Мне становится смешно от того, как папа смущается, когда Лайк забирает его сумку и уходит с ней в дом. Как и меня, «квартирка» Елисея приятно шокирует его своими размерами, и папа несколько минут рассматривает фасад, бормоча себе под нос что-то едва слышимое. Он молчал всю дорогу, боясь лишний раз не то что вздохнуть, пошевелиться, а сейчас окончательно стал похож на ребенка, попавшего из детдома прямиком в сказку – крутит головой с открытым от удивления ртом и протирает линзы очков, будто не верит в реальность и возможность происходящего с ним. Я встаю рядом с отцом и смеюсь, услышав тихий вопрос про размер квиточков коммунальных платежей за такие хоромы:

– Пап, честно не знаю, но если тебе так хочется узнать, то я обязательно спрошу у Елисея, – не то, чтобы меня этот вопрос интересовал, но правда, сколько?

– Нет-нет, ты что? Я и так человека в неудобное положение своим присутствием ставлю. Нет, ну живут же люди… Махина, однако, – папа крякает, задирает голову вверх и щурится, прикидывая высоту дома на глазок, а потом смотрит на меня и выдыхает, – Господи, мой бог! Забава, что у тебя с лицом? Это откуда у тебя такая красота? И не вздумай меня обманывать!

Он все же заметил наспех замазанные тоналкой синяки, а мне даже в голову не пришло придумать хоть что-то правдоподобное, чтобы его успокоить, но Кабанюша уже мягко притягивает меня к себе и негромко смеется:

– У вашей дочери, Андрей Павлович, крайне обостренное чувство справедливости и гражданской ответственности. Стоит на минуту оставить одну, обязательно найдет приключений. Увидела на парковке у магазина одного… кхм… козла, мягко говоря, который решил докопаться до девушки, и решила за нее вступиться. Теперь вот без охраны никуда ее не отпускаю.

– Забава, ну сколько можно? – тяжело вздохнул папа. – В детстве во дворе с мальчишками дралась постоянно, а сейчас-то зачем? Взрослая ведь уже. Могла же полицию вызвать или хотя бы закричать… Ох ты ж как он тебя… Сволочь. Что за люди пошли? Никаких принципов не осталось. Стрелять таких на месте без суда и следствия… На девушку руку поднимать… Скоты! И куда только полиция смотрит?

– Вот поэтому и не позвонила… Ну и не подумала, – виновато протянула я, тушуясь от того факта, что да, скоты, и да, пристрелили. Вот только папе об этом лучше не знать. Вопросов потом будет ужас тихий. Поэтому поем про девушку и скотину до победного. – Пока они приедут, пока разберутся… Сам будто не знаешь.

– Да знаю-знаю… Чудо ты у меня в перьях.

– Действительно, чудо, – улыбнулся Елисей и сделал приглашающий жест рукой, – Андрей Павлович, может пройдем в дом? Забава вам устроит экскурсию, покажет что и как, а я пока позвоню юристу, чтобы она подготовила ваше заявление.

– Елисей, право слово, не стоит. Я и так слишком вас обременяю… Приехали, приютили, ещё и юриста отвлекать по мелочам…

– Па, это не обсуждается. Оно тебе надо со всеми этими бумажками возиться? У Елисея есть юрист, она лучше знает что и как писать. Даже не упирайся и не спорь, слушать ничего не хочу! – я помотала головой, пресекая вялые попытки отца отказаться. – Если Елисей сказал, что поможет, значит так и будет. Ему один звонок сделать не сложно, а ты начинаешь выеживаться как маленький: «Обременяю, неудобно…» Пойдем лучше в дом, я тебе все покажу, а потом ты мне поможешь на кухне. А? Па, ну хватит выкобениваться. У Елисея такая библиотека, закачаешься!

Вот не люблю я играть на слабостях отца, но сейчас у меня других вариантов прервать эти ненужные расшаркивания не было. Все равно Елисей позвонит юристу – он решил помочь, значит поможет. Ещё и сделает, чтобы развод оформили побыстрее, без волокиты и нервотрёпки, так зачем отказываться? Глупо же. А библиотека у Кабанюши действительно ого-го какая, папа оценит и отвлечется. Взглядом спросила разрешения, ну мало ли нельзя, а потом повела отца прямиком на второй этаж в комнату-кабинет, соседствующую со спальней.

– Свои, место.

Гуль и Галл послушно опускаются на ковер перед креслами, проводив нового для них человека внимательными взглядами, втянув своими носопырками его запах. Только улыбка у меня на губах становится шире. «Свои». Не «гость» или ещё кто-нибудь, а именно «свои». Ох, пап, знал бы ты, что означает это простое слово, и как оно ценно для меня. Свои…

Книги. Как же папа любит книги. Ещё в детстве я прибегала к нему в библиотеку, спрашивала почему он с ними разговаривает, спрашивает как у них дела, а он отвечал, что у каждой есть своя душа, свой характер. Прямо как у людей. Справочники и энциклопедии – такие напыщенные доктора наук, всезнайки. У них все по полочкам. С бирочками, пометочками и обязательными очками, которые они протирают перед тем, как нудным голосом что-то рассказать. Скучные для простых читателей, но для тех, кому нужна проверенная информация – самое оно. Подшивки газет и журналов – бабульки у подъезда. Они тоже знают очень много, но любят приукрасить и приврать для красоты. Художка – этакие искатели приключений, вроде нашего соседа дяди Роберта, моряка. Ох, какие истории он рассказывал! Можно часами с раскрытым ртом просидеть, слушая его, и потом неделями лапшу с ушей откидывать – наплетет такого, что правда с выдумкой миллион раз переплетется, но от этого даже интереснее. И на акуле, которую он приручил, с необитаемого острова через весь океан проплыл, и пиратам люлей надавал, и морской черт ему самолично ключи от всех сокровищ отдал, чтобы откупиться. Не помню уже за какие такие достижения, но в пять лет я и не в такое верила. Ещё и папа приносил мне самые-самые книги. Сперва с картинками, потом со сказками, а дальше уже сама бежала после школы в библиотеку и перебирала корешки на полочках, прислушиваясь к своим ощущениям. Помню как обижалась, что книги не разговаривают со мной, как с папой, а он с улыбкой говорил, что этому тоже нужно учиться, а не ползать по деревьям с мальчишками. Смешной.

Он стоит ко мне спиной и, как много лет назад, когда я ещё была маленькой, ведёт пальцами по корешкам книг, что-то шепчет им, улыбается. Какие-то достает, неторопливо перелистывает и ставит обратно. А с одной подошёл ко мне и показал обложку.

– «Алые паруса». Помнишь, ты сломала ногу, и я тебе ее читал?

– Конечно помню, па.

– Мы ещё потом ходили на причал и смотрели корабли, – папа отложил книгу на стол и, замолчав, подошёл к окну. – Теплоходы, грузовые, даже лайнер увидели… – грустно рассмеялся он. – Вот только парусников не было.

– Пап? – спросила я, подходя к нему. – Все хорошо?

– Хорошо, Забава. Все хорошо, моя любознательная мечтательница.

Только почему от его голоса нос предательски защипало, а губы задрожали.

– Пап? Ты чего раскис, а? Ну пап, все хорошо будет. Я тебя ей не отдам ни за что.

– Я знаю, – обернувшись, посмотрел мне в глаза и улыбнулся. – Помнишь, ты спросила, почему Ассоль так долго ждала корабль, а я тебе ответил, что человеку иногда ничего не остаётся, как верить в чудо и ждать. Мы с мамой… Ты прости меня, что так получилось, донь. Но я не Ассоль, а мама… она не поменяется. У нас ничего не поменяется, донь. Так уж вышло, что… Я думал… Только… – взмахнув ладонью, папа обнял меня и прошептал, – Все. Пойдем-ка лучше готовить. Что-то я совсем старый стал и мысли собрать в кучу удобоваримую не могу.

– Да ну тебя, пап. Какой ты старый?

– Очень-очень-очень старый, иногда крайне вредный старикашка, а сейчас ещё и чуть-чуть голодный, – рассмеялся он. – Дочь, как ты смотришь на то, чтобы покормить отца? Или это в вашем доме не входит в программу помощи бедным родственникам? Не помнишь, как там в «Буратино» было?

– Пап, ну вот как начнёшь дурить, так хоть стой, хоть падай! – фыркнула я. – Давай завязывай! Я сейчас так тебя накормлю, что пошевелиться не сможешь! А потом, так и быть, три корочки на тарелку положу и съесть заставлю, вот! Придумал тут тоже Буратину из себя строить.

Расхохотавшись, папа замотал головой, будто отгонял от себя грустные мысли, и дурашливый голосом произнес:

– Три корочки хлеба и вот этого чудного поросёнка! – чмокнул меня в лоб и потом бережно поставил книгу обратно на полку, – Занятная библиотека у твоего Елисея, крайне разношёрстная, но от этого ещё более занятная. Неужели он не для красоты ее собирал, а читает?

– Ага, представь себе, – кивнула я. – Он не только читает, представляешь? Он ещё и писать умеет, и даже говорить умные вещи. И вообще, Елисей у меня самый лучший!

– Да ладно? А я-то грешным делом подумал, что ты в первого встречного влюбилась, чтобы не помереть старой девой, и тут он, принц на белом коне: «Ну где же, где же ты, любовь моя, Забава!?»

Ого! Папа шутить изволит?

– Пап, я тебе сейчас в лоб дам!

– Я, значит, ее холил, лелеял, а она мне в лоб?

– Па, завязывай, – предупреждающе подняв ладошку, я сделала вид, будто примеряюсь к его лысеющей макушке, а потом вздохнула. – Нет, не смогу я родимую кровинушку лупить, даже если у него крыша едет. Хотя, признаюсь, очень хочется. Но придется покормить в надежде, что эта дурь из тебя с голодухи прет. Жареную картошку хочешь?

– Хочу, донь. А если с мясом, то очень хочу.

– Тогда пошли на кухню. Мне там твоя помощь очешуеть как потребуется.

Я все же решила уточнить у Виктории Александровны можно ли внести коррективы в строгое диетическое меню моего Кабанюши и побаловать его нормальной едой и чуть не завизжала от счастья услышав положительный ответ. Конопатики мои игольчатые, расчехляемся! Пируем, ушастики! Я сейчас такой ужин отгрохаю, что соседи от одного запаха слюной изойдут, а мои мужчины продадут души дьяволу за добавку! Полундра, фырфырчики! Нам нужно мясо! Много мяса! А уж его в холодильнике Кабанюши можно найти и даже повыбирать. Кайфушечка!

Вытараканив самый большой кусок свинины, я мысленно перебрала все рецепты, сопоставляя необходимые для них ингредиенты и содержимое холодильника, и, наткнувшись на банку меда на одной из полок, решительно кивнула. Да! Свинина в медово-горчичном соусе! У-у-ух! Закормлю всех! Всех закормлю! Папа только негромко рассмеялся, когда я вручила ему большой бутерброд с кружкой черного чая и следом выволокла пакет молодой картошки – мысленно превратив ее в запеченную по-деревенски.

– Папунь, придется потерпеть пару часиков.