Дюк плавно притормозил на перекрестке, с которого уже было видно здание с логотипом компании Елисея, дожидаясь разрешающего движение сигнала светофора. Я посмотрела в окно на сменяющиеся цифры обратного отсчета, пульсирующего красным, и, когда они сменились с четырнадцати на тринадцать и застыла, у меня внутри что-то оборвалось. Словно кто-то ледяной рукой пробил грудную клетку, нащупал за ней сердце и вырвал одним резким движением, с садизмом давя пальцами еще пульсирующую плоть. Меня скрутило так, что я болезненно вскрикнула, прижимая ладонь к ноющей груди. А потом раздался взрыв, и завыли сигнализации.

– Елисей, – испуганно прошептала я, и Дюк, вывернув руль, протаранил машину, стоящую перед нашей, выскочил на встречную полосу и погнал вперед, непрерывно сигналя. – Нет! Нет! Пожалуйста, только не он!

Слезы потекли по моим щекам и, сколько бы я их не стирала, они все текли и текли, застилая глаза и превращая мир в расплывающееся пятно. Снеся слишком медленно поднимающийся шлагбаум, машина не успела остановиться до конца, а меня уже в ней не было. Я выскочила на ходу и побежала по усыпанному стеклянным крошевом асфальту к переверутому и искореженному до безобразия автомобилю, отталкивая пытавшихся меня остановить и крича, срывая голос. Несколько человек, с какими-то тряпками на руках рвали в сторону заклинившую в проеме дверь, за которой сломанной куклой лежал он. Мои ноги подкосились, а из горла раздался нечеловеческий, душераздирающий крик, больше похожий на вой. Я упала на колени, задыхаясь от выламывающей каждый сустав боли, и завыла, не слыша ничего кроме этого пугающего тоскливого звука. Кто-то поднял меня и, встряхнув, влепил звонкую пощечину, от которой зазвенело в голове.

– Он выживет. Слышишь? Посмотри на меня!

Я отвела глаза от машины и попыталась сфокусироваться на лице секретаря Елисея. Она всучила мне в руки платок и спросила:

– Хочешь, чтобы он жил?

– Да… очень… – просипела я в ответ.

– Тогда заткнись и перестань выть, как по покойнику! Ясно?

– Я… я… ясно.

– Молодец. Звони своему другу Рыжову. Прямо сейчас. Пусть готовят операционную. Сумахрянского анестезиологом. Запомнила?

– Да, – кивнула я.

– Тогда что стоишь? Звони быстро! От тебя сейчас зависит будет он жить или нет. Бегом!

И я закивала, переворачивая содержимое сумочки в поисках мобильного. Трясущимися пальцами нашла в списке контактов телефон Пашки и нажала кнопку вызова.

– Да неужели решила объявиться? – раздался наигранно недовольный вопрос в трубке, а справа, от машины, звук рвущегося металла и мат.

– Па… Паш, ты эту готовь, операционную. И Сумахрянского тоже. Ты же на работе, да?

– Твою мать! – мигом поменялся тон, переключаясь на голос хладнокровного хирурга Рыжова. – Ира! Срочно операционную! Бегом! Виталия Петровича предупреди, чтобы готовился. Забава, что у вас?

– Его… его, – я всхлипнула, – Его взорвали, Паш! Он там… – посмотрела на иссеченного, окровавленного Елисея, которого на руках достали из машины, и завыла. – Пашка, он весь в кровище! Я… я не знаю, что с ним.

– Не вой! Сопли на кулак намотала и не вой! Соберём твоего Елисея! Галя, давай каталку сразу на улицу! Забава, мы вас ждём!

Пашка сбросил вызов, а меня чуть не за шкварник оттащили в сторону, чтобы не мешала подъехавшей карете скорой помощи, и потом втолкнули внутрь.

– В Третью клиническую, – прорычала Виктория.

– Мы вам так-то не такси, – огрызнулся было водитель, но звук щелнувшего предохранителя и уперевшийся в висок ствол пистолета, как оказалось творят чудеса в плане переговоров.

– Мы едем в Третью клиническую, – прошипел Лайк. – А с тобой или без тебя нас не волнует.

– В «Тройку» так в «Тройку», – икнул водитель.

– Мигалку с сиреной врубай и погнали. Виктория Александровна, вы там держитесь.

– Леня, я на скорой достаточно отработала, гони!

Я вцепилась одной рукой в край сиденья, а второй нащупала пальцы Елисея и едва сдержалась, чтобы не зареветь. Липкие от крови, едва теплые пальцы никак не реагировали на мои прикосновения и еле слышные просьбы. Я умоляла его сжать мою ладошку, открыть глаза или сделать хоть что-нибудь, но Елисей меня не слышал. Виктория командным тоном рявкала на дежурную бригаду, матеря их за медлительность. Сама переворачивала полочки в поисках нужных ей лекарств и шприцов, заводясь все сильнее.

– Лев, открыл глаза! – проорала она, введя содержимое огромного шприца в вену. – Открыл глаза! Команды умирать не было! – оттолкнув мою руку, прислонила к груди Елисея контакты дефибриллятора и рявкнула, – Разряд! – что-то протяжно запищало, наводя ужас, и снова, – Разряд! Лев, мать твою! Ты куда собрался? Разряд! Елисей! Кто за девчонкой смотреть будет? Разряд!

– Есть пульс.

– Давай-давай, мой хороший. Давай-давай, борись! – вонзив очередную иглу в вену, Виктория прицепила на кронштейн пластиковый пакет капельницы и заорала уже на меня, – Давай, говори с ним! Говори!

Я снова вцепилась в пальцы и захлебываясь слезами стала звать, просить, умолять. Господи, я готова была отдать свою жизнь, лишь бы он хоть как-то ответил.

– Адреналин! Где адреналин?

– Вы с ума сошли?

– Лайк, убей его нахрен!

– Ладно-ладно, под вашу ответственность.

– Не под твою же… Господи, откуда вас таких пугливых понабрали? Лев, ну же! Я тебя один черт выцарапаю! Руки! Разряд!

Тело Елисея выгнуло дугой, что-то заполошно запищало, и он приоткрыл один глаз, хрипло выдохнул и потянулся к шее.

– За… ба… – рванув цепочку, Елисей захрипел, а на его губах появились кровавый пузыри.

– Давай, девочка.

– Елисеюшка! Кабанюшечка! – зашептала я, сжимая в ладони пальцы.

– Ты… прячь… – вложил мне в подставленную ладонь цепочку и позвал. – Ла… йк.

– Да, босс! – отозвался он.

– Ес… хоть… вол-кха-кха-ос… убью.

– Понял, босс!

Пальцы Елисея едва ощутимо сжали мою ладонь и с губ сорвалось еле слышимое:

– Ты шикарно выглядишь… Прости…

Его взгляд начал мутнеть, а по моим щекам потекли беззвучные слезы.

– Елисей! Елисей! Куда собрался? Разряд!

Я не вижу лиц людей, не слышу их голосов. Что-то пью, не чувствуя вкуса. Проталкиваю по горлу, чтобы от меня отстали, и снова прилипаю лбом к стеклу. Все остальное поглотила тупая пустота. Там, на операционном столе лежит он. Весь опутанный какими-то непонятными трубками и проводами. И рядом три врача. Два в уляпанных кровью хирургических костюмах, а третий почти чистый.

В нарушение всех правил, меня, Лайка и Твиксов пустили в соседнюю с операционной комнату. Скорее всего сюда приводят студентов-медиков, чтобы они могли наблюдать за ходом операции, но сейчас это не важно. Ничего не важно. Ничего, кроме скачущего на мониторе ритма сердца. Живи, я тебя умоляю, только живи… Ты же сильный… Ты же мой Кабанюшечка… Только живи…

– Забава Андреевна, может, домой?

– Нет.

– Вам нужно хотя бы поесть.

– Нет.

Все что мне нужно – быть здесь. И я буду стоять здесь до тех пор пока Пашка не скажет, что они смогли. Они оба мне пообещали. Виктория со злостью швыряет в угол операционной какие-то щипцы и кричит. Я ничего не слышу, но по ее движениям догадываюсь – что-то идёт не так, а она не знает как это изменить. Пашка кивает ей в сторону двери и продолжает резать и шить. Громко хлопают двери операционного бокса, и я лечу в коридор, где Виктория Александровна рвет с себя маску и перчатки и запускает их в сторону мусорного ведра.

– Что с ним?

– Ты куришь?

– Нет.

– Плохо. Черт, руки уже не те, – она сжимает и разжимает пальцы, массирует шею и с благодарностью смотрит на Быка – он принес стаканчик кофе и пачку сигарет с зажигалкой.

Первую сигарету Виктория выкуривает в две затяжки, стряхивая пепел в остатки недопитого ею напитка. Вторую чуть дольше. Бросает окурок вслед за пеплом и взбалтывает.

– Едьте домой. Мы здесь надолго. Ничего больше сказать не могу.

– Виктория Александровна? – Лайк взглядом показывает на меня и женщина несколько секунд смотрит мне в глаза, а потом констатирует факт:

– Не уедешь?

– Нет.

– Тогда поешь.

– Я не хочу.

– Либо ты идёшь и ешь, либо я туда не вернусь, – она разворачивается и идёт к дверям, бросив на ходу, – Запеканку творожную не бери, завернет с нее. Если есть вермишелевый суп, лучше его. Он здесь хотя бы похож на съедобный.

– Хорошо.

Кафетерий, в котором хлоркой пахнет сильнее, чем едой. Еле теплый суп и кофе из пакетика. Я проглатываю все так быстро, как только могу, и иду обратно, прижимая к груди пакет с пирожками, купленными для Лайка и Дюка. Им тоже нужно поесть, чтобы Виктория Александровна не ушла. Я очень хочу верить, что пирожки помогут. Захожу в комнату, отдаю пакет и снова прилипаю к стеклу.

Пожалуйста, только живи…

Я не знаю сколько прошло времени. Но теперь в операционной остаётся Виктория Александровна, а Пашка идёт к дверям. Бледный, словно призрак, и такой же пугающе молчаливый. Проглатывает два пирожка и гонит меня домой, отводя глаза в сторону, когда я спрашиваю, как Елисей.

– Мы делаем все, что можем.

– Пусти меня к нему. Это поможет.

– Забава, это бред.

– Пусти. Сюда же пустил? Паш, пожалуйста…

– Черт с тобой, пойдем.

На меня нацепляют костюм, заставляют тридцать раз вымыть руки и только потом надевают шапочку, перчатки и маску. Шурша бахилами, я вхожу в операционную и встаю куда показывает Виктория – в дальний от стола угол. Так, чтобы не мешать, но скорее, чтобы ничего не видеть.

– Можно я буду держать его за руку? В машине же помогло. – спрашиваю, и оба не знают, что сказать в ответ.

Глупый довод, но я хватаюсь за эту соломинку, и Виктория кивает:

– За правую возьми, мы с ней закончили.

И только сейчас, встав рядом, мне становится понятно, насколько все плохо. Даже моих куцых познаний в анатомии хватает на то, чтобы совместить свежие швы с перечеркнутыми ими венами. Я тихонько всхлипываю, и на меня рычат уже двое, а так хочется, чтобы это сделал он.

Живи… Пожалуйста… Ты же сильный…