Советский народ был доверчив. Он верил слухам и домыслам о политической обстановке в стране и мире, о техногенных катастрофах, скрываемых правительством, и природных катаклизмах, унесших тысячи жизней где-нибудь в Средней Азии или на Дальнем Востоке. В частной жизни, в быту тот же советский человек склонен был все подвергать сомнению и не верить на слово первому встречному. Но любые сомнения тут же развеивались, если доморощенный скептик видел материальное подтверждение произошедшему событию.

Лучшее доказательство, что ты был в определенном месте в обществе конкретных людей, это фотография. В 1970-х годах искусство подделок фото с помощью монтажа было под силу только сотрудникам спецслужб. На бытовом уровне изготовить качественную фотоподделку было практически невозможно. Советский обыватель безоговорочно верил тому, что видел на фотографии.

Сфотографироваться на фоне небоскребов в Токио Арсен не мог, так что ему пришлось выбирать место для съемок в Москве. С первой фотографией получилось довольно удачно. Японскую пожилую пару он собирался выдать за бабушку и дедушку, посетивших Москву проездом в Западную Европу. На фотографии у стариков были вымученные, неестественные улыбки, но Арсен тут же нашел этому объяснение.

— У нас в Японии, — мог сказать он, — вообще не принято улыбаться. У нас даже в театре во время комедийных постановок все сидят с серьезными лицами. Когда мы фотографировались на Красной площади, фотограф неожиданно сказал: «Чи-и-з!» Старики, не задумываясь, повторили это слово, и получилось черт знает что! Дедушка сказал, что голову мне оторвет, если я эту фотку кому-нибудь покажу, так что ты смотри, не выдай мою тайну!

По плану Арсена, на следующей фотографии он должен был быть запечатлен с кем-нибудь из советских знаменитостей. Говоря современным языком, Арсену требовалось сфотографироваться с медийной персоной. Но с кем?

Самой известной медиаперсоной в СССР был Леонид Ильич Брежнев, появлявшийся на страницах газет и по телевидению чуть ли не ежедневно. Сравниться с ним по популярности и узнаваемости не мог никто.

Остальные медийные персоны в Советском Союзе можно было разбить на три большие группы.

Первая — это исполнители популярных песен, распространявшихся по стране на магнитофонных записях. Владимира Шандрикова, Аркадия Северного, рок-группу «Сокол» и еще с десяток подобных слышали все, а как выглядят эти исполнители, знали только единицы.

Вторая группа медийных персон состояла из вокально-инструментальных ансамблей и дикторов центрального телевидения. Участников этой медийной группы знали в лицо, а по фамилии назвать бы затруднились.

Третья группа состояла из ведущих телевизионных программ и эстрадных исполнителей, выступавших на каждом «Голубом огоньке» и каждом концерте в честь Дня милиции или Дня работника сельского хозяйства. Не было в Советском Союзе человека, который бы не знал ведущего передачи «Клуб кинопутешественников» Юрия Сенкевича. Юрий Александрович каждое воскресенье с экранов телевизоров рассказывал советским зрителям о далеких странах, в которых они никогда не побывают. Вровень с ним можно поставить только Юлию Белянчикову, ведущую программы «Здоровье», или Аркадия Райкина, самого известного советского юмориста. За ними, с большим отрывом, шли обласканные властью эстрадные певцы: Муслим Магомаев, Иосиф Кобзон, Эдуард Хиль, Лев Лещенко. Отдельной фигурой в этой медиагруппе стоял Владимир Высоцкий.

О встрече с небожителями Арсен не мечтал. Ему нужна была фотография с легко узнаваемой персоной, но не из высшего эшелона третьей труппы, а ступенью ниже.

Помощь пришла с самой неожиданной стороны. В студенческом общежитии была группа девушек, охотившихся за автографами знаменитостей. Как-то среди них прошел слух, что в Москву на гастроли приезжает ансамбль «Песняры», ставший невероятно популярным после выхода в эфир песни «Вологда». Исполнял этот всенародно любимый шлягер солист ансамбля Анатолий Кашепаров. Две студентки разузнали, что Кашепаров и руководитель ансамбля Мулявин будут ужинать в ресторане Дома актера. Они разработали план, согласно которому должны были подскочить к Кашепарову на входе в ресторан и взять автограф.

— Я бы полжизни отдала, лишь бы к Толеньке прикоснуться, — призналась Арсену студентка первого курса из Бурятии по имени Аяна. — Представь, он стоит и смотрит на меня… — В глазах студентки появились слезы умиления от выдуманной ею самой картины.

— Сходи к врачу, — посоветовал Арсен. — Он поможет от глюков избавиться.

Аяна обиделась на него и пообещала больше не разговаривать.

На основании полученных от студенток сведений Арсен разработал свой план. Кашепаров его не интересовал: без баяна в руках его половина зрителей не узнает. Владимир Мулявин — это совсем другое дело! Импозантный мужчина, чью внешность ни с кем не перепутать. Высокий лоб, оригинальная прическа и подковообразные шикарные усы делали его легко узнаваемым, практически родным для поклонников творчества «Песняров». Усы Мулявина стали его брендом. Подковообразные усы одно время так и называли: «Усы, как у Мулявина».

Определившись с объектом фотосъемки, Арсен занялся изготовлением документа, который позволит ему и фотографу беспрепятственно проникнуть в ресторан Дома актера. В нижний левый угол бланка агентства «Киодо цусим» он вклеил свою фотографию. Свободное место заполнил несмывающимися чернилами, которыми запасся еще в Хабаровске. Текст был написан им собственноручно, перьевой ручкой, сверху вниз иероглифами. Иероглифы он перерисовал с банки тушенки «Великая китайская стена», несколько выдумал сам. Подпись под бланком Арсен поставил размашистую, чтобы любой человек видел, что его босс не просто редактор газеты, а значимая и уважаемая в Японии фигура.

Изготовив документ, он поехал к Одоеву и изложил ему суть задания. Фотограф заупрямился. Он не хотел ввязываться в аферу с незаконным вторжением в охраняемый швейцаром ресторан и приставанием к известному музыканту. Арсен назвал цену, и Одоев сломался. Алчность поборола его природную осторожность.

— Половину суммы вперед! — потребовал фотограф. — Работать придется с фотовспышкой, ракурсы выбирать. Вдруг что-то сорвется, а я столько времени потрачу зря?

Арсен усмехнулся и отсчитал требуемую сумму. После продажи в Хабаровске дубленки и тулупов деньги у него были.

За полчаса до приезда музыкантов ансамбля «Песняры» Арсен и Одоев сидели в такси недалеко от входа в ресторан Дома актеров. Таксист меланхолично курил в приоткрытое окно, счетчик оплаты за проезд щелкал, накручивая сумму за стоянку. Одоев нервно ерзал на заднем сиденье. Арсен, не спуская глаз с входа, мысленно накручивал себя, готовясь к предстоящей схватке с работниками ресторана.

Две девушки в легких шубках и автомобиль «Волга» появились у крыльца ресторана одновременно. Где скрывались девчонки до появления артистов, Арсен не понял, но тактику их одобрил. Внезапное появление поклонниц могло принести успех, но не принесло: из ресторана вышел швейцар в фуражке и мундире с галунами и прогнал девушек. Как только они отошли на несколько метров, он открыл дверцы «Волги» и проводил гостей в ресторан.

— Облом! — тихо сказал Арсен.

— Что, что? — нервно зашевелился сзади Одоев.

— Проверьте фотовспышку, мы скоро пойдем! — велел Арсен вместо ответа.

Через десять минут после появления артистов он оставил таксисту деньги за первую часть поездки, велел ждать их возвращения и пошел на штурм закрытого для посторонней публики заведения.

Дверь в ресторан была закрыта. Арсен настойчиво постучал. Швейцар подошел к окну рядом с дверью, посмотрел на улицу и ушел в сторону гардероба.

— Может, не пойдем? — с надеждой в голосе спросил Одоев. — Они ведь могут милицию вызвать.

— Заткнись! — грубо велел ему Арсен и начал со всей силы долбить по двери ногой.

Швейцар, оторопевший от такой наглости, слегка приоткрыл дверь, открыл рот, но ничего не успел сказать.

— Мне что, в посольство позвонить? — закричал на него Арсен. — У меня здесь встреча назначена, а ты дверь на замке держишь?

— Чего надо? — буркнул швейцар. — Я сейчас милицию вызову.

— Сюда смотри! — велел ему Арсен. — Если я сейчас не попаду на встречу, то советник по культуре посольства Японии в Москве обратится в ваш МИД с жалобой на ущемление прав иностранных журналистов. Я считаю до трех, потом разворачиваюсь и еду в посольство, а ты вызови милицию и напиши им объяснение, что это по твоей милости в советско-японском культурном сотрудничестве пошла трещина шириной с арктический разлом. Я считаю: раз!

Швейцар был тертый калач. Под каким только предлогом разные проходимцы не пытались попасть в ресторан, чтобы воочию увидеть кумиров миллионов советских граждан, но все они получали от ворот поворот! Как-то раз он не пустил даже поддатого полковника КГБ, размахивавшего служебным удостоверением, но то был свой полковник, соотечественник, а тут…

Швейцар посмотрел на столбики иероглифов в журналистском удостоверении и пропустил гостей внутрь.

— Заходите! — с неприязнью сказал он. — Сейчас к вам подойдет метрдотель и все выяснит: к кому вы пришли, зачем и есть ли у вас договоренность о встрече.

— Этот человек со мной! — дерзко сказал Арсен, входя внутрь. — Он — наемный фотограф.

— Кто? — не понял швейцар.

— Я не ошибся адресом? — издевательски спросил Арсен. — Это не офис Всероссийского общества глухих? Я же русским языком сказал, что этот человек — мой наемный работник.

Швейцар хотел что-то возразить, но Арсен перебил его, буквально завопив на весь ресторан:

— Только не надо мне читать лекции по политэкономии капитализма! Я их в университете в Осаке наслушался. «Товар — деньги — товар!» «Золотой телец»! За копеечную прибыль любой капиталист мать родную продаст. Наши штатные фотокорреспонденты по вечерам работают по двойному тарифу, а у меня редактор буржуй, капиталист, над каждой иеной трясется.

Гости в обеденном зале стали прислушиваться к скандалу в фойе. Метрдотель, внимательно наблюдавший из зала за вторжением незваных гостей, понял, что пришло его время вмешаться и разрулить ситуацию. С приклеенной фальшивой улыбочкой он вышел в фойе, вежливо поинтересовался, что происходит.

— У меня назначено блиц-интервью с господином Мулявиным, — сделав вид, что успокоился, сказал Арсен. — Наш советник по культуре, господин Ямомото, должен был уладить этот вопрос с вашим Министерством культуры. Я пришел вовремя, а вот этот человек, — он, не оборачиваясь, показал на швейцара, — решил заморозить меня на улице. Он, наверное, думает, что в марте в Москве на улице так же тепло, как в Токио!

— Все в порядке! — с готовностью услужить иностранным гостям заверил метрдотель. — Проходите. Владимир Георгиевич за столиком у окна с левой стороны.

Нельзя было терять ни секунды! Арсен сбросил дубленку на стойку раздевалки и остался в своем единственном парадно-выходном костюме и шелковом галстуке, который позаимствовал на вечер у студента из Марокко.

Получив номерки, Арсен и Одоев прошли в зал. Как только они вышли из фойе, метрдотель тихо спросил у швейцара:

— Ты документы у них видел? Там что написано?

— Там написано: ноль-ноль и хрен вдоль! — со злостью ответил швейцар. — Я по-японски читать еще не научился. У него документ шиворот-навыворот написан, сверху вниз, а не как у нас, со страницы на страницу. Одно могу сказать точно: подпись на его документе стоит министерская! Солидный человек удостоверение подписывал.

Метрдотель невесело вздохнул и пошел в обеденный зал.

Арсен с первого взгляда нашел Мулявина. Рядом с ним сидели Анатолий Кашепаров и незнакомый мужчина.

— Прошу прощения за задержку! — подойдя к столику, сказал Арсен. — Наш советник по культуре заверил меня, что детали нашей встречи уже оговорил с администратором вашего коллектива. Позвольте представиться: меня зовут Мицуко Орояма. Я журналист крупнейшего японского издания «Киодо цусим».

Арсен достал из внутреннего кармана пиджака «удостоверение», на секунду раскрыл его перед Мулявиным и снова спрятал.

— В нашей стране, — продолжил он, — появился большой интерес к белорусской культуре. Вы, Владимир Георгиевич, являетесь ярким представителем самобытной белорусской культуры, о которой пока в Японии известно очень немного. Мой босс хочет восполнить этот пробел и опубликовать серию статей о вас лично и о вашем знаменитом ансамбле «Песняры».

Мулявин расплылся в улыбке. Похвала иностранного гостя польстила ему, обычному свердловскому парню, до двадцати двух лет ни разу не бывавшему в Белоруссии. Мулявин в Минск приехал вслед за первой женой, устроился на работу в Белорусскую государственную филармонию и за короткий период стал заслуженным артистом Белорусской ССР, самым узнаваемым белорусом в Советском Союзе.

— Мой редактор — капиталист, — доверительным тоном продолжил Арсен. — Он сказал: покажи мне твою фотографию с Мулявиным, тогда я поверю, что ты сможешь найти с ним общий язык.

— Нам надо сфотографироваться? — с лету уловил суть вопроса Мулявин. — Давайте, это же не трудно!

Одоев сделал серию снимков с разных ракурсов. На первых фотографиях Арсен и Мулявин стояли рядом, широко улыбаясь. На второй серии снимков Арсен стоял между Кашепаровым и Мулявиным, причем руководитель «Песняров» обнимал японского друга за плечо.

Закончив с фотосессией, Арсен рассыпался в благодарностях перед музыкантами, несколько раз попросил прощения, что помешал их ужину. Улучив момент, он попросил Кашепарова оставить автограф на салфетке.

— Женщина? — с пониманием спросил его музыкант. — Как зовут?

— Аяна. Она японка, секретарша в посольстве.

Кашепаров достал из внутреннего кармана пиджака свою фотографию, поставил на обороте дарственную надпись для Аяны. Известные советские музыканты частенько носили с собой пачку своих фотографий, чтобы не ставить автографы понравившимся поклонницам на салфетках или с готовностью протянутых руках.

На такси Арсен и Одоев доехали до фотомастерской, находившейся на цокольном этаже здания сталинской постройки в Первомайском районе Москвы.

— Дальше я сам! — сказал Одоев.

— Я не буду отсчитывать гонорар на улице, — сказал Арсен. — Пошли внутрь.

В мастерской тон у заказчика изменился.

— Перемотайте пленку и отдайте ее мне! — приказал он.

— Нет, так дело не пойдет, — заупрямился Одоев и тут же получил такую оплеуху, что отлетел на продавленный диван в углу.

— Ты плохо понял, что я сказал? — с угрозой спросил Арсен. — Живо перематывай пленку и отдавай мне! Без пленки гонорар не получишь.

Одоев выполнил приказание и тут же получил новое.

— Найди пленку с негативами с Красной площади! — велел Арсен. — Живее, старичок, живее! У меня мало времени.

Фотограф трясущимися руками перебрал проявленные пленки, нашел нужную. Арсен проверил ее, удовлетворенно хмыкнул, спрятал пленки в карман и небрежно бросил на стол перед фотографом десятку.

— С тебя хватит! А если мало, то я могу добавить!

Он показал инвалиду кулак, повернулся и молча вышел.

— Сволочь! — взвыл Одоев. — Обманул, узкоглазый! Вокруг пальца обвел! Я‑то думал с него за негативы отдельно получить, а он все отобрал и за работу не заплатил! Подонок! Чтоб тебя Бог покарал!

На следующий день Одоев написал в милицию анонимку на странного заказчика. Потом перечитал ее, разорвал на мелкие кусочки и выбросил в мусорную корзину. По сути дела, он ничего не мог предъявить мошеннику, выдававшему себя за иностранца. Что предосудительного сделал этот фальшивый корреспондент? Обманным путем проник в ресторан и сфотографировался со знаменитыми людьми? Это не преступление, это даже не проступок, а так, мелкая шалость.

Еще через два дня Одоев написал обстоятельное письмо в КГБ, в котором подробно изложил действия подозрительного иностранца в Москве. Подписывать письмо он не стал.

Его послание дошло до адресата. В секретариате отписали анонимку для проверки в оперативный отдел, а там, посмеявшись над бреднями очередного шизофреника, свихнувшегося на почве шпиономании, отправили письмо в архив. В КГБ каждый день получали десятки анонимок, которые на поверку оказывались пустопорожними доносами психически неуравновешенных людей.

Фотографию Кашепарова Арсен подарил Аяне.

— Это мне? — обомлела девушка.

— Конечно тебе! — засмеялся Арсен. — В университете только одну девушку зовут Аяна.

Студентка всмотрелась в глаза исполнителя песни «Вологда» и поняла, что любит не его, а Арсена, который играючи достал для нее фотографию с автографом недосягаемого кумира. Девушка преисполнилась таким чувством благодарности к Арсену, что в тот же вечер стала с ним близка. Провожая его в Хабаровск, Аяна плакала, обещала писать каждый день, но, конечно же, своего слова не сдержала.