специальностям.

Журавлев приободрился, вспоминая студенческую молодость, потом снова погрустнел и продолжил:

— В конце сентября вечером в четверг мы, как обычно, собрались в спортзале школы. Натянули сетку, переоделись, посмотрели на время: пора было начинать матч, а у нас все еще не было одного человека. Тут в спортзал входит нерусский парень в очках и спрашивает, не может ли он поиграть с нами. Мы тут же согласились, взяли его в свою команду. Парень сказал, что его зовут Мицуко. Ни у кого это удивления не вызвало: мало ли какие у нерусских имена! Мицуко так Мицуко. Нам что, детей с ним крестить, что ли? Мицуко быстро переоделся в спортивную форму и включился в игру. В наших командах нет игроков, кто бы занимался волейболом на профессиональном уровне: состоял бы в городской или институтской волейбольной команде. Если бы у нас были серьезные игроки, то остальным играть было бы неинтересно. Мицуко играл неплохо, не хуже, но и не лучше остальных. К концу матча он стал для нас уже своим человеком. Игра в одной команде, как и совместный труд, сближает. После матча мы пошли в раздевалку. Физрук, который предоставляет нам спортзал, на время игры закрывает его на ключ, а сам выступает в роли судьи. Пошли мы, значит, переодеваться, физрук открыл спортзал, Мицуко пошел в душ. Мы посмеялись, сказали ему, что в этом душе горячей воды никогда не было. Ученикам после урока физкультуры мыться некогда, а специально для нас слесаря не будут в подвале трубы с горячей водой переключать. Мицуко ничего не ответил и встал под ледяной душ. Помылся, растерся полотенцем. У него с собой была большая спортивная сумка. Полотенце он достал из нее. Один из наших парней не поверил, что человек может мыться в ледяной воде. Вошел в душ, открыл кран с горячей водой, убедился, что вода из него не течет. Мы удивились закалке нового игрока и стали расспрашивать, кто он, откуда, где работает. Первый же его ответ поверг нас в ступор. Мицуко сказал, что он профессор японского языка из города Осака, приехал в наш город преподавать японский язык в университете. Честное слово, если бы мы знали, что он иностранец, ни за что бы его играть не взяли. На кой черт нам с иностранцем связываться? Мало ли чего от него можно ожидать? Но тут дело было уже сделано, знакомство состоялось. Нам, ей-богу, было неловко за свое поведение во время игры. Сами понимаете, игра — это азарт, всплеск эмоций. Мы по большому счету собираемся не для поддержания физической формы, а чтобы пар выпустить, расслабиться эмоционально. Во время игры за закрытыми дверями за культурой речи никто не следит. Это понятно: кто-то не так подал, кто-то не так блок поставил. Эмоции зашкаливают: «Ты что, урод, делаешь? У тебя откуда руки растут?» и все такое. Мицуко понял, отчего мы смутились, и сказал: «Мужики, все нормально! Я же не в первый раз в Россию приехал и не в первый раз в волейбол играю».

— Он так и сказал: «В Россию»? — уточнил Агафонов.

— Да, именно так, — подтвердил Журавлев. — Не в Советский Союз, а именно в Россию. Я тогда подумал, что для иностранцев весь Советский Союз — это Россия, вот он так и назвал нашу страну, без учета современных реалий. Потом мы пошли на остановку. По дороге разговорились и пригласили его попить с нами пиво на следующий день. Он согласился.

— Вернемся к спортзалу! — предложил Агафонов. — Как выглядел Мицуко, во что он был одет?

— Ему примерно тридцать лет. Ростом он около ста семидесяти шести сантиметров, нормального телосложения. У него темные волосы с проседью на висках, тонкие черты лица. Он явно нерусский, но и не узкоглазый как якут. Я видел якутов на строительстве моста. У них разрез глаз, как щелочки, а у Мицуко были немного раскосые глаза, но не очень. Во время игры на нем был обычный спортивный костюм. Такой в любом магазине спорттоваров купить можно, а вот кроссовки были импортные, «Адидас». Мицуко потом пояснил, что он может носить любую одежду, а наша обувь ему не подходит. А, вот еще что! Перед игрой он снял с руки часы и положил их на подоконник в спортзале, чтобы по ним случайно мячом не попали. Часы у него были знатные! Настоящий японский хронометр «Сейко». Я даже не представляю, сколько такие часы у нас в комиссионном магазине могут стоить. На его руке они смотрелись очень авторитетно. Сразу было видно, что их обладатель — солидный человек, который всякую дребедень покупать не будет. По-русски он говорил чисто, без акцента, но чувствовалось, что русский язык для него не родной. Потом он рассказал, что у него в детстве была няня, которая разговаривала с ним только на русском языке. Няня эта была из белоэмигрантов. После Гражданской войны она осела в Японии, и отец Мицуко взял ее в услужение.

— Едем дальше! — велел Агафонов.

— В пятницу мы пришли попить пиво домой к одному из парней нашей команды. Мицуко посидел с нами немного, выпил кружку пива и ушел. В тот день он был одет в обычный деловой костюм. Украшений на нем не было: ни цепочки, ни обручального кольца. Нам он сказал, что в Японии мужчине носить украшения считается моветоном. Из верхней одежды на нем была японская нейлоновая куртка. Такие куртки у нас стали в универмаге продаваться. На голове была какая-то спортивная шапочка. Словом, одет он был скромно, как любой из нас, за исключением обуви. На нем были импортные туфли на толстой подошве. Пока все были на кухне, я потрогал их. Настоящая кожа! Вещь! Такие туфли за десять лет не износишь.

— Потом вы снова встретились на игре?

— Да. После игры мы снова договорились встретиться в пятницу, но уже в узком составе, всего лишь вчетвером. Мицуко пригласил нас к себе домой попробовать саке. Мы, естественно, не отказались. Экзотика же! Где еще настоящее саке попробуешь? Для подстраховки, так сказать, взяли с собой пива и не прогадали. Саке нам подали в крохотных пиалах. В них спиртного на один глоток.

— Как саке? Понравилось? — спросил Агафонов.

— Гадость, конечно, но попробовать-то можно.

При осмотре квартиры японского профессора на кухне была обнаружена бутылка из-под водки «Пшеничная» с остатками мутной жидкости. Химическое исследование показало, что жидкость является настоянной на рисе водкой, разбавленной кипяченой водой до крепости в двадцать градусов. Этой подогретой на плите рисовой настойкой японский профессор угощал гостей, выдавая ее за привезенный из Японии саке.

— С максимальной точностью опишите, что было в квартире профессора, — попросил Агафонов. — Не упускайте ни одной мелочи. Мы сверим ваш рассказ с обстановкой, которую видели своими глазами, и поймем, пытаетесь вы нас ввести в заблуждение или нет.

Журавлев задумался, вспоминая комнату, обставленную в японском стиле, потом довольно точно перечислил все предметы обстановки.

— Вы не поинтересовались, что за странная «парта» стоит у него около окна? — спросил Агафонов.

— Мицуко сказал, что это специальный столик для занятий каллиграфией.

Агафонов и Абрамов переглянулись. О том, что за этой «партой», поджав под себя ноги, можно выводить на листе бумаги иероглифы, даже московский специалист не подозревал. Судя по всему, эта «парта» была изобретением самого Мицуко.

— Мы обратили внимание, что в комнате профессора нет ни телевизора, ни радио. Как он узнавал новости о событиях в стране и мире?

— Мицуко сказал, что у него есть транзистор, который ловит передачи японского радио. Он сказал так:

«В новостях японского радио я могу отделить зерна от плевел, а в советских передачах новостей нет. В них одни плевелы».

В допросе Журавлева участвовали два коммуниста — Абрамов и Агафонов и два бывших комсомольца, покинувших ряды ВЛКСМ в связи с достижением предельного возраста членства в комсомольской организации. Сизиков и Ильин были готовы вступить в ряды КПСС хоть завтра, но не могли даже подать заявление на вступление в партию. Прием в члены КПСС сотрудников милиции был ограничен. Рабочих или колхозников в партию принимали по первому изъявлению желания, а для сотрудников милиции был лимит. Ядро партии должны были составлять люди трудовых профессий. Служба в милиции к таковым не относилась.

Слова Мицуко Ороямы, переданные инженером Журавлевым, были явно клеветническими, но коммунисты и бывшие комсомольцы возмущаться ими не стали. Они-то хорошо знали, что в самой правдивой газете на свете — «Правде» правдой были только результаты спортивных матчей, состав редакции газеты и сведения о перемещениях главы государства по стране. Если в «Правде» было написано, что Брежнев приехал в Тулу, то можно было не сомневаться, что он там побывал. Остальной информации в главной партийной газете члены коммунистической партии не верили. Мало ли что в ней можно опубликовать по указанию идеологического отдела ЦК КПСС! Пишут, например, что в СССР в 1978 году выпустили больше всех в мире обуви. Вполне возможно, что так оно и было. Но в газете не уточнили, какую обувь выпустили советские предприятия: детские сандалии или кирзовые сапоги? Галоши или модельные мужские туфли? Если выпустили по одной паре хороших ботинок на каждого мужчину в стране, то где они, почему их нет в продаже? Отправили в братские страны Африки, Азии и Латинской Америки? Если в стране нет нормальной обуви, то и писать о ней в газетах не стоило. Все равно в статистические данные никто не верил.

— С мебелью мы вроде бы немного разобрались, — сказал Агафонов. — Кстати, Мицуко не пояснил, для чего у него в комнате стоит топчан на коротких ножках? Он спал на нем или медитировал лежа?

— Он объяснил, что по самурайскому обычаю не может спать на обычной кровати. Самурай должен спать только на жестком топчане.

— Какое отношение имел профессор к самураям?

— Он сказал, что является выходцем из древнего самурайского рода, ведущего свое начало чуть ли не со времен первых сёгунов.

— Вы поверили ему?

— Конечно! — с жаром заверил Журавлев. — Я и сейчас верю, что он настоящий японец из древнего самурайского рода.

— Откуда такая уверенность? Он что, документы о своей родословной вам показывал?

— Ничего он нам не показывал, но там было все настоящее, без фальши!

— Мы так будем ходить по кругу и только зря потратим время, — решил Агафонов. — Давайте начнем с мелочей, чтобы понять, что там было такое, что вы тут же поверили первому встречному мужчине с азиатской внешностью, что он самурай. Для начала — что вы ели у него дома и что пили?

— Он угощал нас саке, японской водкой. На закуску его служанка подала каждому по маленькой тарелочке, на которой были водоросли, по кусочку холодной вареной рыбы и по столовой ложке вареного риса. Мы ели вилками, а Мицуко — палочками. У него это ловко получалось! Мы как будто знали, что угощение будет очень скромным, и принесли с собой пиво и вяленую рыбу. Воблу есть Мицуко категорически отказался, сказал, что в Японии едят сырую морскую рыбу, а вяленую, тем более речную, никто из его соотечественников есть не станет.

«Какой ловкач этот Мицуко! — подумал Абрамов. — Морскую капусту можно купить в любом рыбном отделе обычного гастронома. Ее у нас никто не покупает. Она месяцами лежит на лотках. А потом идет из магазина прямым ходом на свалку. Рыбу купить не проблема. Минтай везде продается. Рис тоже. Сделал крохотные порции — и ты уже самурай! Особенно под водочку на рисовом настое».

— Угощение вам подавала его служанка? Давайте поговорим о ней. Вас не удивило, что гость нашей страны привез с собой служанку? У нас ведь не средневековая Япония, у нас в стране служанок нет.

— Мицуко сказал, что по обычаю его рода в дороге его должна сопровождать служанка-гейша. Она готовила ему еду, стирала, гладила одежду, ходила за покупками. На вид его служанке было лет двадцать пять, а может быть, больше. Когда она появлялась перед нами, то всегда смотрела себе под ноги, словно боялась встретиться глазами с кем-то из нас. У нее хорошая тонкая фигура, длинные волосы, собранные на голове в высокую прическу. На ней всегда было яркое кимоно, завязанное сзади на большой бант. Ходила она очень странно, как бы на цыпочках, но в то же время наступала на пол полной ступней. Я как-то специально понаблюдал за ее походкой, но так и не понял, почему она движется так странно, словно у нее в каждой тапочке из подошвы гвоздь торчит. Служанка профессора жила в отдельной комнате. Дверь в эту комнату, так же как дверь на кухню, всегда была плотно прикрыта.

— Зачем у нее на лицо были нанесены белила? — спросил Агафонов. — Служанка профессора пела вам или показывала сценки из репертуара японского народного театра?

— Мицуко сказал, что обычай выбеливать лицо перед приходом гостей говорит о том, что эта девушка не является хозяйкой в доме. У нас горничные в дорогих гостиницах ходят в передниках, а у них, в Японии, лицо выбеливают.

— Фон понятен! Приступим к действию! — сказал Агафонов. — При каких обстоятельствах вы заняли профессору Мицуко деньги и на что?