– Юлиана, сейчас этот развод – твоя первостепенная задача. Ты меня поняла?

– Да, Елисей Гордеевич.

– Если вопросов нет, работай, – я уже собрался нажать кнопку отбоя, когда в трубке раздалось негромкое постукивание каблуков по паркету и тихий, неуверенный то ли возглас, то ли вздох. – Что еще? Ну! Договаривай!

– Ничего. Извините, Елисей Гордеевич, – обреченно произносит она поникшим голосом и снова вздыхает уже прикрывая микрофон ладонью.

– Работай.

Черт, я не хочу менять юриста, но если и дальше так пойдет, поменяю. Воочию вижу, как Юлиана у себя в кабинете прикрывает дверь и, привалившись к ней спиной, покрывается пятнами. Когда-то в прошлой жизни мне это, кажется, нравилось – хоть чем-то выделялась на фоне остальных. Даже не помню сколько раз с ней спал и спал ли вообще. Калейдоскоп, заполняющий пустоту в кровати и не приносящий ничего, кроме удовлетворения очередного «хочу» на ночь или две, стирал лица из памяти так же быстро, как и имена. Да и был ли смысл их запоминать, если ни одна не проявила хотя бы намек на интерес, не приехала узнать что со мной в то время, когда Забава безвылазно сидела в больнице. Я гоню от себя мысли, что могло случиться, если бы Лера поддалась на ее уговоры уехать и не ждать. Гоню, но перед глазами снова вспыхивает кровавая пелена. Мою маленькую девочку с глазами цвета моря больше никто не обидит. Никто. Я не прощу. Я не смогу простить ее слезы. Не смогу спать спокойно, пока не выжгу дотла весь гадюшник Змея. Моя маленькая стервочка, сама того не зная, своими поисками утерла нос Лиховецкому и вложила в его руки ниточку, за которую он вцепился мертвой хваткой. И сколько бы теперь не прятался Змей, он его найдет. Я его найду. Лично переломаю все кости перед тем как пустить пулю в лоб.

С кухни слышно бряканье посуды и веселый голос Забавы. С ее появлением дом наполнился новыми звуками, запахами, ощущениями. Дом ожил и стал тем самым домом, куда так хочется возвращаться. Домом, где тебя ждут. Я иду в кабинет, открываю сейф и, достав из него небольшую коробочку, сбегаю по лестнице вниз.

– Забава, я отъеду до офиса на час, – улыбаюсь я, заглянув на кухню, где моя девочка развернулась на полную катушку. – Андрей Павлович, присмотрите за ней?

– Да-да, конечно, – кивает ее отец.

– Ты куда? – с тревогой в голосе спрашивает Забава и, вытерев руки полотенцем, подходит, заглядывает в глаза. Смотрит долго, стараясь проникнуть внутрь моей головы. – Не ври мне. Я звонила Виктории Александровне, она не говорила, что тебе куда-то нужно. Я с тобой.

– До офиса, правда. Нужно подписать пару бумаг, – мне не хочется ей врать. Ни в чем. Я действительно хочу съездить на работу. Может не ради бумаг, но там точно найдется пара, которая требует моей подписи. – С Лайком быстренько слетаем туда и сразу обратно.

Не верит. Расстегивает пиджак, заводит ладонь под полу и ощупывает ребра с левой стороны, где могла бы висеть кобура, потом с правой. Так, чтобы ее отец не заметил, скользит ладонью на поясницу – глупенькая, с моим стволом так не походишь. Но от этой проверки на губах появляется широкая улыбка.

– Я правда до офиса, – шепчу, приподнимаю ее подбородок и мягко целую. – Можешь засечь время.

– Если найду хоть одну новую царапину, – негромко рычит мне в губы и в ее глазах вспыхивает опасное пламя.

– Никаких царапин не будет, Забава. Две подписи и сразу домой. Серегу на ужин пригласить можно?

Кажется, этот вопрос ставит ее в тупик. Брови Забавы приподнимаются в удивлении – я спрашиваю разрешения, хотя могу этого не делать. Кивает, приподнимается на цыпочках и шепчет угрожающе:

– Опоздаешь хоть на минуту…

– Не опоздаю. Через полтора часа я вернусь, – наклоняюсь, чтобы поцеловать, но она уворачивается в последний момент:

– Получишь поцелуй, когда вернешься. Вовремя.

– Шантаж?

– Да, – застегивает пуговицы, поправляет галстук и, отходя на шаг назад, облизывает губы, не разрывая взгляда. – Теперь можешь ехать. Не опаздывай.

Черт! Черт! Черт!!! А ничего, что я теперь вообще никуда не хочу? Маленькая шантажистка! Одним мимолетным движением пригвоздила меня так, что я поднимаю запястье, смотрю на часы и быстрым шагом иду к дверям. Хрен я опоздаю!

– Лайк, у нас час двадцать слетать до офиса и обратно. Задержимся хоть на минуту, прибью! – рычу, запрыгивая в «Тундру».

– Сделаем, босс, – отвечает он, и машина срывается с места, выбрасывая камушки из-под колес.

Тридцать четыре минуты до офиса, и два звонка. Один Лиховецкому, чтобы бросал все и летел в «FloweRенцию», а потом пулей в офис. Второй в цветочный магазин: «Букет нежно-розовых роз, прямо сейчас, за ним заедут. Очень срочно!» В голове тикает обратный отсчет и каждая секунда промедления может лишить меня поцелуя. Черт побери, как так, Лис? Как так!? Неужели нельзя было по-человечески? Нельзя. С ней у меня не получается по-другому. С ней все может быть только так.

Подземная парковка, Лайк останавливается прямо у дверей лифта, а я выскакиваю и рычу, чтобы он развернулся и не глушил мотор. Лишь бы не встрять в пробках на обратной дороге… Лишь бы не пробки… И лифт ползет вверх с изощренным садизмом. Что ж так медленно-то?

Я лечу по этажу, игнорируя приветствия и вопросы – мне не до них, все потом. Дверь в приемную и встревоженный взгляд мамы:

– Лев? Что стряслось?

– Мама, скажи, что ты не против, – я рву из кармана коробочку, раскрываю и, выдохнув, спрашиваю, – Мама, можно?

Она смотрит на нее, улыбается и кивает, а у меня за спиной расправляются крылья.

– Мы едем домой, мам. Прямо сейчас. Бросай все.

– А цветы?

– Лихой уже должен забрать. Скоро будет.

Мы перехватываем его выходящим из лифта. Не объясняя ничего, заталкиваю обратно, жму кнопку подземной парковки и смеюсь. Сорок минут. Еще пятьдесят в запасе. Успею.

– Лайк, гони!

– Лис, ты можешь объяснить, что за срочность?

– Серега, все потом.

Он ржет, когда мама в двух словах вводит его в курс дела, а Лайк, услышав истинную причину спешки, сворачивает на объездную и вдавливает педаль газа в пол. «Тундру» ощутимо потряхивает на разбитой дальнобойщиками дороге, но мне плевать. Главное, успеть, остальное решаемо.

К дому мы подлетаем на тридцать две минуты раньше поставленного мной срока, и я несколько раз глубоко вдыхаю, чтобы немного успокоиться.

– Лис, давай я начну, а ты уже подхватишь? Готов? – Лихой передает мне букет, критично осматривает его и после моего кивка потирает ладони. – Ну тогда понеслась.

Дом встречает нас ароматом чего-то безумно вкусного и я не удивляюсь тому, что Гуль и Галл сейчас крутятся на кухне, а не лежат в креслах. Андрей Павлович сервирует стол, Забава что-то увлеченно строгает, но услышав нас оба поворачиваются и замирают.

– Лис? – шепотом спрашивает Лихой, взглядом показывая на отца Забавы, и я подсказываю:

– Андрей Павлович.

– Андрей Павлович, – уже громче произносит Серега, улыбаясь от уха до уха. – Как говорится, что нам ходить кругами? У вас товар, а у нас – купец!

Он продолжает что-то говорить, заливаясь соловьем, но я уже не слышу ни одного слова, не слышу звука упавшего на пол ножа. На щеках Забавы вспыхивает румянец, глаза опускаются в пол, а пальцы находят край фартука и дергают его. Моя маленькая девочка смущается, краснеет, кусает губы. Я делаю шаг, второй, третий, завожу прядку за ее ушко и опускаюсь перед ней на одно колено. Вроде бы так принято.

– Выходи за меня, – мой голос хрипит и срывается, когда Забава поднимает на меня свои глаза цвета моря.

– Ты… – выдыхает она и мотает головой.

– Я люблю тебя. Люблю больше жизни и хочу, чтобы ты стала ее частью. Хочу засыпать и просыпаться с тобой каждое утро. Хочу двух, нет, трёх карапузов. Девочку, как ты, и двух пацанов, как я. На первое время кабинет переделаем под детскую, а потом, как подрастут, отдадим им левое крыло. Чтобы у каждого было по своей комнате. У нас места много.

– Ты уже все решил? А меня спросить не забыл? – смеётся она.

– Тебе не нравится?

– Нравится, – кивает и еле слышно спрашивает, – А как же Рыбки? Я ревнивая.

– Никаких Рыбок. У меня может быть только одна женщина. Ты. И я хочу, чтобы она стала моей женой. Забавой Андреевной Лисовской.

– Да? – она хитро улыбается, а я киваю. – То есть ты даже не спросишь хочу ли я оставить свою фамилию?

– Забава! – взрыкиваю, но тут же вздыхаю и иду на попятную. – Хорошо. Если ты так хочешь, то можешь оставить свою. Или, может, лучше двойную? Черт, просто скажи «да», думаю, с этим мы разберемся.

– Пап? – Забава, прыскает от смеха, – Можно мне замуж?

Черт побери! Да она издевается что ли?

– Донь, это только тебе решать. Я не против.

– Спасибо, Андрей Павлович, – я достаю из кармана коробочку с кольцом и раскрываю. – Забава, я соглашусь на любые условия…

– Да.

– … которые ты… Что?

– Да, – улыбается, так, как умеет она одна. – Да, Кабанюша.

– Правда?

– Угу, – кивает и взвизгивает, когда я подхватываю ее на руки. – Кабанюша! Поставь меня на место! Тебе еще нельзя! Виктория Александровна, хоть вы ему скажите!

– Елисей, – смеется мама.

– Мам, еще немного, – я только крепче прижимаю к себе свое счастье, а Забава удивленно выдыхает:

– В смысле «мам»? Виктория Александровна – твоя мама?

– Да, я потом тебе все расскажу.

– Вот ты гад! – вспыхивает Забава и грозно шепчет, – Кабанюша! Ты не мог меня раньше предупредить? Я же у нее такое спрашивала… Господи, стыдобища-то какая… Как я теперь ей в глаза смотреть буду?

– Нормально. Абсолютно нормально. Правда, мам?

– Правда.

– Прибью тебя! – Забава заливается румянцем до корней волос, а я впиваюсь в ее губы поцелуем, заглушая все возможные протесты.

– Люблю тебя. Люблю. Люблю, – шепчу ей, и урчу, услышав ответное:

– И я люблю тебя, Кабанюша.

Забава вздрагивает когда за моей спиной с хлопком открывается бутылка шампанского и звонко смеётся, прижимаясь ко мне всем телом, а Лихой, наверное, единственный в этой круговерти, кто не потерял здравого смысла.

– Давайте-давайте, за помолвку, за молодых, за совет и любовь до дна. Разбираем, не стесняемся, – Серёга быстро разливает шампанское по бокалам и раздает их всем, а потом подняв свой тоном профессионального тамады произносит. – Когда-то давным давно на небе зажглись две звёзды, – взяв театральную паузу, вздыхает и хмыкает, – но так как я не мастер говорить долго и красиво, то предлагаю выпить за чудесную пару. Елисей, Забава, пусть ваша жизнь будет самой сказочной историей! Горько!

– Горько! Горько!

Пузырьки приятно щекочут ноздри, а голову ощутимо туманит от поцелуя. Только я никак не могу оторваться от нежных губ и все целую, целую, целую их, отмахиваюсь от хохочущего Лиховецкого, и лишь дернувшаяся в сторону духовки Забава заставляет разжать объятия и выпустить ее.

– Мясо! Папа! Мясо горит! – переполошенно вскрикивает она, торопливо натягивая на руки прихватки-варежки.