* * *

После утренней поверки разнесли почту. В числе счастливчиков неожиданно оказался и Павел. Это было тем более удивительно, что адреса своего он никому не сообщая и писем ни от кого не ждал. Когда выкликнули его фамилию, он не поверил, принял за розыгрыш. Но треугольник был действительно адресован ему. На мгновение подумалось – Лелька! Неужели сама нашла? Даже жаром изнутри обдало. Но рука, выводившая его имя, была незнакома.

Недоумевая, торопливо развернул листки, исписанные мелким бегущим почерком, и, не удержавшись, взглянул на подпись – Бачунский. Сашка. Не забыл, дружище, спасибо.

Подошел заинтригованный Махтуров:

– От нее, да?

Павел покачал головой:

– Сашка. Бачунский.

– А-а! – Николаю стало неловко за свое предположение, но оба постарались этого не заметить. – Ну как он, что пишет?

Павел предложил читать вместе.

Бачунский сообщал, что лежит в госпитале, в Камышине, что дела идут на поправку. Верный своей язвительной, ироничной натуре, с юмором писал, что ходит пока с помощью дополнительных средств передвижения, но это не беда, поскольку эскулапы – да продлятся их дни! – залатали пробоины так тщательно, что и латок не заметишь. В скором времени обещают вообще отпустить домой на откорм. Так что если не обопьется с радости самогонки, то в недалеком будущем будет кому на аэродроме хвосты заносить. Сожалел, что нет возможности увидеться. В конце, как водится, следовали приветы, и среди прочих Сикирину, Яковенко, Салову.

Баева, Кускова, Туманова, Илюшина – всех весточка от Бачунского обрадовала. Только Шведов омрачился.

– До следующего письма и из нас наверняка кто-то не доживет, – криво усмехнулся он. – Как для Яковенко, оно опоздает. Мимо цели приветы окажутся.

Остальных мрачное замечание Шведова покоробило.

– Опять за свое принялся? – задетый его неуместной репликой, вскинулся Павел. – Не можешь ты не сунуть ложку дегтя, когда у всех радость.

– Просто я трезво смотрю на вещи и называю их своими именами, – не меняя тона, упрямо возразил Шведов. – Сколько нас, старичков, из взвода уцелело? Восемь человек. После каждого боя становится меньше. И в следующем наверняка кого-то накроет. Так что хочешь не хочешь, а кто-то из нас уже в скором покойничек.

– Ну и что с того, даже если это и так, – начиная раздражаться всерьез, вопросил Павел. – Что касается лично меня, то я намерен добраться до Берлина, командировочные за Сикирина, Яковенко и других отметить. А ты не трави души остальным.

– Оптимист. Думать-то ведь не запретишь?

– Думать можно что угодно, но надо ли говорить? – насупясь, вставил Махтуров. – Тем более что и момент неподходящий.

– Да ну вас, – отмахнулся Шведов и отошел.

Никто не понял, для чего затеял он весь этот нелепый разговор и что за хандра его в последние дни съедала. Но настроение было испорчено.

Вечером коллективно писали ответ Бачунскому. О гибели Сикирина и Яковенко договорились не сообщать, незачем человеку лишний раз душу бередить. Вообще решили умолчать о последнем бое, зато о тыловом своем житье-бытье расписали красочно. В конце схитрили. Мало того что расписались неразборчиво, заковыристо, еще и на две подписи сделали больше. Пусть думает, что живы товарищи.

Самым довольным из всех остался Витька Туманов. Выцарапав с сопением четыре крупных печатных буквы «Тума» и старательно пририсовав к ним росчерковую загогулину, он с обожанием оглядел свое произведение.

– Вы там закорючек каких-то наставили, Бачун и через биноклю не разберет, чья рука корябала, а мои буквы сразу видно, не спутаешь…