* * *

Весна и молодость брали свое: началось повальное увлечение штрафников женским персоналом из санвзвода.

Появление в ротах санинструкторов и раньше взводным немало неприятностей доставляло. Комбат органически не переносил грязи и беспорядка. Бывая в помещениях, раздражался, заметив под нарами плохо выметенный мусор или окурки, «разносил» командиров рот и взводов, а дежурных и дневальных нередко отправлял на гауптвахту. Однажды за плевок на пол определил одного из штрафников на десять суток в «смотрители» туалета.

Жестко спрашивал за антисанитарию и с ротных санинструкторов. Те в свою очередь изводили чрезмерной придирчивостью командиров взводов. Чуть что – жалоба ротному, никаких упущений и мелочей не прощали. Показалось Малининой, что в помещении плохо стены от копоти очищены и побелены, – Колычеву замечание от ротного, у Жукова исподняя рубаха в пятнах оказалась – опять Павлу внушение сделано, Фокин котелок как следует не помыл – и за то ему на вид поставлено.

За чистоту и порядок стал спрашивать строже некуда. И пол дневальные под его наблюдением с утра мели и мыли, и потолок обмахивали, и в грязной обуви вовнутрь никого не пропускали, а больничной палаты, как хотелось санинструктору, из помещения все равно не получалось. Что поделаешь, если нары не матрасами, а соломой застланы. Что ни делай, а труха в проходах скапливается. Да и повернуться негде солдатам, тесно, спать чуть ли не друг на друге приходится. Нелегко в таких условиях идеальный порядок поддерживать.

Ко всему прочему у некоторой части штрафников вдруг особые чувства к старшине Малининой обнаружились. К каким только ухищрениям не прибегали, чтобы найти повод лишний раз на глаза ей попасться. Один от противостолбнячного укола увернется, другой вроде как подозрительную сыпь на теле углядит, третий вовсе что-то немыслимое на себя наговаривает. А в ответе за все – взводный, все шишки на него валятся.

Дошел до того, что встреч с санинструктором больше, чем с самим комбатом, опасаться стал. Пожалуй, дойдешь, если даже Шведов в числе зараженных любовным вирусом оказался.

Подходит однажды к Павлу после очередной стычки его с Малининой и вроде как бы шутя предлагает: «Хочешь, взводный, помогу – ручная станет!»

– Да ну? – насмешливо усомнился Павел, догадываясь, к чему он клонит, и приходя в развеселое состояние духа: кого-кого, а увидеть Шведова в кругу соискателей благосклонности Малининой ему и не мнилось. – И ты, Брут?

Шведов насупился, задетый его тоном, но не отступил.

– Слово танкиста. Закручу любовь, и охнуть не успеешь, – надменно пообещал он. Надменность его проистекала, очевидно, из желания дать почувствовать Павлу, что свои возможности он знает и остальные, кто бы они ни были, – ему не конкуренты.

Прикинув мысленно Шведова в роли пары для Малининой, Павел невольно хмыкнул:

– Трудное, по-моему, для тебя, Слав, дело старшину Малинину приручить. Уж больно ты на Печорина не похож, да и она далеко не княжна Мери. Может, лучше Махтурова попросим. За ним, пожалуй, любая пойдет…

Шведов обидную подначку мимо ушей пропустил, скорчил независимую мину:

– Посмотрим!..

– От меня-то что требуется? – сообразив, что без особой нужды Шведов его в свои сердечные тайны посвящать не стал бы, спросил Павел.

Шведов оживился:

– Назначь сегодня после отбоя Кускова дневалить, я с ним договорился!

– А если залетишь?

– Не залечу. Не первый раз замужем.

Щекотливое положение: что разрешить, что запретить – одинаково невозможно.

– A-а! Черт с тобой, иди! Пусть мне будет хуже! – махнул рукой Павел. Столько невысказанной надежды таилось за просьбой товарища, что у него не хватило мужества отказать.

– Да ты не волнуйся, все будет нормально! – стал благодарно уверять Шведов и вдруг сразил наповал: – Знаешь, я даже стихи сочинил. Хочешь, прочитаю?

– Ты пишешь стихи?

– Да так, для себя немного…

– Ну, давай! Хотя от поэзии, я, откровенно говоря, далековат.

– Только ты это… не очень, и потом – никому! – предупредил Славка и прочитал с чувством:

Весна, как внезапная радость,

Закружилась, сорвавшись с петель,

И в глазах твоих томная сладость,

Полыхающих чувств метель.

Ну как?

Павел уловил в вопросе надежду, предполагающую однозначный ответ.

Четверостишие ему понравилось, и он собрался сказать что-нибудь теплое, одобрительное, но с языка неожиданно сорвалось совсем другое:

– Это у Малининой-то в глазах томная сладость и полыхающих чувств метель?

– А что? – насторожился Шведов.

– Ну ты даешь! – засмеялся Павел. – Отметелить она может, это точно. А насчет всего остального… Сомневаюсь!

Получилось грубо и нехорошо. Шведов потух, видимо, раскаиваясь, что поделился с ним самым сокровенным.

Обругав себя мысленно последними словами, Павел поспешил смягчить боль, нечаянно причиненную товарищу.

– Извини, это я сдуру, – повинился он. – Стихи вообще-то ничего, только, мне кажется, незаконченные, недоговоренные. Еще же что-то должно быть, да?

– Должно, – вяло подтвердил Шведов. – Только не получается ни черта. Вертятся в голове две вроде неплохие заключительные строчки: «Ты послушай немеющим сердцем, как умеет любить штрафник», – а начало не идет, и все тут. Вроде и чувствую, о чем сказать: пока, мол, той метелью захвачен и что-то там не произошло – ты послушай… А выразить не могу, ни рифмы, ни тональности не нахожу.

– Может, до вечера-то еще и найдешь, – посочувствовал Павел. – А дальше-то и к прозе в самый раз переходить.

– Скажешь тоже – до вечера! Третий день уж мучаюсь…

После ужина Шведов незаметно из взвода ускользнул и направился к штабу. Заранее приглядел, где зазнобу свою невзначай повстречать можно. Павел, как и условились, дневальным Кускова назначил, а сам прилег, намереваясь дождаться его возвращения и посмеиваясь в предчувствии того конфуза, который тому предстояло пережить. Но время шло, а Шведова не было.

Утром, улучив момент, отозвал его в сторону: