В больничной палате, куда перевезли Елисея, жарко. После холодильника операционной мое лицо обдает горячей волной воздуха, а меня бросает в пот. Будто зашла в парилку с морозной улицы. И хочется раздеться до гола, открыть окна, чтобы проветрить и впустить хоть немного свежего воздуха, но я собираю все тощие одеяла с пустых соседних коек и накрываю ими Елисея. Он практически ледяной. Синюшные губы, посеревшее, безжизненное лицо, и лишь редко попискивающий кардиограф говорит о том, что мой Кабанюшечка цепляется за жизнь из последних сил. И он замёрз. Если бы рядом с ним было хоть немного места, я без раздумий залезла к нему под наваленные одеяла и стала согревать своим телом. Только больничная койки слишком мала даже для него одного, и правая рука практически висит в воздухе, чудом не сваливается. Взяв его ладонь в руки я осторожно тру ее ладошками, грею своим дыханием, умоляя забрать мое тепло и хоть немного согреться. Я тебя обязательно согрею, только пообещай открыть глаза.

Скрипнув дверью, в палату заглядывает Лайк и куда-то уходит, чтобы вернуться с ещё двумя одеялами в руках. Одним укрывает уснувшую прямо на стуле Викторию, а второе накидывает мне на плечи.

– Забава Андреевна, вам тоже нужно поспать, – шепчет он.

– Нет, – упрямо мотаю головой и продолжаю дышать на пальцы Елисея.

– Забава Андреевна…

– Я сказала нет!

Откуда во мне проснулось это рычащее животное? Я готова вцепиться в горло любому, кто попробует увести меня из палаты. И Лайк, дернувшись, выходит и снова возвращается через несколько минут, но уже с Твиксами.

– Я сказала, что никуда не пойду! – шиплю разъяренной кошкой на всех троих.

– Забава Андреевна, мы вот что подумали… – Дюк с Быком приподнимают стоящую рядом со мной кровать и переносят ее ближе к той, на которой лежит Елисей. – Может, вы так согласитесь?

Я тупо смотрю на них, и Лайк мягко разжимает мои пальцы, отводит меня в сторонку, а Твиксы ставят кровать вплотную.

– Вам так удобнее будет, и босс ругаться станет, когда проснется, что вы не спали. Викторию Александровну тоже просто полежать положим…

И пока Денис шепчет вкрадчивым шепотом, Боря осторожно переносит спящую женщину со стула на кровать и накрывает ее одеялом. Чувствую, что меня хотят обмануть, но не понимаю как.

– Холодный, – тяжело вздыхает за моей спиной Лайк.

И я отталкиваю его, запрыгиваю на кровать и, прижавшись всем телом к Елисею, начинаю тереть и дышать на его пальцы с утроенной силой. Сволочи! Обманщики! Ненавижу! Мой взгляд сейчас в разы красноречивее любых слов, и Лайк с виноватым видом отходит к дверям. Под ним и Твиксами скрипят стулья, а я большей частью своего куцего одеяла кутаю Елисея и все дышу, тру, грею его ладонь. Я тебя обязательно согрею, Кабанюшечка. Только открой глаза.

Шепот. Еле слышный шепот незнакомых женских голосов. Я хрипло бурчу сквозь сон, отгоняя их от себя, и прижимаюсь к Елисею, не впуская его ладонь.

– Господи, бедная девочка…

– Лайк, что вообще произошло?

– Тише вы, курицы! – злой голос Виктории приглушает шепот, и я снова проваливаюсь в дрему под тихое попискивание кардиографа, чтобы через секунду вынырнуть обратно.

– Вика, как он?

– Плохо. Очень плохо. Крови слишком много потерял, сердце останавливалось пять раз… – в тишине тяжелый вздох звучит громовым перекатом. – Девочки, я не знаю. Не спрашивайте. Мне еще ей что-то говорить. Даже думать не хочу об этом.

– Выкарабкается?

– Лера, не спрашивай. Я в жизнь на Марсе поверю, если после такого он хотя бы в сознание придет… Девочку жалко… Он ее на свидание пригласил, цветы купил… Лев, сука, только попробуй не встать… Воды дайте, не могу на них смотреть…

– Господи… Маша, помоги.

Чьи-то руки приподнимают мою голову, подсовывают под нее подушку, пахнущую тем самым запахом, от которого шепот исчезает в темноте сна, и я проваливаюсь в него, когда сверху опускается тяжёлое одеяло, не успев сказать, что Елисей поправится.

За дверью что-то противно скрипит, и я просыпаюсь от этого звука, не понимая почему вокруг так темно. Подношу к губам пальцы Елисея и выдыхаю – потеплели. Совсем немного, но это уже не те пугающие ледышки, которые я держала в операционной и потом здесь, в палате.

– Просыпайся, Кабанюшечка, – осторожно, чтобы не задеть трубки, глажу колючую щеку и смахиваю одинокую слезинку со своей.

Тихонько поднимаюсь на кровати, с удивлением замечая, что вместо больничных одеял лежит наше, домашнее, и подушки тоже кто-то привез из дома. Опустив ноги на пол, натыкаюсь на тапочки, на автомате надеваю и, поправив одеяло, осторожно иду к дремлющему на стуле Быку.

– Боря, – шепчу я, трогая его за плечо, – Боря!

– А? Что? – рывком просыпается он, хватается за кобуру и выдыхает, увидев меня. – Забава Андреевна?

– Елисей просыпался?

– Нет пока. Вы куда? Что-нибудь принести?

– Нет. Не надо ничего. Ты не знаешь, где тут туалет?

– Туалет? Сейчас, – он трет глаза и неопределенно машет рукой, – Там по коридору справа. Проводить?

– Спи.

Выхожу из палаты и едва не сталкиваюсь с вскочившим Лайком.

– Забава Андреевна?

– Я в туалет. Ничего не надо.

– Дюк, проводи.

– С ума не сходите, – возмущенно шиплю я, но Денис упорно топает за мной до туалета, держа правую руку под полой расстегнутого пиджака.

Внутрь уборной Дюк пропускает меня только после проверки кабинок, и пока я писаю и умываюсь под тонкой струйкой ржавой воды из текущего со всех щелей крана, никого не впускает внутрь, подпирая двери своей спиной. Гневные взгляды и недовольное бубнение двух бабулек по поводу зажравшейся молодежи усиливаются, стоит мне выйти и попытаться извиниться. Но на обратном пути бред с рукой под пиджаком повторяется, а я только качаю головой и кручу пальцем у виска, показывая Лайку как мне дорого такое внимание и как именно все смотрится со стороны. Угу. Он только бурчит в свое оправдание, что приказы Елисея не обсуждаются. Раз сказано охранять, то будут охранять. Даже здесь, где им полностью виден коридор. И да, даже до дверей женского туалета будут водить. А если будет необходимость, то и в туалете тоже стоять будут. И да, ему плевать, что скажут бабульки. Боссу не понравится, что я разгуливаю в одиночестве, и только приказ босса изменит ситуацию.

– Я Елисею пожалуюсь, – мой последний аргумент в споре, изначально проигранном, вызывает искреннее удивление:

– На что? На то, что я приказ выполняю?

– На Андреевну!

– Если только на это, – Лайк скупо улыбается одними уголками губ. – Вы извините, Забава Анд… – запинается, увидев мой взгляд, и хмурится. – Я же не специально. Не положено мне к вам по имени без отчества. Может, если вы не против конечно, разрешите обращение «хозяйка»?

– Блин, вы совсем с катушек съехали? – я готова прибить обоих охранников – один чушь несёт, второй кивает на эту чушь, – Забава без отчества не положено, а «хозяйка» положена? Какая я козе в трещину вам хозяйка?

– Хорошая, Забава Андре… – и Дюк туда же.

– Дать бы вам в лоб обоим! – мотаю головой и сокрушенно вздыхаю, – Ладно. Уж лучше хозяйкой быть, чем старухой себя чувствовать. Только потом не жалуетесь, что Елисей вас за такие вольности уконтрапупит.

– Хозяйка, а босс как? Пришел в себя, да? – тут же спрашивает Денис. Разрешила, блин, на свою голову.

– Нет пока. Спит ещё.

– Вы, главное, не нервничайте. Босс у нас ого-го какой. Поправится обязательно. Пара царапин.

– Поправится, – киваю я Дюку, умолчав о том, что слышала слова Виктории и догадываюсь, что они тоже не пропустили ни одного слова мимо ушей. Приоткрыв дверь в палату, обернулась и не выдерживаю, произношу со злостью, – Вот только не надо из меня дуру делать. Я видела все его «царапины»! Или вы забыли кто с ним в операционной стоял? Видела! И слышала, что Виктория говорила! Но он поправится! Лучше принесите бритву и пену.

Пашка ничего не сказал, увидев меня, добривающую щеки Елисея. Может, посчитал, что я двинулась кукухой, а может, понял, что так мне легче. Плевать. Стерев мокрым полотенцем остатки пены, посмотрела на Быка, и он вышел.

– Паш, скажи мне правду и только не ври. Как есть, так и говори.

– Состояние тяжёлое, – выдохнул Пашка и начал сыпать терминами, из которых ничего не поймёшь, если сам не являешься врачом.

– Паш! На русский язык переведи! Пожалуйста.

– Вот что ты за человек, Путятишна? – взяв в руки стул, Пашка переставил его к кровати и опустился на него. – Я не бог.

– Знаю.

– Я не бог, но мы с Мироновой сделали все, что можно, и невозможное тоже сделали. Только и ты пойми, никто не знает человеческих возможностей до конца. Я видел молодых, которые после одного пулевого в область груди в морг отправлялись, а по твоему Елисею можно энциклопедию составлять. Тогда ещё подумал – не выживет. И что?

– Паш!

– Забава, я не знаю! Не знаю я! Вот хоть режь, не смогу ответить. Может выкарабкается как ни в чем ни бывало, а может… может вот так до конца и будет лежать… овощем. Извини, ты сама просила правду.

– Спасибо, – я подоткнула край одеяла и закусила губы, чтобы не завыть. – Что-то сделать можно?

– Не знаю.

Пашка посмотрел на показания приборов, на Елисея, на меня, и мне на мгновение показалось, что в его голове что-то появилось. Забрезжило искоркой.

– Ну! – поторопила я.

– Слушай, бред, возможно, но чем черт не шутит.

– Ну!!!

– Помнишь я тебе про мужика рассказывал? Блин, тот, которого в том году весной автобус сбил. Ещё в газетах писали… Как его? Журабель! Да!

– Ну и?

– Что и? Ему позвоночник переломило, мы его уже на инвалидность собирались списывать, а он к лету на своих двоих вышел. С палочкой, но вышел!

– Как? – выдохнула я.

– Сейчас ржать будешь, – улыбнулся Пашка. – Сказал, что жена, пока он тут валяется, еще пару теплиц на даче поставит, а он там баню срубить собрался. Втихаря.

Я улыбнулась, а Пашка продолжил:

– Мотивация у мужика была железобетонная. Вот! Может и у него есть? А если нет, то придумать и вбить. Главное напомнить, что ему здесь надо быть, а не там, – Пашка воздел палец вверх и трижды поплевал через плечо, – а там он сам оп-оп и уже живее всех живых. У кого семь пуль вытащили, а на следующий этот товарищ вискарь хлестал? Напомнить?

– Поняла, – закивала я, напрягая заторможенные извилины. – Он меня на свидание звал. Это подойдёт?

– Конечно! Ради тебя он точно напряжется! Все, что вспомнишь, вываливай! А то, что он в бессознанке, нифига не значит. Слышать-то слышит. Думалку растормошить, а дальше она все сделает!

– Хорошо, – и я снова киваю китайским болванчиком. – Можно сразу, да? Или там по времени?

– Конечно, можно. Я бы сказал, нужно! Ты давай не кисни, главное. Выцарапаем твоего Елисея. Ещё на свадьбе погуляем, если пригласить не забудешь.

Ободряюще подмигнув, Пашка вернул стул на место и придержал в дверях собравшегося вернуться Быка:

– Час никому не входить, – строго произнес он. – Процедуры.

А я уселась на кровати, скрестив ноги, взяла в руки ладонь Елисей и, поглаживая, произнесла повеселевшим голосом:

– Ну все, господин Лисовский, готовьтесь, – задумалась на секунду и начала. – Мы бы поехали не в обычный ресторан. Ты точно придумал что-нибудь такое, экстравагантное, чтобы я удивилась. Какой-нибудь экзотический, может даже на берегу реки… Да! Чтобы мы сидели под открытым небом и смотрели на закат! Я люблю закаты, к слову…