Утро. Будильник. Душ. Пробежка. Сперва хоть как-то напоминающая этот самый бег, а потом все больше похожая на вялую ходьбу. Тренажерка? В задницу. Сегодня пропустим. Достаточно того, что я до неё хотя бы дошел. Завтра будет легче, знаю по опыту, и мама права – нельзя сразу ломить на полную, нужно втягиваться плавно. Снова душ, и ее взгляд из-под ресниц останавливает меня в дверях. Немного рассеянный, но за сонной поволокой вспыхивает искрящаяся хитринка. Взгляд, от которого капли воды на моей коже вскипают и начинают жечь, словно они в одну секунду превратились в расплавленное олово. Кроме нее на меня так не смотрел никто. Взгляд, который я узнаю среди миллионов.

– С добрым утром, госпожа Лисовская. Как вам спалось?

Мой голос хрипит от жгучей смеси бурлящего по венам желания, звучания фамилии – моей, и совсем скоро ее. Только нервам, скручивающимся в тугой узел, достается удар, после которого в легких не остается места для воздуха – улыбка, тронувшая губы Забавы. Кожей чувствую, что такая реакция приводит ее в восторг. Она не знает, даже не догадывается, что одним своим взглядом, одной улыбкой может свести меня с ума, но упивается этим ощущением собственного триумфа.

– Пока ещё Путятина. А спалось… Даже не знаю. Меня все время кто-то тискал и никуда не выпускал из своих ручищ. Наверное, это замечательно. Не успела распробовать до конца, ведь кто-то от меня сбежал самым наглым образом.

Хихикает и, потянувшись, смотрит на меня, нахмурив брови, словно сейчас увидела впервые и оценивает. Я физически чувствую ее взгляд и могу с точностью до миллиметра сказать куда именно он направлен. Скользнув по щекам, замирает на секунду на верхней губе, и она начинает зудеть. Приятно и едва ощутимо, даже щекотно. Как если бы по ней провели самым кончиком прядки волос. Потом опускается на нижнюю, и я невольно улыбаюсь, провожу языком по внутренней части губы, а Забава легонько покусывает в ответ свою, заметно припухшую. Немного наклоняет голову, и ее взгляд уже изучает мой подбородок, плавно переходит на шею, плечи. Правая бровь на миллиметр приподнимается – увидела след от своих зубов и длинные царапины. Дальше перескакивает на руки, пресс, ладони, снова плечи и замирает, опустившись по груди до пупка. Короткий, едва заметный взгляд мне в глаза и кивок, когда я избавляюсь от мешающего в данный момент времени полотенца и остаюсь стоять абсолютно голый. Только меня это ни капли не смущает, как и ее. Хотя… Кончики ушей все же вспыхивают от реакции моего тела на пристальный взгляд, но глаз не отвела, наблюдая за изменениями в размерах до конца. Садистка, что же ты задумала? Расскажи мне. И снова ее бровь взмывает вверх, а с губ срывается первый звук – непонятное угу. Только не ясно: впечатлило, что может с такой лёгкостью мной манипулировать, или просто угукнула, констатируя факт своей власти. А дальше очередная чехарда: бедра, голени, пах, ладони, опять пах. Черт, мне не понятно, что Забава задумала, зачем ей все эти игры в гляделки, к чему они, но одно могу сказать точно – чувствую где-то будет подвох. Она приподнимает ладонь и крутит пальцем в воздухе, чтобы я повернулся. И спине достается едва ли не больше внимания. Это странно, хотя и похоже на Забаву. Только я окончательно путаюсь в догадках и не могу уловить, что именно меня смущает.

– Сто сорок три.

– Что?

– У тебя сто сорок три шрама. Мне кажется, тебе хватит. Я не хочу новых.

Оборачиваюсь и не знаю, что на это ответить. Я ведь почти приготовился услышать какую-нибудь фразу в ее репертуаре. Что-нибудь едкое, вроде «тебе пора заняться собой» или «мне не очень нравится, но что поделать», а она просто считала отметины. Пересчитала и прямым текстом сказала, то, о чем я даже не думал.

– Вот только не надо мне говорить, что шрамы украшают мужчину, – Забава качает головой, не дав мне произнести классическую отмазку. – Я не переживу, если с тобой что-то случится.

– Их больше не будет, – от ее признания внутри что-то сжимается. Больно царапает внутрянку, только я сам хочу спокойствия и поэтому улыбаюсь. – Не знаю откуда эта уверенность, но могу сказать, что будет точно. Каждый вечер, я буду целовать тебя, пока ты не уснешь, а утром первым, что почувствуешь, станет мой поцелуй. И так будет каждый день. Обещаю.

– Каждый? Вот прям каждый-каждый? Без выходных и праздничных? Ты уверен, что справишься?

– Абсолютно. Каждый день. А в праздники… – я покашливаю в кулак, оставляя место для интриги. Хотя… к черту все интриги и почему только в праздники? – В выходные и праздники будем валяться в постели пока не надоест. Ну и будить я тебя буду немного по-другому.

– Оу! Господин Лисовский, а вы не боитесь, что рано или поздно мне надоест?

– Нет. Мы с тобой слишком любим друг друга, что бы это случилось.

– Люблю твою уверенность и мне очень нравится такая перспектива. Только я не поняла и хочу уточнить одну малюсенькую деталь.

– Какую?

– Все это счастье мне светит только после свадьбы или все же нет? И если нет, то где мой поцелуй, обманщик? Тем более, что на календаре вроде как суббота…

Вообще-то, четверг, но спорить не хочется, и мне безумно нравится ход ее мыслей.

– Хочешь сказать, что я тебя обманываю? – взрыкиваю я.

– Не знаю. Раз меня никто не целует, а за окном утро, то, что получается? Обман, да?

Она притворно округляет глаза, изображая дикий испуг, когда я начинаю медленно приближаться к кровати, потирая ладони и пожирая ее голодным взглядом. Забава прячется с головой под одеяло и за каким-то дьяволом начинает демонстративно похрапывать, срываясь в хохот от прикосновения моих пальцев к ее пятке. Дрыгает ногой и на мгновение замирает, стоит мне поцеловать торчащую макушку.

– Нет. Пока не убедительно, не разбудил, – хихикает и продолжает храпеть громче.

– Вот так значит?

– Ага. Целуй лучше, Кабанюша. Буди меня. Ты сам обещал, что я почувствую!

Забава веселится, то и дело переворачивается или дергается в последний момент, чтобы я не смог поцеловать ее в губы, а потом и вовсе прячет лицо в подушку. Только разве кто-то уточнял куда именно я буду целовать? Вредина моя, у тебя ведь есть столько прекрасных мест, сегодня ещё не целованных, а по твоему календарю у нас суббота. Все, стервочка моя любимая, держись! Хмыкнув, я ныряю под одеяло. Урча, прикусываю, а потом звонко чмокаю ее голую попку, смеюсь, услышав визгливый протест, что это не по правилам (какие к чертям могут быть правила?), и следующим поцелуем начинаю выстраивать извилистую дорожку вверх… к ее пылающим и нежным губам.

– Бессовестный, подлый, наглый, похотливый и ненасытный кобелина, – Забава часто дышит мне в шею и, негромко рассмеявшись, шепчет на выдохе, – Как же я люблю тебя, Кабанюшечка.

– А я тебя, моя маленькая Фыркалка. Хорошая суббота, правда?

Я обнимаю ее, поглаживая ещё подрагивающие плечи, улыбаюсь, когда она кивает и разворачивается у меня на груди. Счастье. Сейчас я счастлив, как никогда. И для того, чтобы оказаться на седьмом небе не хватает одного – почувствовать как маленькая пяточка толкнется в мои пальцы. Черт побери, я хочу ребенка, хочу семью, хочу до безумия. Надеясь на чудо, сдвигаю ладонь по животу Забавы, прислушиваясь и почти не дыша, а она смеётся.

– Глупый, – своей рукой опускает мою ниже. – Вот тут. Наша Снежинка будет тут.

– А, может, она уже там?

– Не думаю. Но судя по твоему настрою и полному отсутствию контрацепции, она обязательно там появится, а потом и Даня с Левой. Маньяк мой любимый.

Хихикнув, Забава накрывает мою ладонь своей и несколько минут мы лежим в тишине. Нам не нужны слова. Когда ты счастлив, по-настоящему счастлив, это счастье во всем. В воздухе, запахах, ощущениях, прикосновениях. Я счастлив от того, что Забава улыбается – я чувствую это по ее пальцам, ласкающим мою ладонь. А она знает, что сейчас счастлив я. Просто потому, что она рядом, и мы вместе. Потому, что скоро появится наша Снежинка, а потом Даня и Лева. Потому, что завтра мы проснёмся в этой постели, обнимая друг друга. И послезавтра, и через год… Счастье такое простое и сложное одновременно. И о нем не нужно говорить, достаточно просто помолчать.

– Я люблю тебя, Забава.

– А я тебя, Кабанюшечка. Пойдем завтракать?

– Давай ещё поваляемся. Чье лежбище у нас сегодня по плану?

– Не знаю. Может, ежиков?

– Хорошо, мама Ежиха.

– Нет, не так, – она крепче обнимает себя моими руками и несколько раз фыркает. – Вот так, папа Еж.

Я фыркаю, водя носом по ее макушке, будто ёжик обнюхивающий упавшее с дерева яблоко, Забава заливисто смеётся, мотает головой и, перевернувшись, фырчит мне в губы перед тем как поцеловать. Моя девочка слаще меда, и я люблю ее. Счастье.

Как бы мне не хотелось сегодня остаться дома, я все же решил съездить в лабораторию. Не то, чтобы мое присутствие в ней жизненно необходимо, но, как минимум, представить Андрея Павловича и обозначить причину смены руководства стоило самому для того, чтобы отсечь ненужные вопросы. Они, конечно, все равно возникнут и будут обсуждаться в курилке. Только одно дело, когда босс лично озвучит «правильную» версию и направит мысли в нужное русло, и другое, своим отсутствием посеять в благодатную почву поводы для сплетен и догадок. Все же новый человек и сразу на должность руководителя – это уже нонсенс какой-то. А так, сам факт появления босса, хоть и не сильно разбирающегося во всех тонкостях химии и фармацевтики, все же благотворно повлияет и на рабочую атмосферу, и намекнет держать языки за зубами. Плюс банально проверю, что там и как. Лишним не будет. Озвучил свои мысли по этому поводу Забаве, и она мало того, что полностью одобрила мою идею, так ещё и пошла будить отца. Как оказалось зря. Я сильно сомневаюсь, что он хотя бы немного поспал. На кухню вошёл всклокоченный человек с красными глазами и ворохом бумаг и тетрадей, прижатых к груди.

– Доброе утро, Андрей Павлович, – поздоровался я. – Кофе?

– Да-да-да. Если, конечно, вам будет не сложно.

Он опустил свои записи на стол, быстро пригладил волосы и начал что-то торопливо перечитывать, перебирая листы, даже не сев на стул.

– Па? – вопросительно протянула Забава. – Тебе что приготовить?

– Да-да-да. Черный. Можно без сахара, – невпопад ответил ей отец и зашуршал своими расчётами, проваливаясь в них с головой. – Я же не мог не взять… нет… да где же они?

– Понятно, – кивнула Забава и перевела взгляд на меня. – А ты что будешь? Тоже черный и можно без сахара?

– Все, что угодно, если это не бульон.

– Тогда омлет?

– Омлет, – мечтательно закатываю глаза, – пища богов! Наконец-то, меня покормят нормальной, человеческой едой.

– Так бы и треснула по лбу! – Забава достает самую большую поварешку и, хихикая, трясет ею, а потом изображает несколько ударов, предназначающихся для моей головушки. – Бам! Бам! Бам!

– И на кой черт тебе сдался дурак? – хохочу я. – Ты этой хреновиной мне все мозги выбьешь.

– Ну да, – кивает она, взвесив половник, опускает его на столешницу и долго изучает содержимое холодильника перед тем как достать из него продукты. – Пользуешься моей неземной добротой и тем, что я тебя люблю. Одним словом – Кабанюша!

– Обожаю тебя, моя кровожадинка!

– С сыром и колбасой?

– Угу. И побольше последнего.

– А то я не знаю. Па, ты будешь омлет? Ау, Андрей Павлович Путятин!

Отец Забавы определенно фанатик, истосковавшийся по своему призванию. Оказавшись внутри лаборатории, он будто начал дышать полной грудью, а после того как надел халат, его глаза загорелись огнем. Вводная экскурсия по моим владениям затянулась на несколько часов, и я просто отошел в сторону, дав ему возможность все осмотреть самостоятельно, а когда посыпались вопросы, на которых у меня не было ответов – назначение и название половины оборудования для меня китайская грамота, что уж говорить про большее, – попросил подождать минуту и позвал лаборантов – пусть объясняют. Заодно познакомятся.

– Охренеть у тебя тесть, – хмыкнул Лихой, потягивая кофе из стаканчика, и я кивнул.

Мы уже через тридцать минут без намеков поняли, что своим присутствием просто мешаемся под ногами. Ну и от количества малопонятных непрофессионалу слов уровень собственного ай-кью стремительно полетел в сторону плинтуса, пробил пол и останавливать свое падение не намеревался. Переглянувшись, свинтили с Серегой в бывший кабинет Зуброва, чтобы не отсвечивать и попить кофе, наблюдая за суетой в лаборатории через стеклянную стену. Тут мы хоть по-человечески можем разговаривать, а там… Мать моя женщина, или, как говорит Забава, трешнятина полнейшая. Андрей Павлович уже битый час что-то чиркает мелом по доске, лаборанты носятся от стола к столу, как ошпаренные, настраивают по новой оборудование, что-то замешивают… Только вся эта суета насквозь пропитана каким-то ошеломлением, восторгом и охренением от того, как все завертелось. М-да… Действительно, тесть у меня охренеть не встать. Вот тебе и подкаблучник-библиотекарь.

– Что со Змеем? Нашел, где он прячется?

– Обижаешь, – Лиховецкий сминает опустевший стаканчик и, примерившись, щелчком пальцев отправляет его в урну, стоящую в углу. – Нашли и обложили так, что нос высунуть боится. Можем хоть сейчас скататься к нему в гости.

– Охрана?

– Пара бойцов из особо верных. Отморозки те еще, но место тихое, если ты понимаешь о чем я.

– Почему так мало?

– Ирма приехала немного раньше нас и поразвлекалась, – Серега широко зевает, – Ну и я потом вокруг пробежался, проверил что и как, пока Тенев глушилки ставил и тачки курочил.

– Отрываешься по полной, Веласкес? – усмехаюсь и бросаю свой стаканчик в урну. Попасть ровно в центр не получается.

– Лис, мне отпуск испоганили… Да и зачем тратить время на глупости. Ты же вперед полетишь, а мне потом перед твоей женой объясняться? Спасибо, не хочу.

– Ну да, – я поднимаюсь и достаю из сейфа крохотную ампулу, которую Зубров должен был уничтожить еще вчера. Подбрасываю ее на ладони и, посмотрев на Лиховецкого, сую в карман.

Отец Забавы даже не оторвался от своей доски, когда я сказал, что мы ненадолго отъедем. Покивал головой, бормоча себе под нос что-то ему одному понятное, только сильно сомневаюсь, что он меня услышал. С другой стороны, нам проще.