Шум воды приглушает пение, доносящееся из ванной, но оно все же пробирается сквозь дрему и, пройдясь по телу, растекается умиротворяющим теплом. Я улыбаюсь, прислушиваясь к словам, звучащим с каждой секундой отчетливее, разборчивее. Мне нравится слышать ее голос, счастливый и радостный, нравится как она поет, но не нравится вставать последним. Снова проснулся позже, а она вскочила раньше меня, наверное часа три назад…

Где-то, не так уж давно, в городе с камнем на улицах

Девочка смотрит кино и совсем малость сутулится.

Девочке нравится Он. Тот, кто с другой на экране.

Тот, кто в другую влюблен. Тот, кто не нравится маме.

На часах почти полдень, на тумбочке стоит мой завтрак, который я безбожно проспал – все давно остыло и едва теплое. Одна из кружек пуста, а глоток кофе из второй не стоило делать. Мерзкий вкус. Не люблю холодный кофе. Люблю его горячим, пробуждающим ото сна. И ещё люблю ее пение. С ним утро в разы приятнее. Черт, однозначно стоило проспать, чтобы его услышать.

Девочка помнит слова. Те, что другой произносит.

Шепчет губами едва, и на себя переносит.

Если бы он ей сказал… Все, что для той, кто с ним рядом.

Если бы он ей шептал, нежно обнял своим взглядом…

Я встаю, иду к ванной, отдавая ладонью команду Гулю и Галлу лежать. Две наглые морды в последние дни в край оборзели и дрыхнут уже на кровати, а не рядом… Плевать. Так даже лучше. Так она спит, прижимаясь ко мне. Бред, конечно. Мы всегда спим в обнимку. Она – мое сокровище, которое я никому не отдам. Прислонившись плечом к косяку, улыбаюсь шире, увидев за матовым стеклом кабинки душевой силуэт Забавы. Стоит под горячими струями воды, сжимая в ладошке какую-то бутылочку, словно микрофон, и отфыркивается от попавшей в рот воды.

Девочка плачет опять. Слезы в подушку украдкой…

И никому не сказать… Слов, что писались в тетрадке.

Снова под утро уснет. В окнах рассвет уж на улице

Девочка верит и ждет. И совсем малость сутулится…

По стеклу катятся крупные капли, а меня магнитом тянет к ней. Тянет так сильно, что невозможно устоять. Я снимаю трусы, откидываю их в корзину для белья и подхожу к разделяющей нас дымчатой преграде. Ладонь касается хромированной ручки, но не тянет ее – я жду, когда Забава допоет.

Где-то недавно совсем, в городе с камнем на улицах

Девушка едет в кино. И совсем малость сутулится.

Девушке нравился Он. В старом кино, на экране.

Тот, кто в другую влюблён, тот, кто не нравился маме.

Смеется, увидев меня, и краснеет от того, что ее слышали. Немного отступает, чтобы нам двоим хватило места под душем и смущается, когда я спрашиваю, проводя тыльной стороной ладони по ее щеке:

– Обязательно в другую? Может, в этом кино что-то напутали?

– Не знаю, – дергает плечами так резко, что с кончика ее носа срывается капелька воды. – Ты выспался?

– Слишком. Кто-то сбежал от меня, и я проснулся.

Я вдыхаю запах ее волос, терпкий и горьковатый аромат полыни, тянусь к полочке с гелями и выдавливаю из одного на плечи Забавы чуть больше, чем требуется. Она хихикает, говорит, что уже давно намылась и собиралась выходить, но все же разворачивается, прижимается ко мне спиной и опускает руки, позволяя моим ладоням скользить по ее телу, чертить пальцами по груди, животу, бедрам… Я знаю, что мне еще нельзя, но это не означает, что ей тоже. Губы находят ее ухо, прихватывают мочку, опускаются к плечу, прокладывая частую дорожку из поцелуев, а Забава перехватывает мою руку, скользнувшую по бархатистой коже лобка вниз. В висках гулко ухает, а в паху болезненно пульсирует вздыбившийся член.

– Я хочу тебя.

– Кабанюша, нельзя, – выдыхает она, сжимая бедра.

– Я знаю, – хриплю ей в ответ, проталкивая палец к бугорку клитора. – Хотя бы так, прошу…

От одного прикосновения к нему Забава выгибается дугой и шумно выдыхает, впиваясь в мое запястье ногтями. Только я не намерен останавливаться и уступать. Особенно сейчас, когда почувствовал как горит ее лоно, как остро отзывается ее тело на мои ласки. Мы оба истосковались друг по другу, оба давно превратились в пороховые бочки, которым достаточно одной искры. Так почему же нельзя отдаться ей? Почему «нет», если мы оба хотим «да»? Прорычав что-то нечленораздельное, я проталкиваю колено между стиснутых ног Забавы, заставляя ее их раздвинуть, и мои пальцы наконец добираются до скользких совсем не от геля губок. Забава всхлипывает, мотает головой, а из моего горла рвется довольное урчание. Все запреты, которые хоть как-то работали раньше и сдерживали нас до этого момента, уже посланы к чертям. И мною, и ею. Забава мелко подрагивает, прижимается ягодицами к моему члену, трется о него, доводя и меня, и себя до исступления, а я задыхаюсь от рвущегося наружу желания. Кажется, вода закипает, превращается в пар, так и не коснувшись нашей кожи, и мои пальцы только сильнее распаляют нас обоих, приближая к неожиданному по своей яркости финалу. Я взорвался, едва ощутив первый спазм, пробивший ее тело. Услышал свою самую любимую букву, рвущееся дыхание… и взорвался… от того, что Забава бьётся в экстазе в моих руках…

– Похоже кто-то абсолютно не умеет терпеть, да? – Забава хихикает, вышагивая пальцами по моему животу, а я киваю.

Кто бы что ни говорил, но я самый счастливый человек на свете. Жмурюсь, чувствуя прикосновение губ, от которых кожа вспыхивает, а по венам медленно растекается бурлящее желание, дергаюсь от ощущения острых ноготков, а Забава заглядывает под одеяло и приподнявшись на локтях качает головой:

– Ай-ай-ай, и как это называется, а?

– А ты разве не догадываешься? – спрашиваю и хохочу, когда она притворно округляет глаза и прикрывает рот ладошкой:

– Хочешь сказать, что тебе одного раза мало?

– Вроде того.

Забава прыскает от смеха, тюкается лбом мне в грудь и вздыхает, когда ее телефон подает признаки жизни. Мелодия звонка играет один раз, второй, заходит на третий круг и обрывается, чтобы через пару секунд зазвучать снова, только Забава вжимается в меня всем телом и тянет одеяло, укрываясь им с головой, словно боится отвечать. Я тянусь к надрывающемуся мобильному, смотрю на экран – «Мама», – и сбрасываю вызов. Твиксы рассказали свидетелями какого разговора они стали, и не мудрено, что после таких ультиматумов Забава трусит. Она показала свои зубки, а ее матери, видимо, это ни разу не понравилось. Я успеваю просмотреть историю вызовов до того как мать Забавы начинает названивать снова – впервые со времени того мало приятного разговора и слишком настойчиво для того, чтобы просто поинтересоваться как дела у дочери.

– Не будешь отвечать?

– Не хочу, она по-любой орать будет, – глухо раздается из-под одеяла. – Поставь на бесшумку, я потом перезвоню.

– Хорошо, – сдвигаю рычажок и трель обрывается, а через мгновение на экране высвечивается «Папуля», с обеих сторон обрамленный сердечками. – Отец. Может что-то случилось?

Забава быстро вынырнула из своего убежища и я протягиваю ей телефон, чтобы через секунду оглохнуть от истеричного ора:

– Значит, как мать звонит, так она не отвечает, а как отец, так сразу? Неблагодарная дрянь! Вырастила на свою голову…

Твою мать! Поток яда льющийся из динамика даже меня прибивает своей жестокостью, а Забава чуть не плачет, отбрасывая мобильный, из которого не прекращаясь летят оскорбления:

– … если он хоть куда-нибудь дернется, то я его оставлю без нитки! Все до последней копейки отберу! Ты его на развод надоумила? Молчишь, дрянь? Сама пристроилась, осмелела и решила, что можешь лезть со своими советами в нашу жизнь? Много ты понимаешь, как я посмотрю! Только попробуй, шала…

Я давлю кнопку сброса вызова, не желая слышать ни слова больше, и поднимаюсь с постели. Достаю из шкафа свой костюм, кладу его на край кровати, а джинсы и футболку с курточкой протягиваю плачущей Забаве:

– Одевайся. Мы едем за твоим отцом.

– Она… она его не отпустит, – сквозь слезы всхлипывает Забава.

– Я сказал одевайся. Никто спрашивать ее разрешения не собирается, а я тем более. Если твой отец собрался подать на развод, значит она его в край задолбала. Попробует хоть слово поперек пикнуть, сама пожалеет – натравлю своих юристов, мало не покажется, – подойдя к двери, открываю ее и ору, – Лайк, готовь тачку!

– Две минуты, босс!

Меня подмывает встряхнуть эту женщину и заткнуть фонтан дерьма, брызжущий из нее во все стороны. Мать у Забавы, конечно, не подарок. Я бы сказал, что такие подарки можно делать исключительно худшим врагам, но, черт побери, тетя, ты бы заглохла и научилась выбирать выражения, пока мое терпение не закончилось.

– Путятин, только попробуй выйти из квартиры! По миру пущу!

– Надя, хватит! – неожиданно резко для подкаблучника ответил отец Забавы, отвлекшись от стеллажа с книгами. – Хватит! Уже вот здесь твои истерики и претензии! – мужчина провел ребром ладони по горлу. – Хочешь все забрать? Забирай! Я возьму свои книги и тетради, ты все равно их выкинешь, а остальное – все твое. Довольна? Мне ничего не нужно.

– Я сказала, что ты никуда не пойдешь! И развод я тебе не дам!

– А вот это мы в суде посмотрим, Надюша, – повернувшись ко мне лицом, Андрей Павлович поправил очки и произнес, – Извините, что вам приходится все это выслушивать Елисей, не знаю как вас по батюшке…

– Ой ты посмотри на него! Нашел себе защитника, тряпка? Червь книжный!

– Мама, – попыталась утихомирить мать Забава.

– А ты куда лезешь, дрянь!?

– Заглохла! – прорычал я, и женщина, вздрогнув, осела на кресло. Все, тетя, теперь лучше даже не рыпайся. – Андрей Павлович, поторопитесь, пожалуйста. Ещё немного и я за себя не ручаюсь.

– Да-да-да… Буквально пара минут… Забавушка, ты мои тетради собрала?

– Да, папуль.

– Тогда, наверное, все… Так-так-так… Вот ты где, – вытащив с полки толстый талмуд, мужчина прижал его к груди и выложил на журнальный столик связку ключей. – Надя, я все равно не останусь и не вернусь. Просто прими это. Ничего не изменится, будешь ты орать или нет. С меня хватит. Дай мне хоть немного пожить спокойно.

Я подхватил сумку, в которую мужчина сложил свои книги – на самом деле единственное, что он забрал, – и вышел из квартиры последним, ожидая какой-нибудь колкости, брошенной вслед, или чего-нибудь потяжелее. Но, видимо, спокойствие мужа в конец добило мать Забавы, и она так и осталась сидеть в кресле. Не лучшее знакомство с родителями, не идеальная встреча, но мне она и не была нужна. Главное, что Забава теперь сможет спокойно дышать. Ее маман со своими орами умудрилась взбесить меня за пять минут, а каково это жить так каждый день, я даже не хотел представлять.

– Андрей Павлович, давайте вы несколько дней поживете у нас. Пообщаетесь с дочерью, банально отдохнете в тишине.

– Нет-нет, это будет неудобно. Я не хочу вас стеснять. Вы и так очень мне помогли в плане моральной поддержки. Все эти истерики… Слава богу, все скоро закончится.

– Пап, давай мы сперва приедем домой, а потом ты скажешь на счёт стеснять, – улыбнулась повеселевшая Забава, обнимая отца. – Папуня! Ты у меня такой молодец!

Я только подмигнул ей, догадываясь куда она клонит, а когда отец Забавы застыл в немом удивлении перед «Тундрой», на которой мы приехали, деликатно покашлял, привлекая внимание своей хитрованки:

– Ты бы хоть предупредила, что мы не бедствуем. Андрей Павлович, вы садитесь, садитесь. Сейчас домой приедем, посидим в узком семейном так сказать. Мне пока пить нельзя по некоторым причинам, но морально я вас поддержу.

– Это… я… Как-то неудобно после такого… Может, я лучше на такси? – замялся он и окончательно выпал в осадок – Лайк распахнул перед Забавой дверь и буднично произнес:

– Хозяйка, разрешите вам помочь?

– Доча, – едва слышно прошептал Путятин, – а он почему тебя так называет?

– Пап, садись в машину и не задавай глупых вопросов. Все дома расскажу, – рассмеялась Забава и хлопнула Лайка по лбу. – Задолбали уже, демоны.

И если это обращение пришибло отца Забавы, то у меня оно вызвало немного смешанные чувства. С одной стороны, мимолетное удивление, что за моей спиной охрана уже записала Забаву в хозяйки, хотя раньше таких вольностей никто себе не позволял, а с другой, приятное урчание – о, да! Именно Хозяйка! Только она одна может быть хозяйкой в нашем доме. Тем более, Забава сама произнесла «дома» именно с тем самым подтекстом. Невольно, но от этого только приятнее.