Я беру в руку протянутый Лихим лист бумаги, а Зубров едва ли не стучит зубами.

– Вячеслав Альбертович, будьте добры объясните, что происходит, – мой голос сейчас пугает не только химика – Забава тоже вздрагивает и прижимается ко мне, заглядывая в расположение квадратиков-столов. – Мама, сходите попейте с Забавой чаю, пока мы тут поговорим. Это не женские разговоры.

– Я не пойду, – взбрыкивает Забава, но я поворачиваюсь к ней и несколько мгновений смотрю в ее глаза. – Даже не думай, что сможешь отправить меня на кухню. Пока я не узнаю при чем тут папа, я никуда не пойду.

– Хорошо. Вячеслав Альбертович, я весь во внимании.

– Я… я… – Зуброва колотит сильнее с каждой секундой.

– Это не его разработка, Елисей Гордеевич.

Фраза Тенева вышибает воздух из моих лёгких, а Зубров чуть не стонет, сгибаясь и обхватывая себя руками. Будто сейчас ему на плечи опустили непосильную ношу, и она тянет его к земле, ломая позвоночник.

– Ещё раз повтори, – хриплю я, сжимая кулаки до хруста.

– Ваш химик никогда не разрабатывал лекарство и не имеет никакого отношения к его разработке, – Тенев впечатывает эти слова, а у меня перед глазами пелена, за которой тает призрачная надежда спасти отца. – Он украл ее, рассчитывая довести до конца, а когда понял, что не сможет, начал искать клиента на второе соединение…

– Сука!

– Лис, нет! Макс! Забава Андреевна, отойдите!

Я впечатываю хрипящего Зуброва в дверь и не чувствую, что на меня со всех сторон наваливаются и пытаются разжать пальцы, вцепившиеся в горло химика, на которого я рассчитывал. Человека, которому я поверил. Сволочь, решившую поиграть со мной в свои игры.

– Ты сдохнешь, тварь! Сдохнешь!!!

– Лис!

– Босс!

– Уйди! – я стряхиваю с плеч охранников и поднимаю Зуброва выше, заставляя его болтать ногами в воздухе. – Сученыш… Мой отец умирает, а ты, тварь, решил, что я буду смотреть на это и тупо ждать, когда ты нажрешься за мой счет? Думал, что никто ничего не узнает? Что ты мне собирался сказать? Что!? – грохнув кулаком рядом с головой химика, рычу, – В глаза смотри!

– Елисей… кх-кх… Гордеевич… кха-кха… я…

– Ну! – немного ослабив пальцы, даю ему вдохнуть глоток воздуха и снова встряхиваю, как куклу.

– Я не хотел…

– Не хотел? Алкаш! Что ты мне говорил? Полгода, максимум год! Так!?

– Да… кха-кха… Простите… у меня не получилось…

– Кабанюша, пожалуйста…

– Забава, отойди.

– Нет.

Она едва касается моих пальцев, гася ярость, и я медленно разжимаю их, хрипя делаю шаг назад. Нет, нет, нет. Я этого так не оставлю. Ему все равно не жить. Эта отсрочка ничего не решит – Зубров уже покойник. Покойник. Я опускаюсь на диван, прожигая взглядом перхающего мудака у дверей. А Забава садится мне на колени, прижимает мою ладонь к своим губам и осторожно целует напряженные пальцы.

– Мы все исправим, обязательно исправим, – шепчет она, успокаивая ревущего внутри меня зверя. – Ш-ш-ш… Не надо. Он этого не стоит.

– Макс! Когда ты узнал?

– Час назад, – Тенев что-то достает из внутреннего кармана Зуброва и бросает на стол. – Утром поставили ему жучка, а потом слушали все, о чем он трепался.

Ручка. Как банально и в то же время действенно. Только мне хочется вогнать ее Зуброву в глаз, и он дергается, отползает в угол, прочитав ход моих мыслей.

– Даже не думай, что сможешь уйти отсюда на своих двоих, – осторожно ссадив Забаву, хриплю я. – Малыш, все под контролем.

Поднявшись на ноги, бросаю взгляд на «гения» и потом на замеревшего в ужасе будущего тестя.

– Андрей Павлович, извините, что вам пришлось это увидеть. Обыкновенно я более сдержан.

– Да-да-да, – кивает он и показав рукой на Зуброва спрашивает, – Вы разрешите?

– Можете делать с ним все что заблагорассудится.

Действительно, зачем мне этот кусок дерьма? И пока Андрей Павлович возится с Зубровым, поднимает его на ноги, я поднимаю упавший на пол лист и отдаю Лихому. Он смотрит на меня, как на идиота, показывает на зубодробительно маленькую надпись над одним из столов, а потом протягивает свой телефон, на котором раскрыт снимок расчетов из папки, обнаруженной у Палина. Я никак не могу уловить к чему он клонит и только увеличив строчки на экране у меня в голове щелкает, что я не просто идиот, а законченный тупица. Все время мы думали, что эти записи сделал Зубров и ни разу не сравнили их с реальным почерком.

– Андрей Павлович? – боясь ошибиться, я едва шепчу, но он оборачивается. – Посмотрите, пожалуйста? Это ведь вы писали?

Отец Забавы щурится, всматриваясь в строчки на экране, а потом кивает. Черт меня побери! Этого не может быть!

– Это моя разработка.

– Вы же не химик, – надежда, что еще не все потеряно и можно исправить и даже наверстать упущенное время, еле теплится, я боюсь ее спугнуть, но у меня хватает спокойствия произнести, – Или все же… химик?

– Был им, пока… – он мнется и по взгляду, брошенному на Зуброва, понимаю без слов, что без него тут тоже не обошлось.

– Скажите, что вы… Вы… Вы же сможете довести ее до конца? Андрей Павлович, я заплачу вам любые деньги, только скажите, что можете получить лекарство.

– Я не могу вам дать таких обещаний. У меня нет лаборатории, нет оборудования… Нужно провести опыты, а это реактивы, время… Я не знаю, чего именно смог добиться Слава. Я лишь делал расчеты по его данным.

– Есть! Все есть, Андрей Павлович. Лаборатория по последнему слову техники, новейшее оборудование, штат – есть все! Времени, может, не так много, но оно тоже есть! Я достану то, что вам потребуется, только, прошу, доведите до конца. У моего отца рак, а ваше лекарство сможет ему помочь. Андрей Павлович.

– Я могу попробовать. Обещаю, что сделаю все, что в моих силах, – он снова бросает взгляд на подобие мужчины, стоящего за его спиной. – Все, что смогу, но при одном условии.

– Все что угодно!

– Вы отпустите его, – Андрей Павлович кивает в сторону Зуброва, – и ничего ему не будете делать. Если вы мне это пообещаете, то я соглашусь.

– Хорошо, пусть будет по вашему, – я протягиваю ему ладонь, – Тогда и вы примите мое условие – соглашаясь на руководство лабораторией, вы не спорите с материальной составляющей. Все, что было положено Вячеславу Альбертовичу, теперь ваше.

– Елисей Гордеевич, я не думаю, что…

– Это не обсуждается. Либо так, либо я сделаю то, что посчитаю нужным и правильным.

Я поднимаю ладонь чуть выше и с облегчением выдыхаю, когда отец Забавы отвечает на рукопожатие без раздумий.

– Макс, увези этого… – сдержавшись от уточнений, киваю на Зуброва, – куда он скажет и забери пропуск. Его услуги нам больше не требуются. Вячеслав Альбертович, вы уволены. Расчетные получите на следующей неделе. Настоятельно рекомендую уехать из города как можно быстрее, но прислушиваться к моим советам или нет – уже решать вам.

***

Мимо пробегают лаборантки, бросают взгляд на букет гвоздик в моих руках и, поздоровавшись, прячут улыбки, но от негромкого шушуканья, доносящегося из-за спины, становится неуютно.

– Андрей.

– Слава.

Он выходит из машины, достает охапку роз и встает в двух метрах от меня. Закуривает. Ветер уносит табачный дым в сторону, только я тру кончик носа и чихаю – этот запах, кажется, настолько пропитал лабораторию, в которой мы работаем, что даже не чувствуя его, только увидев сигарету, ноздри щиплет и покалывает от пафосности, с которой Славка подносит сигарету к губам. Пижон. Во всем пижон. Родители пристроили в НИИ, купили машину, привезли ГДРовский костюм, а мой… Хочется провалиться сквозь землю, но к остановке подходит трамвай, и из него выпархивает легкая фигурка в ярко желтом плаще. Надя… Сердце сжимается, когда она летящей походкой пересекает дорогу, лавируя между едущих машин, взмахивает ладонью свистнувшему в свой свисток миллиционеру, будто услышала приветствие, а он отдает ей честь. Первая красавица института…

Она подходит к скверику и наклонив голову набок смотрит на нас издалека, словно решает к кому подойти.

– Андрей, ты же понимаешь, что у тебя нет шансов.

– Слава, я не отступлюсь.

– Припятин, иди занимайся своими пробирками, – смеется, поправляя галстук.

– Зубров, иди… иди к черту!

Нелепое в моем исполнении ругательство отзывается едкой улыбкой и очередной сигаретой. Только теперь ветер весь дым несет на меня, и я стою, глотая его из какого-то бараньего упорства. Не уйду. Пусть она сама решает кто ей больше по душе, чем я отступлюсь сейчас. И по ее неторопливой походке, по взглядам, которыми она одаривает нас по очереди, догадываюсь – решает прямо сейчас.

– Андрей, уйди. У меня машина, скоро получу квартиру, а у тебя что? Комната в общаге? Не смеши. Подумай, что ты можешь ей дать.

– Все. Все, что она захочет.

– Сомневаюсь, что девушкам нужны твои записи и пробирки из лаборатории. Со мной у нее действительно будет все, а с тобой она об этом даже мечтать не сможет. Припятин, не будь дураком, уйди.

– Нет.

– На что ты надеешься? На свою кандидатскую?

– Я и без нее сделаю ее счастливой.

– Уверен?

– Да.

Он смеется, словно услышал что-то очень смешное, и разворачивается ко мне лицом.

– Ты идиот, Андрей. Ни одна женщина в мире не стоит твоих разработок. Даже она. Точнее, тем более она. Твое – ставить опыты, делать открытия. Зачем тебе какая-то лаборантка, если у тебя их десятки? Та же Леночка. Как она на тебя смотрит? Уйди и отступись. Чиркай дальше свои формулы на доске.

– Ее нельзя сравнивать с записями, – выплевываю я и, набравшись смелости, произношу, – Это ты идиот, если до сих пор не понял этого.

– Андрей, она от тебя уйдет уже через месяц. Сбежит ко мне от твоих гвоздик и общаги… Да ты даже в ресторан ее сводить не можешь.

– Слава, заткнись! Я люблю ее!

– Как хочешь, – смеется и пальцами давит одну гвоздику за другой, а я смотрю на это и задыхаюсь от злости и накатившего бессилия. – Пусть будет по-твоему, – он забирает остатки изуродованного букета и отдает мне свой. – Возьми, пригодится, если тебе кажется, что она будет с тобой… Ну что же… Я не буду мешать ошибаться и уйду в сторону. Посмотрю, что выйдет. Уйду, но заберу себе все разработки. Согласен?

– Да.

– Какой же ты идиот, Андрей. И даже печально, что не видишь, не понимаешь очевидного, – усмехается и быстрым шагом поднимается по лестнице, выбросив мои гвоздики в урну.

***

– Надюша, ты что, пьяна?

– Ой, вот только не начинай. Чуть-чуть выпила с девочками за день рождения Глусяновой. Забава спит?

– Уже давно. Третий час ночи…

– Тогда не понимаю причин твоих претензий, – она скидывает туфли и покачиваясь идет в ванную, унося с собой запах алкоголя и сигаретного дыма.

***

– Андрей Павлович, принято решение, что институт больше не нуждается в ваших исследованиях.

– Но как же! Арсений Львович! У меня жена, ребенок…

– Мы все понимаем, я все понимаю, только ваши исследования безрезультатны и слишком затратны.

– Арсений Львович, вы не понимаете всю важность…

– Андрей, у меня связаны руки. Финансирования нет и есть более перспективные наработки. Тот же Зубров. Не понимаю почему вы перестали работать вместе. Догадываюсь, сам понимаешь, без слухов никуда, но от этого мне еще тяжелее далось такое решение. Прости… У меня есть знакомые в библиотеке. Да, зарплата маленькая, но хоть что-то… Пойдешь? Пару лет переждем и попробуем выбить тебе место обратно.

– Два года… Пойду.

***

– Папа, а это что? Елочка?

– Это молекула серной кислоты, солнышко.

– А зачем она тебе? А она у нас есть? А почему она селная?

– Ох, сколько вопросов у такой маленькой девочки.

– А мама опять на лаботе?

– Да, Забавушка. Она позвонила и сказала, что сегодня задержится. У нее очень важная работа.

– Ну вот… Она обещала мне почитать сказку.

– Ну раз она задерживается, то сказку почитаю я. Пойдем?

– А может пло селную кислоту?

– Хорошо. Про кислоту, так про кислоту.

***

У подъезда стоит новенькая иномарка. Дорогая, презентабельная, как костюм вышедшего из нее мужчины с неизменной сигаретой в зубах.

– Андрей, здравствуй.

– Слава. Какими судьбами?

– Нужен твой совет.

– Я библиотекарь.

– Брось, Андрей. Какой ты библиотекарь? Надя показывала твои расчеты. Над чем работаешь?

– Ни над чем. Извини, я опаздываю в сад.

– Андрей, может посмотришь как-нибудь? Я заплачу. Хорошо заплачу. Тебе же нужны деньги.

– Мне нужна лаборатория, а не деньги, Слав.

– Давай, ты посмотришь где я ошибся, а я замолвлю за тебя словечко? Вроде бы сейчас стало полегче и Львович мне должен… Андрей?

Пухлая папка пахнет реактивами и я беру и ее, и конверт. В «Детском мире» выбираю самую дорогую куклу, на которую ходили смотреть с Забавой несколько раз, и улыбаюсь, увидев ее огромные глаза.

– Папа, это правда мне?

– Тебе, доня.

Я едва могу дышать. Сижу, пришибленный, и не могу сказать ни слова. Лихой трет переносицу, смотря куда-то в пол, провалившись в свои мысли. Забава плачет – для нее привычный мир сейчас открылся совсем с другой стороны. О которой она даже не догадывалась.

– Андрей Павлович, – слова даются мне крайне тяжело, только в этой истории осталась пара пробелов. – Вы же не будете отрицать факт того, что Зубров причастен к вашему увольнению?

– Скорее всего так и есть.

– Тогда я не понимаю, почему вы за него просили. Он же разрушил вашу карьеру.

– Слава дал мне шанс, когда я в нем нуждался. И в том, что у нас с Надей не получилось, нет его вины. Он предупреждал, только я ни о чем не жалею. У меня есть дочь, а у него такого счастья нет и уже вряд ли будет.

– Папка, ты у меня такой дурной, – всхлипнув, Забава обняла отца за шею и зашептала, – Только попробуй еще раз вытворить что-нибудь такое.

– Серега?

Лихой тряхнул головой и поднял на меня глаза.

– Что думаешь?

– День какой-то сумасшедший. Лис, завязывай или хотя бы притормози, а то у меня башка не выдержит, – поднявшись, он посмотрел на отца Забавы и кивнул своим мыслям. – Поеду до лаборатории прокачусь. Скажу, чтобы все проветрили и подготовили… Ну и пропуск тот же.

– Давай, – я жму протянутую ладонь и иду проводить Лиховецкого до дверей.

– Лис, может… – негромко спрашивает он.

– Нет. Ты сам видел и слышал, что я пообещал. Пусть катится ко всем чертям.

– Как скажешь, – Серега снова жмет мне ладонь и хмыкает. – Бывает же такое…