Приговор еще не вступил в силу, но его уже огласили. Рэма доставили в следственный изолятор, сразу должны были поместить в камеру для осужденных, но его целые сутки продержали в «стакане» — так в СИЗО называлась крохотная камера два на три метра, арестантов помещали сюда перед отправкой на этап и после возвращения с него. На час могли поместить, на два, но Рэма продержали целые сутки. Как будто специально забыли о нем. Без обеда оставили, без ужина и завтрака. Полнейший беспредел. Это его так на прочность испытывают. Может, Верлинский прав и Улиткин действительно хочет вывести его из себя?

— Выходим! — Патлатый вертухай нахально скалился, глядя Рэму прямо в глаза. Как будто на поединок вызывал, кто кого пересмотрит. Но вся штука в том, что заключенному в глаза менту смотреть нельзя. Не зря же патлатый прапор держал дубину наготове. Ждал, что арестант поведется на провокацию, чтобы на законном основании обрушить ему на голову «демократизатор».

— И выходим, — кивнул Рэм.

На провокацию он повелся сознательно: взгляда не отвел, голову не опустил. Но и охранник не решился ударить его, даже не сказал ничего.

— Бери! — показал он на спортивную сумку, стоящую на полу, хотя рядом находилась скамейка.

— Что это? — сухо спросил Рэм.

— Бери, говорят!

— Я спросил!

Вертухай открыл рот, изображая крайнюю степень возмущения и удивления.

— Хабар твой! С воли передали!.. Скажи спасибо…

— Зачем на пол бросил?

— Чего?!

— Вечером новый принесешь! — Рэм смотрел на мента как на провинившегося подчиненного в состоянии сильнейшего психического расстройства.

Тот мог окончательно слететь с катушек, нахамить Рэму, даже наброситься на него с кулаками, но при этом все равно оставался подчиненным. И Рэм имел право наказать его самым жестоким образом, но не сейчас, а потом, когда пройдет приступ бешенства. Вертухай, конечно, не подчиненный, но живет он не на Луне, а здесь, в Москве или в области, можно узнать его адрес, приехать к нему домой, провести воспитательную беседу. Очень много чего хорошего и плохого можно сделать. Именно это он сейчас и внушал всей силой своего взгляда.

— А ты борзый! — глянув на сумку, хмыкнул мент. — На воле привык всех нагибать, думаешь, и здесь можно?

— Так и думаю.

— Ну хорошо, — задумался прапорщик.

— У меня должно быть хорошо…

Фразу Рэм продолжил взглядом: или у него все хорошо, или у мента будет все плохо.

Сумка осталась в продоле, другой у Рэма нет. Как-то не думали, что его ждет заключение, не собрались. Только сегодня хабар подоспел, или даже вчера занесли, скорее всего, Рэм «быканул» зря. Не в его положении качать сейчас права перед ментами.

Его переместили из одного сектора в другой, патлатый прапор подмигнул коридорному на «шлюзе», как будто какую-то гадость задумал. Рэм промолчал, решив больше не усложнять ситуацию, но, как оказалось, брошенный им камень уже достиг своей цели. Перед ним открылась дверь в небольшую, плотно заселенную камеру. Восемь шконок, из них только одна свободна, с изорванным матрасом, что само по себе уже благо. Трое за столиком, просто сидят, о чем-то говорят, двое глаза от вертухая прячут, третий, здоровый, кряжистый, с крупным бесформенным носом, на Рэма косится. Сразу видно, эти трое здесь центровые, кто они: блатные, бандиты, просто круто поставленные сидельцы — все это Рэму придется выяснять, потому что без боя ему в этой камере не освоиться. Но на крайней шконке он в любом случае спать не будет. Есть кандидаты на отстойное место: мужичок какой-то чахлый, жизнью задавленный, паренек зашуганный, тени своей боится. Кого-то из них придется подвинуть, но лучше дать разгон здоровяку, который уже разминает плечи, недобро разглядывая Рэма. И его дружки скалятся, посматривая на новичка. И эти не слабые на вид, хотя и не такие мощные, как «лохмачи» майора Никонова, с которыми как-то пришлось иметь дело. Рэм мог тогда стать жертвой тщательно спланированных обстоятельств, возможно, его и сейчас привели на съедение тюремным волкам — Улиткин, увы, способен на многое…

Вертухай бросил взгляд на Рэма, усмехнулся и закрыл дверь.

Носатый медленно поднялся, потянулся, прыгающей походкой подошел к «новичку» и цокнул языком, выражая озадаченность: что-то не так с новеньким, и это что-то не так бросается в глаза.

— Ты с какой планеты, любезный? Откуда взялся?

— Суд был, приговор был, что еще?

— А до суда где был? Дома гулял?

— Дома гулял, что еще?

— Налегке к нам заскочил? Где хабар, где скатка?

— Нет пока ничего.

— И на прожарке не был… — Носатый потрогал пальцами норковый воротник.

Куртка у Рэма из натуральной кожи, воротник меховой, такая мало кого оставит равнодушным.

— Хорошая куртка, меняться будем? — спросил носатый, глянув на своих дружков.

— На твою шконку? Но тогда ты у параши должен лечь.

— Кто у параши? — вскинулся бугай.

— А что ты еще можешь мне предложить?

— Что я могу тебе предложить? — Носатый повернулся к своим дружкам, которые медленно поднимались из-за стола.

Никто ничего не ответил, но он и не нуждался в подсказке — поворачиваясь к ним, всего лишь размахивался для удара. Кулаком в живот метил, в разрез между полами куртки. И ведь попал.

Рэм не стал блокировать руку, хотя мог, он чуть повернулся, чтобы кулак лишь скользнул по животу, и с насмешкой спросил:

— И это все?

Носатый ударил снова, и на этот раз кулак оказался в захвате. Рэм сгреб его пятерней, надавил, заламывая кисть, и качнул головой:

— Э-э, нет, теперь моя очередь! — Он продолжал заламывать руку назад и наружу. Носатый выгнулся в спине и откинул голову назад. Рэм боднул его лбом в переносицу. Не вырубил, но заставил сесть прямо на пол, и повернулся к сокамерникам:

— Ты следующий? Или у вас тут по понятиям? — в упор посмотрел он на рыжеволосого мужика с красным от конопушек лицом. Тот и хотел бы вступиться за своего дружка, но очень уж внушительно смотрелся противник. Рослый, широкоплечий, не голова, а бронированная башня на тяжелом танке, непробиваемый пресс, пушечный удар — с таким лучше не связываться.

— Да по понятиям… Вы же по-честному: Фима проверил тебя, ты проверил его.

— Куртка остается при мне, а Фима ваш — на парашу. Ставки были сделаны, и они не менялись.

Рыжий глянул на Фиму, который медленно поднимался, размазывая кровь по лицу. На переносице уже вздулась шишка, голова кружилась, глаза в кучку.

— Ну да, ставки… Вот его место! — показал он на шконку возле самого окна.

Койка заправлена по-армейски, темно-синее одеяло с полосками в ногах поверх простыни. Подушка с наволочкой, можно прямо сейчас ложиться. И Фима ничего не скажет, если Рэм займет его место. Боль во взгляде рассеялась, а страх и растерянность остались. Рэм ведь еще раз ударить может. И даже убить. И никто за Фиму не впишется, потому что здесь каждый сам за себя.

Но ложиться Рэм не спешил. Зачем, если для него выделили совсем другую камеру? Просто вертухай, решив проучить строптивого новичка, выбрал хату с отморозками. Как знал, что на Рэма круто наедут. Но коварный план не сработал, Рэм отбил наезд, так что пора исправлять ошибку и возвращать его в нормальную камеру. Наверное.

— Ты здесь на положении? — спросил у рыжего Рэм.

— Меня здесь Осипом зовут, — как-то без особой гордости за себя ответил мужик.

— По масти кто?

— А ты не много на себя берешь? — вскинулся смотрящий и глянул на Фиму — вдруг он уже жаждет реванша? Но тот опустил голову, приложив пальцы к вискам. Хреново ему. И удобно в состоянии полной хреновости. Потому что можно постоять в сторонке. Или полежать на шконке у параши. Лишь бы никто не трогал. И в голову не бил.

Рядом с Фимой стоял крепкого сложения парень, сильные руки, а вот голова маленькая, особенно в сравнении с большими выпученными глазами. В бой он не рвался, но если вдруг Осип и Фима решатся дать отпор Рэму, обязательно вмешается.

— Серой масти?

Воры и блатные в нынешнее время вид исчезающий, бандитов больше, но Осип не из них. Может, какой-нибудь, типа, честный фраер: и не вор, и не лох, а если мужик, то с понятиями.

— А ты сам какого цвета будешь?

— Белого. Белая кость, — усмехнулся Рэм.

— Белая кость голубых кровей, — фыркнул пучеглазый.

Рэм ударил его ногой в живот настолько быстро и неожиданно, что парень даже не успел дернуться. Ударом его вбило в узкий промежуток между спинками шконок.

— Это не я, это ты его ударил, Осип, — глядя на скорчившегося от боли парня, сказал Рэм. — Ты за гнилой базар должен спрашивать! Ты за порядком на хате должен смотреть!.. Плохой ты, мужик, смотрящий!

Дверь открылась, гулко стукнулась о блокиратор в полу.

— Каменев! — позвал знакомый голос.

— Считай, что я к вам с инспекцией заезжал! — усмехнулся Рэм и, не прощаясь, вышел из камеры. А там все те же противные рожи, что засунули его в этот отстойник.

— Второй раз уже, — сказал Рэм, недобро глядя на патлатого прапорщика.

— Что второй раз?

— Пресс-хата второй раз. Первый раз майор меня подставил. Убили его потом… Или ты думаешь, что такая подлянка прощается?

— Кого потом убили?

— Майор Никонов, из шестого отдела. Сейчас это РУБОП. Крутые парни. Но такие же смертные, как и ты.

— Я смертный? — завис в смятении патлатый.

— Да не слушай ты его! — коридорный схватил Рэма за руку, резко и с силой потянул на себя, но с места сдвинуть не смог и выкрикнул: — Сейчас спецназ позову!

— Куда ты меня вести собрался?

— Да камерой ошиблись… — выдавил из себя прапорщик.

Они долго шли по длинным коридорам, то и дело открывались решетчатые двери, конвоир ставил Рэма спиной к стене. Наконец остановились возле обычной, ничем не примечательной двери.

— Не было никакой пресс-хаты! — прошептал прапор, пока коридорный открывал камеру. — Обычные отморозки, ты это, не держи…

— Два часа у тебя. Час на скатку, час на хабар!

— Да не нужна скатка! — мотнул головой патлатый.

— Заходим! — скомандовал коридорный.

Дверь, которую он открыл, действительно не отличалась от других подобных, зато камера за ней на порядок круче предыдущих. Побеленные стены, деревянный пол, всего четыре спальных места, койки двухъярусные, но настоящие, с пружинными сетками, на которых так любят прыгать дети. На сетках матрасы, подушки, комплект белья стопкой, берешь, застилаешь, и спи сколько влезет. Одеяла хорошие, матрасы пухлые, вата из них не выдергана. Ковер на стене, большой, дорогой, видеодвойка под потолком, закрепленная на кронштейне, холодильник, микроволновка, электрочайник. Сортир в фанерной кабинке. И на это богатство всего лишь один человек: мягкотелый, розовощекий мужчина лет тридцати пяти. Модельная прическа, волосок к волоску, выбритый до синевы, запах дорогого одеколона, спортивный костюм, настоящий «Адидас». Он лежал на шконке, сложив руки на животе, одним глазом смотрел в телевизор, другим наблюдал за Рэмом.

Рэм усмехнулся, глядя на него, похоже, мужик понятия не имеет, где находится. Даже подняться не пытается, лежит, смотрит, совершенно не боится, что новичок обидится на столь холодный прием и набьет морду. Ну совершенно не пуганый идиот.

Рэм подошел к холодильнику, открыл: колбаска копченая, курочка жареная, сыр, йогурты, вроде бы ничего особенного, но для тюрьмы это просто рог изобилия.

— Я возьму? — сухо спросил он. — В долг. Сегодня дочка подъедет, верну.

— А если не подъедет?

— Значит, верну завтра.

Рэм достал из холодильника колбасу, но мягкотелый подскочил к нему, схватил батон и вернул на место. Рэм усмехнулся, в упор глядя на него: настолько жалкий экземпляр, что даже ударить его не хотелось.

— Как зовут?

— Никак!

— Осторожней со словами, чувак! А то так и останешься никто, и звать тебя так и будут — Никак.

— Ты, вообще, кто такой?

— Я — Камень.

Рэм заглянул в чайник, вода есть, к электричеству подключен, кнопку нажать не проблема.

— А я — Струнников Юрий Александрович!

— И что?

— Заместитель министра финансов!

— Рэм Каменев, бригада у меня, за полсотни пехоты, и что? Как меня должна напрячь твоя должность? Финансирование мне обрежешь?

— Дело не в должности, дело в возможностях!

— Ну и какие у тебя возможности, господин бывший замминистра?

— Почему бывший? — задумался Струнников.

— А здесь у тебя длительная командировка? С сохранением занимаемой должности?

— Нет, осужден я… Но уверен, что суд не отклонит апелляцию! Меня оправдают! И в должности восстановят!

— Может, у тебя бабла много осталось? Всех купить можешь, да? Хату вот кучерявую купил…

— Ну, деньги…

— Все правильно, деньги и здесь имеют значение, — усмехнулся Рэм, — но я сильней. Может, попробуем?

— Ну, сила есть… — начал было Струнников, но тут же осекся.

— Ума не надо?.. Это ты правильно сказал, здесь все решает сила, а ты ведешь себя так, как будто этот мир крутится вокруг тебя.

— Ну, крутится, не крутится…

— Тебя крутить будут. Жаба.

— Где жаба?

— Ты — Жаба. Я тебе погоняло дал «Жаба», потому что жадный. Под этой погремухой и пойдешь на этап. А так каждый будет рад тебя обидеть, потому что ты слабый. И денег у тебя не будет — я все отберу.

Не собирался Рэм ничего отбирать у Струнникова, просто хотелось проучить этого жлоба.

— Ты отберешь?

— А вот прямо сейчас мордой в унитаз! Или на швабру посажу. Кошмарить тебя буду, пока все твое бабло мне не занесут. Кто там у тебя на воле, жена?

— Жена. — Финансист потрясенно смотрел на Рэма.

— Молоденькая?

Рэм взял из пачки сразу два чайных пакетика, бросил в кружку, залил кипятком.

— Жену мою трогать не надо! Или думаешь, что на тебя управы нет?

— Колбаской поделишься? — с благодушной иронией спросил Рэм.

— Колбаской?.. А-а, колбаса!.. Ну да, в холодильнике…

— Что в холодильнике? А ну быстро вымыл руки, нарезал колбасы… Не видишь, голодный я, сутки в «стакане» просидел… А ведь я тоже финансист. Банк у меня свой. И рынок, считай, в собственности. «Пятнашка» рынок, даже не спрашиваю, слышал или нет.

— «Пятнашка», «Пятнашка»…

— Да ты не расслабляйся, сейчас я не бизнесмен. Сейчас я с волками выть и об таких, как ты, ноги вытирать. Если позволишь.

— Не позволю!

— А куда ты денешься? — засмеялся Рэм.

— Нет!.. — решительно мотнул головой Струнников. И тут же добавил: — Колбаски, говоришь, нарезать! Так это легко!

Прежде чем взять нож, финансист тщательно вымыл руки. Рэм наблюдал за ним с усмешкой хозяина жизни. Он ничего не имел против Струнникова, но спокойной жизни ему не даст. Ради его же блага. Если человек сам не понимает, в каком болоте оказался, кто-то же должен ему это объяснить. И поставить на место, пока другие не загнали в стойло. Откуда уже нет выхода.