Телефон отобрали, из рая переселили в ад. Рэм чувствовал себя принцем, который в один миг вдруг стал нищим. Дверь за спиной закрылась, а перед глазами длинная камера, шконки, шконки вдоль стен до самого окна. Жуть как накурено, дым такой, что не только топор, самому повеситься можно. За столом компания, натуральные волки в человеческом обличье, сплошь уголовные рожи, обожженные на лагерных ветрах. Сидят, карты от вертухаев не прячут и Рэма не замечают, настолько увлечены игрой.

Он поздоровался, никто даже не повернул головы в его сторону. И на шконках люди сидят, лежат, и никому до него нет дела. Да и как иначе, если «смотрящему» не до новичка. Он в карты свои смотрит, обветренные губы медленно растягиваются в улыбке, видно, расклад хороший. Впрочем, Рэму все равно. Дань вежливости он отдал, со шконкой вопрос практически решен. Целых три места свободны, одно вполне приличное. А в этот раз он заехал и с вещами, матрас и белье тоже при нем. В сумке колбаска свежая, чай, сахар, карамельки, есть что на общак сбросить. Придет время, сколько надо будет, столько и отдаст.

Сумку можно было поставить на пол, в принципе, ничего страшного, если сам определил ей там место. Но если «смотрящий» захочет придраться, то Рэма за это могут зашкварить. А придраться к нему могут, не зря же его засунули в эту дыру. Поэтому сумку он поставил на шконку, положив на нее матрас. И это тоже неправильно, потому что нельзя выбирать себе спальное место без разрешения. Но это уже просто борзость, за которую, в общем-то, можно просто извиниться. Если наглость позволяет. И кулаки.

— У нас тут, по ходу, клоп завелся, — глянув на Рэма, ощерился «пассажир» с клоком белых волос на темной голове. И на шее белые пятна. А в глазах черная дыра.

— Может, он просто немой? — спросил круглолицый тип с припухшими глазами и в теплой морской тельняшке. Глаза молодые, а лицо старое, щеки в глубоких морщинах.

— Я думал, это вы глухие, — сказал Рэм. — Поздоровался с вами, а в ответ тишина.

— Значит, плохо здоровался, — усмехнулся кавказской внешности мужчина с крупным, искривленным носом. На орла чем-то похож — с разбитым клювом. А взгляд ястребиный, цепкий, хищный. Но ястреб этот сытый, над полем не парит, суслика не выискивает. Хотя поляну свою под надзором держит, потому как «смотрящий».

— Кто хотел, тот услышал, — с достоинством сказал Рэм.

— И кто же услышал? — усмехнулся «смотрящий», изучая свои карты.

— Хата услышала. Я с хатой здоровался.

— С хатой только сумасшедшие здороваются.

— А ты походатайствуй за меня, может, меня на дурку определят? Там молоко на полдник дают. И народ повеселее будет.

— Не будет тебе дурки, здесь останешься, а погоняло у тебя Шиза будет.

Кто-то засмеялся, кто-то просто крякнул, но все скалятся, всем весело.

— Обидно, — покачал головой Рэм.

— Будешь обиженной Ши…

«Смотрящий» не договорил. Никто ничего и понять не успел, а Рэм уже схватил его одной рукой за голову, другой за шею и выдернул из-за стола, как морковку с грядки. С силой протащил через стол, смахивая с него карты, а со скамеек весельчаков. Разгоняясь, дотащил до параши, сначала головой об стену, а затем мордой в чашу «Генуя». А сверху ведро воды.

— Ну и кто за опущенного подпишется? — спросил он, разворачиваясь к столу лицом.

— Ты че, в натуре? — поднялся круглолицый.

Пятнистый тоже встал, но броситься на Рэма не решился: а вдруг и его мордой в парашу, от этого за всю жизнь не отмыться.

— А мне все равно, у меня шиза! — Рэм резко шагнул вперед, и круглолицый снова сел.

Зато в движение пришел «смотрящий», решив смыть позор кровью обидчика. Бросился на Рэма с заточкой, но нарвался на выброшенную в сторону ногу, согнулся вдвое и в этом положении влетел в унитаз. Заточка звонко застучала по бетонному полу.

— Ну чего сидим? — заорал Рэм. — Опущенного — под шконку!

Он смотрел на верзилу, гипнотизируя его взглядом. И с занесенным над головой кулаком. Бить он собирался со всей силы, на убой — по-другому нельзя. Уголовник правильно все понял, поднялся, вжав голову в плечи. А ведь он такой же здоровый, как Рэм, и кулаки у него тяжелые. Но без «смотрящего» ему неоткуда взять инициативу, без него он как боевой корабль с пушками, но без пороха.

— Ну да, опущенных на вокзал, — кивнул верзила.

К нему присоединился пятнистый. Тем временем «смотрящий» пришел в себя, поднялся на ноги, но весь авторитет потонул в унитазе, осталось только смыть. И верзила по кличке Кадила это сделал. Сначала заставил опущенного умыться, а затем затолкал на шконку возле параши. Под шконку загнать не решился.

— Хата у вас беспредельная, — сказал Рэм, в упор глядя на круглолицего Ямала. — Поэтому сам буду за вами смотреть.

— А ты вообще кто по жизни? — с тоской во взгляде спросил Ямал.

— Кто по жизни? Арестант. Если не честный, ты мне скажи, а я подумаю, соглашаться с тобой или нет.

— А на воле чем занимался?

— За «Пятнашкой» смотрел. Рынок такой, ты наверняка слышал. Каменев я, братва Камнем зовет.

— Весь рынок за тобой? — мутно глянув на Кадилу, уточнил Ямал.

— Барахолка. Харчами не торгуем. Все харчи с рынка в моем хабаре. Самовар ставить будем?

— Да это завсегда… Я слышал, на «Пятнашке» нашего брата обижают.

— Обидеть могут только обиженных, — в раздумье проговорил Рэм. Не нравился ему этот разговор. Как-то странно все, Ямал только-только узнал про рынок, и сразу предъява, воров, мол, там обижают. Как будто кто-то уже наябедничал ему. Как будто знал он, кто такой Рэм. Возможно, его здесь ждали конкретно, чтобы предъявить, да не на того нарвались. Он, конечно, взял ситуацию под контроль, но предъява зависла в воздухе. И у него над головой.

— Ну это да…

— Никто вашего брата не обижает, нормально все.

— А на общак отстегиваете?

— А ты вор?

— Нет.

— Вот вор спросит, тогда отвечу.

Рэм распотрошил сумку, братва повеселела, чифирь сварганили, пошли разговоры за жизнь, обстановка разрядилась. Рэм оставил за собой место «смотрящего», после ужина лег, но засыпать не торопился. Прислушивался, присматривался, не шуршит ли от подушки к подушке заговор против него. Пацаны глаза не прятали, не шушукались, поглядывая на него, а после отбоя совсем затихли. И бывший «смотрящий» признаков жизни не подавал. Автандила не трогали, не издевались, как будто и не было его.

А в камере не жарко, за окном последние зимние морозы после недавней оттепели. Все как в жизни у Рэма: оттепель в одной хате и мороз в другой. И одна хата блатная, потому что без блата туда не попасть. Блатная, потому что блатных много, чуть ли не каждый второй. Может, потому Рэм и не торопился лезть под одеяло. Боялся. Одеяло — это плен. Если вдруг навалятся, достаточно просто удерживать одеяла за края, чтобы полностью обездвижить Рэма. Еще могут втихую нитками одеяло к матрасу пришить, а это уже не просто ловушка, а самый настоящий саван.

Камера спала, люди, как кильки в банке, томились в собственном соку. Но Рэм уже освоился к тесноте, и к холоду привык, так и остался лежать на одеяле. Но под утро крепко заснул. Так заснул, что не заметил подкравшегося к нему человека. Проснулся, когда одеяло накрыло его с головой.

Он сразу понял, что происходит, ударил ногой, отталкивая от себя одеяло и прилипшего к нему Мазепу, но тот не упал, удержался и укрыл одеялом обе ноги. А Кадила набросил одеяло на голову, не позволяя подняться. Со всех сторон на него набросились, прижали к шконке, заткнули рот какой-то тряпкой. Потом появились иголки и нитки, не зря Рэм опасался «кройки и шитья». Сначала одеяло пришили к матрасу, а затем на Рэма обрушился град ударов.

— Это тебе за Автандила! — прошипел Ямал, рубанув Рэма локтем в лицо, и отошел.

Остальные тоже расступились. Никто больше не держал Рэма, но подняться он не мог. Чертово одеяло!

— За Автандила опускать будем, — сказал Мазепа.

— Опустим. За воров опустим, которых он на своей «Пятнашке» мочил, банковать не давал.

Рэму предъявляли, а ответить он не мог, кляп во рту со вкусом полной безнадеги. А «спектакль» тем временем продолжался.

— А как он, опущенный, за балочкой своей смотреть будет? — глумливо спросил Ямал.

— Уйдет балочка, кто-то не опущенный смотреть будет, — ухмыльнулся Кадила.

Рэм с силой дернулся и не столько услышал, сколько почувствовал, как хрустнули нитки. И под одеялом стало чуть-чуть, но просторней. Уголовники засмеялись, наслаждаясь его беспомощностью.

— Есть один фраерок, который «Пятнашку» хочет подмять, — сказал Ямал. — Деньги хорошие за это предлагает. Нам предлагает, а Шизу мы не опустим. Просто отпустим. Без рынка.

Рэм снова дернулся, и снова одеяло поддалось его усилиям. Но толку от этого. Беспредельщиков слишком много, и вертухаи не спешат на помощь. Потому что все в сговоре. Вопрос, с кем — с Улиткиным или с Верлинским. Вопрос, кто заказал музыку? О каком фраерке говорил Ямал?

— Выбирай, Шиза, мы тебя опускаем или ты отдаешь рынок?

Рэм дернулся, на этот раз сила противодействия ни на йоту не ослабла.

— Тогда опустим, — сказал Мазепа. — А потом и рынок отберем.

Рэм кивнул. Лучше рынок отдать, чем чести лишиться. Можно не сомневаться, уже завтра все пацаны будут знать, что с ним сегодня произошло.

— Вот и я говорю, лохом всяко лучше, чем дыркой, — засмеялся Кадила.

Рэм не сомневался, что договор готов. Если да, то кто там, в договоре, особо одаренный, в смысле, одаряемый. Рано или поздно он это узнает, но лучше рано.

— Руку освободить надо, — сказал Ямал.

И тут же Кадила дернул за одеяло, срывая нитки с верхнего среза. Давление на правую руку резко ослабло.

— Ты че делаешь, осел? — спросил Ямал. — Разрежь одеяло!

— Кто осел?! — взвыл Кадила. — Ты ничего не попутал?

— Ша! — шикнул на него Ямал.

И тут же за это поплатился — сильным ударом Кадила сбил его с ног. Но Ямал поднялся, набросился на него. Братва кинулась разнимать их, пользуясь этим, Рэм растянул одеяло.

Буза быстро улеглась, уголовники вернулись к нему, появилась папка с договором. Ямал поднес папку с документами, кто-то подал авторучку. Рэм ее взял, но подписывать ничего не стал. Пока Ямал показывал пальцем, где ставить подпись, он ткнул его авторучкой в глаз. Этим подписывая себе приговор. Спасти его могла только воля с небес, только чудо, помноженное на собственные силы.

Он рванулся с такой силой, что смог бы взлететь, находись где-нибудь на крыше. Не взлетел, но ревущего от боли Ямала оттолкнул. И ногами ударил с такой силой, что нитки, удерживающие одеяло, лопнули. Его держали, но все-таки он смог повернуться на живот и отжаться, срывая одеяло. Расталкивая уголовников, поднялся, кого-то сгреб в охапку, приложив головой в соседнюю шконку. Его били, кто-то сзади душил, но Рэм боролся и рвался, как лев из клетки, одного с себя столкнул, другого. И кляп изо рта вытолкал.

Но против него поднялась вся камера, раскидал одних, на руках повисли другие, избавился от этих, кто-то ткнул заточкой в живот. И это испугало не столько его, сколько врага. Рэм готов был биться дальше, но толпа вдруг схлынула в глубину камеры, и он остался один у двери. Заточка вошла в живот в районе селезенки, боли он особой не чувствовал, упадка сил тоже, но рана серьезная, рано или поздно он истечет кровью.

— Сука! — Из толпы выскочил Ямал с окровавленным глазом, и у этого в руке заточка. — Убью!

Он летел на Рэма, собираясь ударить его заточкой в лицо. В последний момент перед ударом Рэм резко ушел в сторону, и в это время открылась дверь. Но вошел не вертухай, а какой-то мужик в арестантском клифте. Близко посаженные глаза, тонкая переносица, лицо широкое, челюсть, как у бульдога. Вращая в руке четки, он поднял ногу, собираясь ударить несущегося на него Ямала, но тот успел остановиться.

— Кароль?! — забыв о травмированном глазе, Ямал с почтением смотрел на вошедшего. Вслед за ним в камеру входил Стах, старенький, щупленький, но на короткой ноге с главным вором тюрьмы.

— Кажись, мы вовремя, — сказал Стах, с насмешкой глядя на Рэма.

— Что это с тобой? — спросил Кароль, глядя на руку, которой тот закрывал рану.

— Проткнули. Но не продырявили. Беспредельщики!

— Почему беспредельщики?

— А потому что рынок мой отжать хотели. В пользу ментов, — на всякий случай усугубил Рэм.

— Да какие менты? — скривился Ямал.

— Договор покажи!

— Какой договор?

— Эй, Ямал, ты не мути! — взревел от возмущения Кадила.

— Ну так там не менты…

— Скажи, Павел Константинович, разве на «Пятнашке» воров обижают? — спросил Рэм, чувствуя, как слабеют ноги. — Это предъява такая была?

Стах взял протянутый Ямалом договор, но найти в нем фамилию одаряемого не успел — Рэм потерял сознание…