Мурлык… Мурлык… Фыр-фыр-фыр… У меня нет ни одного подходящего слова, чтобы описать свое счастье. Мы сидим на диване в полумраке комнаты, отведенной под небольшой кинозал, на стене-экране идет какая-то комедия, выбранная наугад, а на столике стоит блюдо с пиццей и пиво. Так по-домашнему и так по-простому, что не верится. Я жмуруюсь от басовитого смеха, прижимаюсь плотнее и закрываю глаза, растворяясь в блаженстве. Мой кабанюшечка. Такой теплый и уютный, что хочется забраться к нему на колени и свернуться калачиком. Фыр-фыр-фыр… Кабанюшечка.

– Хочешь ещё кусочек? – спрашиваю и едва не задыхаюсь от мягкого прикосновения его губ к моей макушке.

– Если только попозже, Забава. Я и так съел столько, что пошевелиться не могу, а от ещё одного точно лопну.

– Хорошо, – выдыхаю и улыбаюсь от ласковой тяжести обнимающих меня рук.

Как же хорошо-то. Так хорошо, что мне остается только мурлыкать. Мурлык… Мурлык… Мурлык… Счастье ты мое необъятное. Как же я тебя ждала. Сама не знала, что жду, но теперь, оказавшись рядом, начала дышать по-другому, видеть по-другому, слышать по-другому. Будто до этого и не жила совсем, а сейчас выдохнула оставшийся воздух из груди и впервые вдохнула. Так глубоко, что закружилась голова, а сердце запнулось на мгновение и стало биться по-новому, в разы сильнее.

– Ты украл мое дыхание, теперь ты станешь моим дыханием, – шепчу, с жадностью вдыхая воздух, насквозь пропитанный самым лучшим запахом на свете. Запахом, который одновременно успокаивает и сводит с ума.

И я высвобождаюсь из объятий, чтобы усесться на колени Елисея и, запустив ладони под его футболку, отдаться вспыхнувшему безумию до конца. Мои пальцы медленно чертят по его рельефному торсу, приближаясь к широким до невозможности плечам, будто ни разу не прикасались к ним до этой минуты. Будто не чувствовали как обжигает ощущение каменеющих мышц на изучающие и почти невесомые прикосновения.

– Забава? – хрипит его горло, а из моего в ответ раздается восторженное и протяжное:

– О-о-о!

Я слышу как в воздухе начинают пощелкивать электричеством искорки, о которых говорила Жанна. Слышу их все отчётливей и, прикрыв глаза, начинаю видеть крохотные яркие вспышки, окутывающие нас двоих своим переливающимся мерцанием.

– Скажи ещё раз, – прошу я.

И стоит Елисею произнести мое имя, щелканье становится чаще и громче. Словно все свободное пространство вокруг в одно мгновение заполнилось парящей в воздухе искрящейся невесомой пыльцой. А мы вдыхаем ее, дышим ею, пропитывая этой магией каждую клеточку, перемешивая с каждой каплей крови.

Я тяну футболку Елисея вверх и он отбрасывает ее в сторону, замирая от моего завороженного взгляда. Кончики пальцев сами тянутся к его груди, покрытой витиеватым узором из частых росчерков шрамов, обводят самые большие из них, баюкая и поглаживая.

– Больно? – спрашиваю, когда он вздрагивает от очередного прикосновения.

– Нет. Просто сейчас… не понимаю, – Елисей ладонью прижимает мою к груди и несколько секунд молчит, прислушиваясь к своим ощущениям. – Щиплет легонечко. Не больно. Приятно так пощипывает. Будто щекочет. И тепло.

– Можно? – я наклоняюсь к его плечу и осторожно целую длинный, похожий на молнию, шрам.

Мои губы покалывает, а Елисей шумно выдыхает и дергает головой:

– Щекотно и…

– И? – спрашиваю и снова целую, задержав губы на его коже чуть дольше.

– Забава, – предупреждающе хрипит он, а я уже догадываюсь, о чем Елисей не сказал.

В ладонь сильно ударяет гулкий удар его сердца, и мои губы уже не остановить. Они медленно прокладывают тропинку поцелуев, подбираясь к шее с пульсирующей веной на ней.

– Не бойся, – шепчу я и, высвободив ладошку, трусь щекой о его подбородок.

Хотя кому из нас двоих и стоит бояться – мне. Я уже перешагнула ту грань, до которой могла хоть как-то объяснить зачем и почему что-то делаю. Все происходящее сейчас так ново и приятно, что мне не хочется думать и понимать. Будто мой мозг выключило, оставляя вместо него выкрученные на максимум чувства и ощущения. И я проваливаюсь в них все глубже, позволяя себе все то, на что никогда не решилась бы в здравом уме. Все то, что хочу попробовать и прочувствовать с ним.

Хрипящее дыхание обжигает мое плечо, когда я скидываю с себя футболку и лифчик, чтобы прижиматься грудью к его груди, чтобы вдохнуть запах его возбуждения. Запах, от которого моя кровь моментально вскипает и начинает разгонять по венам болезненное исступление. Я хочу его так сильно, что инстинктивно сдвигаюсь ближе, вжимаюсь в бедра и бесстыдно трусь о вздыбившийся, пульсирующий член, обвивая шею руками, целуя и тут же кусая губы за то, что он не догадался стянуть с меня проклятые джинсы. И казалось бы, что сложного в том, чтобы встать и снять их, но я не могу. Не могу и не хочу разрывать поцелуй даже на секунду. Я умру, если это произойдет, мое сердце остановится, если он перестанет меня обнимать. И когда Елисей приподнимает меня над собой, чтобы вырвать с мясом пуговицу и освободить от мешающей одежды, с моих губ срывается протестующий всхлип полный отчаяния и, запнувшись, превращается в восторженный стон. Ведь треск рвущейся ткани трусиков так похож на щёлканье искорок, а ощущение обжигающей головки члена, коснувшейся меня там, пронзает тело судорогой. Он словно раскалённый до бела нож, а я податливое масло. Обхватив Елисея за шею, рвусь вверх, мотая головой: «Нет! Я не хочу так быстро! Нет!» Но сильные ладони вдавливают меня в бедра, не оставляя ни малейшего шанса оттянуть надвигающийся оргазм, и лоно, бесстыже чавкнув, приняло Елисея полностью и вспыхнуло, а через мгновение разом вспыхнули порхающие в воздухе искорки.

Я дышу через раз, боясь пошевелиться. Мое тело сходит с ума, захлебываясь в накатывающих волнах какого-то невероятного блаженства. И мне одновременно хочется кричать от наслаждения и провалиться сквозь землю из-за того, что он мог услышать этот, такой постыдный, звук. Я тюкаюсь лбом в плечо Елисея, чтобы он не видел моего пылающего лица, и едва не взвываю – от крохотного движения меня пронзает с невероятной силой, а снизу раздается очередное хлюпающее чавканье. Это какой-то кошмар, и отдышавшись, я осторожно приподнимаюсь, опуская ладонь к лобку, и наткнувшись пальцами на лоснящийся от смазки член смущённо отвожу глаза в сторону. Господи, да там все просто плывет и не собирается останавливаться.

– Забава, – перехватив мою ладонь, Елисей поднес ее к своим губам и провел языком по пальцам.

– Ты… Ты… Совсем? – задохнувшись от смущения и возмущения, я не смогла подобрать слов и выдать хоть что-то внятное, а он кивнул, втянул один палец в рот и начал посасывать, жмурясь, словно кот. Что? – Я… Ты… Зачем?

– Потому что ты безумно вкусная, – промурчал Елисей, захватывая следующий палец. – И я хочу тебя всю. Ласкать тебя всю. Целовать тебя всю… Хочу и буду, если ты разрешишь.

И у меня в голове что-то щелкнуло. Приоткрыв рот, я смотрела, как Елисей с восторгом делает то, что ему хочется, абсолютно не стесняясь меня. Смотрела и чувствовала, как бабочки внутри медленно расправляют свои крылышки, распробовав раньше меня такую странную и необычную, запретную ласку. Я прикрыла глаза и не веря собственным ушам спросила:

– А ты? Ты мне тоже разрешишь?

– Если ты захочешь, да.

– Даже… даже если я не умею и никогда этого не делала?

– Даже так. Можно я тебя поцелую? Там, – уточняет Елисей, и я заливаюсь краской до корней волос.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

– Но я… мне… – я ищу в его глазах хотя бы намек на сомнение, чтобы прикрыть им оправдание для своего трусливого: «Нет», но Елисей уверен на сто процентов. Нет, на тысячу процентов.

– Давай договоримся? Я начну целовать тебя здесь, – его палец прикасается к моим губам, – а потом опущусь чуточку ниже, – следующее прикосновение обозначает поцелуй в шею, – потом ещё ниже, – грудь. – Я не буду торопиться и не стану торопить тебя. Если что-то пойдет не так или тебе не понравится, ты мне скажешь и я сразу же остановлюсь. Согласна?

И я едва заметно киваю, мысленно решив, что остановлю Елисея около пупка, а как-нибудь потом, попозже, если вдруг он снова предложит эти правила. Ох ты ж ешкин кот!!! После первого поцелуя в губы у меня вылетели все мысли из головы, а Елисей встал, придерживая меня под попу, и потом мягко опустил на диван, не выходя полностью.

– Все в порядке? – спросил он, делая пару нарочито размеренных и медленных движений.

– Да-а-а, – выдохнула я, выгибаясь навстречу.

Следующий поцелуй, ровно в то место, которое было обозначено прикосновением, и мои пальцы легонько подталкивают голову Елисея опуститься чуть ниже. И новый поцелуй, подкрепленный несколькими движениями, смещается буквально на сантиметр от предыдущего. И так продолжается раз за разом, до тех пор, пока Елисей не выходит полностью, чтобы обозначить новую жертву – мой живот. Я лишь расстроенно выдыхаю – мне больше нравилось чувствовать его член внутри. Но потом моего лона касается палец Елисея и медленно погружается внутрь, с точностью повторяя ритм движений. Бабочки запорхали с новой силой, а я закусила губу, чтобы не захрипеть от восторга. Осторожное прикосновение губ к животу, то самое, которое должно было стать последним сегодня, словно специально дразнит и провоцирует попробовать ещё немного.

– Ещё один, – выдыхаю я и выгибаюсь дугой. Что же ты со мной делаешь? – Ещё… один…

И чем ближе оказываются губы Елисея, тем сложнее становится им отказать или остановить. Я едва могу говорить, кивать и хоть как-то обозначить свое согласие. Где-то внутри меня уже гудит, набирая силы, приближающаяся волна экстаза, и следующий поцелуй, в холмик Венеры, словно бубен шамана, приманивает его семимильными шагами.

– Ещё, – уже умоляю я, и Елисей смещается ниже буквально на миллиметр, распаляя донельзя. – Ещё! Ещё! Ещё!

Кажется, я умерла, когда его губы коснулись меня там. Я умерла, ощутив его язык, ласкающий мой клитор. Я умерла, чтобы воскреснуть и увидеть глаза мужчины, укравшего мое дыхание. Ставшего моим дыханием.