Я зеваю едва не щелкнув челюстью и не открывая глаз, пристраиваюсь на плече Елисея так, что кончиком носа упираюсь ему в шею. Он что-то неразборчиво бурчит сквозь сон, поправляет одеяло, укутывая меня чуть не с головой, и потом мягко обнимает, заключая в плен своих рук. Вот он мой рай на Земле. Такой большой, бурчащий и, может, самую капелюшечку вредный. Кабанюшечка мой ненасытный. Я улыбаюсь и тихонечко целую его в плечо. Чтобы не разбудить. Блин блинский, как же мне нравится так просыпаться. Спи, Кабанюшечка, отсыпайся. Я тоже подремлю, только ещё разочек тебя поцелую. Или два. Ну или три… Он урчит и, потянувшись, трётся щекой о мою голову.

– Спи, – шепчу я.

– Сплю, – басит он и тянет меня к себе.

Я устраиваюсь у него на груди, подложив ладошки под подбородок и с укором спрашиваю:

– Теперь точно спишь?

– Сплю, – улыбается Елисей и начинает демонстративно похрапывать. Вот же трактор вредный.

Несколько минут терпеливо жду, когда ему надоест придуриваться, и, не дождавшись, дрыгаю ногой. Смолкнувшее на секунду «хр-р-р, хр-р-р, хр-р-р» начинает звучать в разы громче, а я приподнимаюсь на локтях и, помотав головой, зажимаю ему пальцами нос. Елисей басовито смеётся и приподнимает руки, признавая свое поражение.

– Умничка, – звонко чмокнув в щеку, разжимаю пальцы и снова устраиваюсь на широкой мужской груди, жмурясь от такого простого счастья просыпаться рядом.

– Вставать будем? – спрашивает он.

– Угу. Как будто есть другие варианты, – вздыхаю я и, медленно сползаю в бок, чтобы Елисей мог встать, но его рука перехватывает меня и возвращает обратно.

– Так. Давай кое-что проясним?

– Давай, – киваю, радуясь тому, что могу ещё немного понежиться.

– О каких вариантах идёт речь?

– Ну-у-у, – я приподнимаюсь и пожимаю плечами. Какой смысл обсуждать то, чего все равно не будет?

– Ладно. Раз ты не знаешь, то я накидаю тебе варианты. Согласна?

– Угу, – все что угодно, только бы не выпускать его из постели подольше.

– Первый. Я еду на работу. Так?

– Угу, – киваю с расстроенным вздохом.

– Второй. Я не еду на работу. Какой тебе больше нравится?

Ну что за глупый вопрос? Конечно же второй. Только зачем спрашивать, если ты все равно не останешься? Ай, да была не была! Я поднимаю кулачок с двумя разогнутыми пальцами, утыкаясь лбом в грудь Елисея.

– Тогда хотелось бы уточнить, есть ли у тебя какие определенные планы, чтобы ничего не пропустить.

– Что? – я поднимаю голову, не веря своим ушам.

– То, – смеётся он. Закинув руки за голову, глубоко вдыхает и с вальяжной ленцой спрашивает. – Босс я или нет?

– Подожди, ты серьезно? – усевшись ему на живот, пристально смотрю в веселящиеся глаза и наклоняю голову в бок. – Если это такой тонкий юмор, то он мне не нравится.

– Ну, раз у тебя нет никаких идей, то начнем с завтрака в постель?

Елисей легонько щелкает меня по носу, ссаживает на кровать и, насвистывая, достает из шкафа домашние брюки. Не, что, серьезно? Я сижу с отвисшей от удивления челюстью и, лишь когда он выходит, оставив дверь открытой, подпрыгиваю с кровати, заворачиваюсь в одеяло и лечу следом. Ковровое покрытие скрадывает мои торопливые шаги, но у лестницы меня останавливает приветствие Дюка:

– С добрым утром, босс.

– С добрым, Дюк. Привезли?

– Да. Ровно в восемь, как вы и просили, – Денис, увидев меня, отводит глаза в сторону и с улыбкой произносит. – С добрым утром, Забава Андреевна.

– Ой, – я заматываюсь в одеяло по самые глаза и пищу, – Привет.

– А ну брысь обратно, – взрыкивает Елисей. – Считаю до трёх. И если увижу тебя не в кровати, когда вернусь… Два!

– В смысле два? А где раз? – спрашиваю и, сверкая пятками, уношусь в спальню услышав грозное:

– Два с половиной.

Нет, если он действительно решил сегодня никуда не ездить, то лучше не начинать такой чудесный день с ругани. Поэтому я запрыгиваю на постель, вернее, грохаюсь плашмя, запутавшись на последнем шаге в огромном, сползшем с плеч, одеяле, и изо всех сил стараюсь привести себя в более-менее божеский вид. Даже страшно подумать, что у меня творится на голове. Ложиться спать с непросушенными волосами – все равно, что играть в рулетку с мошенником. Никогда не знаешь, что именно увидишь в зеркале утром, но факт, что это будет полнейшая задница. Наспех расчесавшись пальцами, я расправляю одеяло и едва успеваю под него залезть, как на пороге возникает Елисей с небольшим кроватным столиком-подносом в одной руке и объемным пакетом в другой.

– Все вопросы после завтрака, – улыбается он, увидев мой удивленный взгляд. Опускается на край кровати и жестом фокусника снимает крышку. – Вуаля. Прошу откушать, госпожа Путятина.

– Это что, мой идеальный день что ли? – спрашиваю я, вдыхая аромат свежеиспечённых круассанов. – Ты бы посмотрел, там за окном снег не валит?

– Договорились, – кивает Елисей. Ставит столик и с хитринкой во взгляде протягивает один рогалик. – Если хочешь идеальный день и снег, будет. Ешь.

Я уже начинаю догадываться, что внезапный выходной совсем не такой уж внезапный, а завтрак в постель далеко не случайность, и не могу сдержать улыбку:

– Вот ты, засранец. А если бы я выбрала первый вариант?

– Я же сказал, что все вопросы после завтрака, – хмыкает Елисей, отпивая из кружки. – Но, так и быть, отвечу на один. Я бы сказал, что у меня сегодня в офисе перестановка и, как бы мне не хотелось, вынужден остаться дома.

– Хитрюга! Все заранее продумал, да?

– Это уже второй вопрос. Ешь.

Я подбиваю подушки под спину, разламываю круассан, улыбаясь от уха до уха, и отдаю одну половинку Елисею. Не потому что он один – на большом блюде ещё осталось штук пять, если не больше, – просто мне так хочется.

Стыдно признаться, но это мой первый завтрак в постели. Как-то так получилось, что все мои ухажеры с которыми мне довелось просыпаться… Ладно-ладно, один всего лишь был, что тут поделаешь. Такая вот я правильная. Ну вот, и этот единственный (хм, а это ведь сейчас можно с гордостью говорить, да?) Блин, короче считайте, как хотите, но тот мальчик, с которым мне довелось пару недель просыпаться, по вечерам и цветочки приносил, и стихи читал – мне они, честно говоря, не нравились – так себе стишочки были, но если что я и понимала в свои девятнадцать, так то, что ему это нравилось и стоит потерпеть. Как сейчас помню, встанет такой весь поэт непризнанный, челку назад загладит и понеслась душа в рай. Часа на два мог залипнуть. Ну и я с ним за компанию, только не в хитросплетения рифм, а в телефон. Такая вот незамысловатая история у моего амурного прошлого. А к чему я об этом? А-а-а! Ну так вот, вечером он весь такой романтик, что пипец, а утром превращался в «нетрогайтеменяясплю». Что-то мне этот момент сразу не особо понравился, но я две недели вроде как поприсматривалась, потерпела и решила, что пора отправлять его к козе в трещину. И плевать, что все вокруг в любовь-морковь играют, а у меня не получается. Я девочка красивая, найду себе получше. Угу. С «получше» как-то не задалось. Вернее не нашлось. Все, кто нравился мне, на меня смотрели чуть ли не с опаской – в свои девятнадцать я ещё та оторва была, не то что сейчас, лапочка. Ну а те кому нравилась я, мне и даром не нужны были. И вот только давайте сразу договоримся – жалеть и уж тем более сюсюкаться со мной не надо. Да, так получилось, но я не особо по этому поводу переживала. Общения с Пашкой мне хватало за глаза, а в плане интима… Блин, ну тут да. Заковыка. Нашла я себе одного чисто для этого дела. Вроде бы без обязательств, чисто для того, чтобы обоюдный стресс снять. А потом он чего-то психанул, вроде как встречаться давай, а меня эта перспектива как-то не особо улыбала. Я попыталась ему культурно (заметьте, культурно, это важно!) объяснить, что в текущих реалиях меня все более чем устраивает, а строить отношения не хочется от слова совсем. Он назвал меня зажравшейся сучкой, я что-то ответила, уже не особо культурно, а потом понеслось. Слово за слово, я уже орать начала, а он не уходит никак. В итоге закончилось все битьём посуды. О его голову. В общем, разошлись практически мирно. Там даже швы накладывать не пришлось. Я к Пашке, он тогда у тёть Мани ещё жил, сбежала от греха подальше. Ну и по классике жанра мы с ним наклюкались в такие сопли, что, вернувшись домой, тетя Маня увидела на своей кухне три ревущих в голос пьяные рожи: мою, Юлькину и Пашкину. Когда мы Юльке звонить начали до сих пор вспомнить не можем, а она, Штирлиц, отмалчивается и ржет, если спрашиваем. Короче, та ещё трешнятина. Хорошо, что тетя Маня нас по кроватям уложила, а потом со мной до утра просидела, слушая «все мужики козлы!» Ну кому я ещё могла всю правду рассказать, как не ей? Папу расстраивать? Или маме повод подкинуть? Не-не-не. Если уж она на Кабанюшечку с ничего взъелась, то там бы точно пипец пришел.

Я посмотрела на Елисея и прыснула от смеха. Поросенок, чумазый.

– Или сюда, гусар. Ну вот как можно так угваздаться и не заметить? – Оттерев шоколадные недоусы с его верхней губы, я облизала палец и горло пересохло от взгляда, прилипшего к моим губам.

Писец. Писец сейчас придет мне, ёжики! Большой такой, под два метра ростом, и мощный песцяра. Если что-нибудь не придумаю. Только придумывать ничего не хочется, а песца этого, наоборот, очень, очень-очень хочется. Бабочки уже воют от предвкушения, барабанят своими крылышками внизу живота. И я осторожно сдвигаю в сторонку столик, и облизываю губы, чтобы на них не осталось ни крошки. Угу. Крошки, как же. На моего Кабанюшечку это совсем не так действует. Он же маньяк ненасытный, а я сейчас сама его провоцирую. И ведь правда, провоцирую. Красной тряпкой перед быком размахиваю, только он сидит, не двигается, а грудина ходуном ходит. Хочу-у-у-у!

– Может, по-быстренькому, а? – еле слышно спрашиваю я и даже не успеваю сделать вдох.

Губы Елисея жадно впиваются в мои, обещая, что он обязательно постарается уложиться, но «по-быстренькому» у нас вряд ли получится.

Нет, я, конечно, и сама в последний раз вставала на коньки в прошлой жизни, но, блин, он сам меня привез на каток – я ж снег просила? просила, сам уломал покататься, а теперь так комично выглядит, что меня сгибает пополам от хохота. Мой Кабанюшечка медленно ползет вдоль бортика, матерясь сквозь зубы, чтобы не шокировать детишек, с лёгкостью вытворяющих чудеса фигурного катания.

– Извини, – утирая слезы, подкатываюсь к своему чуду, поправляю шапку и стряхиваю ледяное крошево со спины – уже раз двадцать грохнулся, но развернуться и пойти обратно? Угу, сейчас. Не на того напали. – Давай, я тебя хотя бы поддержу?

– Забава, буквально минутку. Сейчас все будет. Я практически вспомнил что и как.

Сдвигает левую ногу вперёд, отталкивается и, взмахнув руками, оказывается на льду. В двадцать первый раз.

– Все. Хватит себя мучать, Елисей. Пойдем обратно.

– Сейчас.

Угу. Как же. Снова поднимается, отталкивается и едва успевает вцепиться в бортик. Нет, это уже не смешно. Я подъезжаю вплотную, обхватываю его за пояс и медленно тяну к выходу, но если кому и попала вожжа под хвост, так Елисею.

– Все. Последний раз пробую. Обещаю, – произносит он.

Упертый. Я только вздыхаю, но, увидев идущего в нашу сторону тренера, судя по свистку на шее и спортивному костюму, решаю его окликнуть и попросить помочь дотрелевать моего «фигуриста» до раздевалки:

– Извините, пожалуйста, вы не могли бы нам помочь?

– Да, конечно. Что у вас случилось? – спрашивает мужчина, окинув взглядом рычащего сквозь зубы Елисея.

– Падаем, – без прелюдий обозначаю я нашу проблему.

– Никто не падает. Просто подзабыл, – взрыкивает Кабанюшечка, едва удерживая равновесие.

– Понятно.

Мужчина перегибается через бортик, смотрит на разъезжающиеся в разные стороны коньки и, сунув свисток в рот, коротко свистит:

– Зимин! Ну-ка метнись за стулом, – и пока окликнутый им мальчишка резво летит по катку, перелезает на лёд и опускается на колени. – Шнуровка у вас неправильно затянута. Голеностоп свободный, верх вообще не затянут. Это коньки, а не тапочки. Так кататься вы никогда не сможете. Ноги переломаете раньше, – подставляет привезенный стул и поднимает взгляд. – Чего ждём? Садимся, смотрим и запоминаем.

У-у-у, дяденька, не надо так грубо. Глаза Елисея опасно вспыхнули, но он все же опустился на стул и стал наблюдать за тем, как тренер затягивает шнурки.

– Здесь придерживаете, тут подтягиваете. Потом сдвигаетесь выше и продолжаете так повторять до конца. Ботинок нужно зафиксировать, чтобы конек стал продолжением вашей ноги, – зашнуровав один ботинок, он расслабил шнурки на втором и сделал приглашающий жест. – Пробуйте. Я посмотрю и поправлю.

Елисей, скрипнув зубами, шнуруется под чутким руководством. И слава богу, что мужчина его поправил один раз. Я практически чувствовала, как клокочет злость внутри моего Кабанюши.

– Ну вот, поздравляю. Теперь пробуйте. Пятки вместе, носки врозь и лёгкий толчок.

– Я знаю.

Поднявшись на ноги не без моей помощи, Елисей осторожно отстраняет меня и делает первый шажок. Настолько маленький для него, но просто огромный для меня. Он не упал! Он стоит! Стоит! Стоит!

– Спасибо! – я улыбаюсь мужчине и сжимаю ладонь Елисея. – Если я тебе захочу помочь, тоже рычать будешь?

– Я не рычал.

– Рычал.

– Ладно. Немного порычал, на тебя не буду.

– Будь хорошим мальчиком и скажи «спасибо».

– Забава!

– Так, сегодня мой идеальный день.

– Хорошо, – Елисей оборачивается и, скупо кивнув тренеру, произносит. – Спасибо. Вы очень помогли.

– Не за что.

– Вреднюха ты! – одергиваю его и улыбаюсь. – А мы катимся.

– Кто-то катится, а кто-то как корова на льду.

– Да ладно тебе. Ты вон какой молодец. Я бы уже после третьего падения на карачках поползла, а ты упёрся и вот – катимся.

– Не люблю чувствовать себя беспомощным, – Елисей ловит равновесие и отталкивается чуть увереннее.

– П-ф-ф. Я вот гвоздь заколотить не смогу и что теперь?

– Гвоздь я заколочу. Что это за мужик, если у него жена молотком орудует?

– Жена? – я буквально на шаг выезжаю вперёд и разворачиваюсь, чтобы ехать спиной, взявшись за вторую руку Елисея. – Мне кажется, что ты зачастил с женой, а я о тебе ничего не знаю.

– Хочешь восполнить пробел? – спрашивает он.

– Угу.

– Хорошо. Лисовский Елисей Гордеевич. Родился пятнадцатого августа в семье…

– Так. Стоп-стоп-стоп! – улыбаюсь я. – Во-первых, можно не так официально? А во-вторых, что ты хочешь в подарок на день рождения?

– Давай поговорим об этом хотя бы завтра? – Елисей притягивает меня к себе и по взгляду только дурак не поймет что именно ему хочется получить в подарок. – А по поводу первого… Давай ты будешь спрашивать, а я отвечу.

– Договорились. У меня очень много вопросов, господин Лисовский Елисей Гордеевич.

– А мне нечего скрывать Путятина Забава Андреевна, – парирует он с широкой улыбкой.

Ему тридцать лет, руководит компанией, производящей лекарства, и ещё несколькими, занимающимися всякой мелочью вроде строительства и реставрации. Нехилая такая мелочь, но сам Елисей считает своим основным делом именно фармацевтику. Не женат, что не может не радовать, любит ротвейлеров за преданность, что уже известно, из еды предпочитает мясо, ну куда без него, и ванильный пломбир. Я улыбаюсь, услышав про мороженое, но в голове все же чиркаю пометочку. На втором круге он рассказывает о любимых книгах и фильмах, и, как оказалось, оба без ума от Гая Ричи, «Хищника» и особенно «Чужих». Я смотрела только первые два фильма, а он прочитал все книги и в них все совсем не так выворачивается. Отдельной вишенкой в списке стоит «Перевозчик», и после я смотрю на Елисея с отвисшей челюстью – блин, так вот кого он мне напоминает! Стэтхэм же! Только на наших родненьких максималках. И если представить, что в какой-то вселенной они совершенно случайно встретятся и закусятся, то ставку я сделаю на Кабанюшечку. Он у меня в разы круче Халка. И мощнее. И люблю я его.

– А ты? – ловко переадресовывает вопрос Елисей.

– А что я? Я обыкновенная, – жму плечами и улыбаюсь.

– Да? – смеётся. – Ты необыкновенная.

– Не знаю, не знаю.

– Я знаю. Сходишь со мной завтра на свидание?

– На настоящее? С цветами и лапшой на уши?

– Без лапши, но с цветами обязательно, – Елисей останавливается и долго смотрит мне в глаза.

– Так и быть, сделаю для тебя исключение.

Я осторожно тюкаюсь лбом ему в грудь, пряча счастливую улыбку. Да. Да! Да!!!