– Чистик? Неужто ты меня позабыл?

А он-то, шагая обратно в Лимну, думал, будто на продуваемом всеми ветрами Паломничьем Пути кроме него – ни души! Дважды Чистик останавливался передохнуть, посидеть на белых валунах, поглядеть на небесные земли. К ночной стороне в одиночестве, под открытым небом, ему было не привыкать, и порой, когда находилось время, он с удовольствием глазел ввысь, любуясь серебристыми нитями рек, воды которых ему никогда не попробовать, мысленно бродя по бессчетным неведомым городам, где добыча (так уж ему нравилось воображать) намного богаче… Несмотря на упрямство Синели, ему не верилось, что она вправду останется в святилище Сциллы до самого утра, но чтоб ей удалось догнать его – такого Чистику даже в голову бы не пришло. Вспомнить только, какой она доверху добралась: все ноги стерла, из сил выбилась, лицо блестит от испарины, взмокшие малиновые кудряшки висят сосульками, соблазнительные формы поникли, увяли, точно букет на могиле… однако голос, раздавшийся за спиной, принадлежал ей, это вернее верного.

– Синель! –  окликнул ее Чистик. – Синель, это ты?

– Нет.

Чистик, нимало не смутившись, поднялся на ноги.

– Синель! – заорал он.

Составлявшие ее имя слоги запрыгали, заскакали среди голых скал гулким эхом.

– Учти, Синель, я тебя ждать не буду!

– Тогда я подожду тебя у следующего камня!

На этот раз ее голос прозвучал гораздо ближе.

Негромкий глухой перестук вполне мог предвещать начало дождя, однако, вновь задрав голову, Чистик не обнаружил в небе ни облачка. Между тем шум – топот подошв бегущего сзади по Паломничьему Пути – становился все громче и громче. Еще минуту назад следовавший вдоль русел неведомых рек, взгляд Чистика точно таким же образом скользнул вдоль извилистой тропы, змейкой вьющейся среди бесплодных каменных выступов.

В ясных отсветах небесных земель ее удалось отыскать почти сразу, и куда ближе, чем следовало ожидать, – подол платья задран до бедер, руки-ноги работают, что твои поршни… Еще миг, и бегущая скрылась из виду в тени нависшего над тропой скального выступа, но тут же, точно камень из пращи, вылетела на свет и помчалась к Чистику. На долю секунды ему показалось, что бег ее убыстряется с каждым шагом и никогда не замедлится, не прервется и даже не перестанет прибавлять в скорости. Ошеломленный, Чистик невольно разинул рот и отступил в сторону.

Бегущая вихрем пронеслась мимо – рот широко раскрыт, зубы блестят, глаза выпучены, будто вот-вот вылезут вон из глазниц. Еще секунда, и Синель снова скрылась из виду среди кривых карликовых деревьев.

Вынув иглострел, Чистик проверил, есть ли в стволе игла, сдвинул книзу предохранитель и с осторожностью, в любую секунду готовый выстрелить, двинулся вперед. Вскоре жалобно стонущий ветер донес до его ушей треск рвущейся ткани и хриплое, прерывистое дыхание.

– Синель?

Ответа вновь не последовало.

– Синель… прости меня.

Нутром чуя, что там, в тени, его поджидает какой-то чудовищный зверь, Чистик в сердцах обозвал себя дураком, однако избавиться от дурных предчувствий так и не смог.

– Прости меня, – повторил он. – Гнилуху я залепил. Надо было там остаться, с тобой.

Еще полчейна, и тени сомкнулись над его головой. Затаившийся во мраке зверь ждал, ждал уже куда ближе. Утерев взмокший от пота лоб шейным платком, Чистик сунул скомканный платок в карман и тут вновь увидел ее, сидящую на одном из белых валунов в пятнышке отсветов небосвода совсем голышом. Черное платье и палевые исподники валялись кучей у ее ног, язык свисал изо рта так далеко, точно она собирается лизнуть собственную грудь.

Остановившись, Чистик изо всех сил стиснул в ладони рукоять иглострела. Сидевшая на камне поднялась, твердым шагом направилась к нему. Подавшись назад в тень, Чистик направил на нее ствол оружия, однако она, ни слова не говоря, миновала его и прошла сквозь голый, без единого листочка кустарник к самому краю обрыва. Секунду-другую она словно бы размышляла о чем-то, подняв руки над головой…

…и ласточкой нырнула в озеро.

Спустя какое-то, показавшееся Чистику чересчур, сверх меры затянувшимся, время снизу донесся негромкий всплеск.

На полпути к краю обрыва Чистик, малость опомнившись, поднял предохранитель и сунул иглострел за пояс. Боязнью высоты он не страдал с детства, но сейчас, при виде озаренных отсветами небесных земель вод озера у подножия утеса, на дне бездны в добрую сотню кубитов глубиной, невольно сжался, почувствовав, как у него подвело живот.

Синели внизу не оказалось. Подхлестываемые ветром волны мчались к беспорядочным грудам каменных плит табунами белогривых коней, но ее в волнах не было.

– Синель?!

Едва Чистик собрался отвернуться от озера, над одним из бурунов показалась ее голова.

– Встретимся там! – крикнула ему Синель.

Рука ее, на миг показавшаяся Чистику одной из множества рук, указала вдоль скалистого берега, в сторону россыпи огоньков Лимны.

– Р-руки?

Заданный Оревом вопрос донесся из гущи раскидистых кустов справа от Чистика.

Чистик вздохнул, обрадовавшись какой-никакой компании, но в то же время устыдившись собственной радости.

– Ага. Рук многовато, – подтвердил он, вновь утирая платком взмокший лоб. – Хотя нет, чушь это все. Морок. Вроде как в зеркале, понимаешь? Синель руки над водой подняла, а вода отразила их, от этого и показалось, будто под водой еще руки есть, вот весь и фокус. Ты патеру нашел?

– Святилище! Жр-рать!

– Ну да, конечно. Давай ко мне, в Лимну тебя отнесу.

– Птичка… хор-роший?

– Наверное. Не бойся, я тебе дурного не сделаю, если ты об этом. Просто хозяин-то твой – патера, а стало быть, надо тебя ему вернуть. Только бы он не сгинул с концами…

Орев, выпорхнув из кустов, уселся ему на плечо.

– Девочка… хор-рошая? Тепер-рь хор-рошая?

– Синель? Еще бы.

Умолкнув, Чистик задумался.

– Знаешь, а ведь ты прав. Не она это… верно?

– Вер-рно! Не она!

– Ага, точно, – пробормотал Чистик, кивая собственным мыслям. – Не она, а какая-то демоница, похожая на Синель только с виду. И любит ли она птиц, мне, лохмать ее, неизвестно. Кабы пришлось гадать, сказал бы: видимо, любит – на завтрак и на обед, однако за ужином предпочитает что-нибудь чуток посущественнее. Но это ладно: в зубы мы ей постараемся не попасться.

Как он ни вымотался, заплетающиеся ноги словно бы одним махом перенесли его и через следующий холм, и через все прочие, тогда как Чистик предпочел бы, чтоб каждый подъем и спуск затянулся на несколько месяцев. Час утомительного пути показался ему минутой, и вдобавок, несмотря на общество Орева, восседавшего на плече, он еще никогда в жизни не чувствовал себя так одиноко.

– Нашла!

Торжествующий крик Синели прозвучал практически над самым ухом, заставив Чистика вздрогнуть от неожиданности, а Орева – испуганно каркнуть.

– Плавать умеешь? Что-нибудь ценное, боящееся воды, при себе есть?

– Плавать – не очень, – признался Чистик, – а ценное… да, имеется пара вещиц.

– Значит, лодка нужна.

С этими словами она, точно туман над озером, поднялась между ним и каменистым берегом: как выяснилось, он все это время глядел не в ту сторону.

– Вижу, ты ничегошеньки не понимаешь? Я – Сцилла.

На взгляд Чистика, заявление это было столь громким, столь серьезным, что он не смог бы даже вообразить себе существа, которому хватило бы наглости счесть его за вранье. Пав на колени, он торопливо забормотал молитву.

– «Предивная Сцилла», – поправила его богиня, – и не «дочерь», а «диво глубин». Если уж не можешь обойтись без этого вздора, так хоть слов не путай!

– Слушаюсь, о Сцилла.

Рука богини вцепилась в его волосы.

– Встать прямо! Скулить прекрати! Ты – душегуб и грабитель, а значит, можешь оказаться полезным… но только в точности исполняя, что велено.

На секунду умолкнув, она сдвинула брови. Казалось, ее грозный взгляд вот-вот выжжет Чистику глаза.

– До сих пор ничего не понял? Где найти лодку? Полагаю, возле вон того селения. Что скажешь?

Поднявшись, Чистик оказался выше нее на целую голову, однако ему жутко захотелось куда-нибудь спрятаться.

– Да, о Предивная Сцилла, там сдают лодки внаймы. Кое-какие деньги у меня есть…

– Не пытайся смешить меня. Бесполезно, предупреждаю. За мной.

– Слушаюсь, о Сцилла.

– На птиц мне плевать, – продолжала богиня, не удостоив Орева даже взгляда. – Раньше они принадлежали папаше, а теперь перешли к Мольпе… а такие, как эта, достались малышу Иераксу. А сама я не одобряю даже обычая называть людей – моих людей! – птичьими именами. Известно тебе, что я – старшая?

– Да, о Предивная Сцилла, еще бы! – Голос Чистика зазвучал на октаву выше, чем следовало. Пришлось, откашлявшись, собраться и взять себя в руки. – Об этом патера Щука в палестре не раз рассказывал.

– Щука? – оглянувшись на Чистика, переспросила богиня. – Вот это другое дело. Полагаю, он чтит меня превыше всех прочих?

– Да, о Предивная Сцилла. Вернее, чтил… ведь он с год назад умер.

– Это уже несущественно.

За разговором они дошли до начала Паломничьего Пути. Здесь улицу озаряли огни в окнах таверн и харчевен; поздние посетители, расходящиеся по нанятым комнатам, без зазрения совести пялились на наготу Синели либо решительно отводили взгляд в сторону.

– Старшая из семи детей! А все папаша, свихнувшийся на мечтах насчет сына-наследника и еще на стараниях подольше не умирать.

Подгулявший извозчик, шедший навстречу, потянулся к ней, норовя ущипнуть за сосок, но она ослепила нахала, вонзив большие пальцы ему в глаза, и тот с жалобным воплем рухнул на дно сточной канавы.

– Ну ладно Мольпа тоже оказалась девчонкой, но Тартар-то, казалось бы, подойдет? О нет, не тут-то было! Так появился на свет малыш Иеракс, но ему и Иеракса, видите ли, мало! Отсюда еще три девчонки, а после… полагаю, ты уже знаешь, что нам по силам овладевать вами вот таким образом?

– Девочка? – каркнул Орев.

Однако Синель если и услышала его, то не подала виду.

– Нет, о Предивная Сцилла, я и не знал, что такое случается до сих пор, – пробормотал Чистик.

– Таково наше право, но большинству из нас для этого нужно стекло либо Окно, как вы их называете… одним словом, терминал. А мне терминалом служит все это озеро, и потому в его окрестностях власти у меня – любой позавидует.

На Чистика она не глядела, однако Чистик кивнул.

– Вот только давненько, давненько я здесь не бывала… А, так эта девица – шлюха. Понятно, отчего Киприда увлеклась ею.

Чистик вновь вяло кивнул.

– В самом начале мы поделили между собой сферы влияния, а папаша – такое уж значение имело его имя – стал божеством всего разом и главным над каждым, понимаешь? Где лодки?

– Совсем близко, о Предивная Сцилла. Свернем на следующем перекрестке за угол, пройдем еще малость, и… там должны быть.

– Впрочем, теперь-то он мертв. Тридцать лет тому назад мы стерли его из ядра. После этого всю внутреннюю поверхность по праву старшей подгребла под себя мамочка. Но я-то знала, что мать в основном будет держаться суши, и взяла себе воду. Ох и поныряла тогда, ох и поплавала! А Мольпа, ясное дело, выбрала искусства…

Свернув за угол, Синель углядела рыбачью лодку, покачивавшуюся у причала в конце переулка, и ткнула в ее сторону пальцем.

– Вон у той человек на борту уже есть. О, даже двое, и один из них – авгур. Прекрасно! Ты лодкой править умеешь? Я – да.

Пас мертв?! Вот так новость! Ошарашенный, Чистик надолго утратил дар речи.

– Не умеешь? Тогда не убивай их. О чем бишь я? Ах да: все мы взяли себе новые, соответствующие имена. К примеру, папаша дома звался Тифоном Первым… Одного никто из нас не предвидел – что ей он тоже позволит выбирать самой. Ну, так она и выбрала любовь – вот уж сюрприз так сюрприз! И получила секс со всеми прочими мерзостями в придачу. Поначалу ни во что особо не вмешивалась, понимая…

Услышав ее голос, патера Наковальня поднял взгляд.

– Ты! Авгур! Готовься отчаливать!

Молнией рванувшись вперед, Синель скрылась из виду в непроглядной тени лабаза для засолки рыбы, а пару секунд спустя на глазах изумленного Чистика взвилась в воздух, совершила невероятный – под силу разве что одержимой – прыжок и с кувырком приземлилась на палубу рыбачьей лодки.

– Я сказала: готовься отчаливать! Ты что, глухой?!

Затрещины, отвешенные авгуру с левой, а рыбаку с правой, прозвучали над озером, словно грохот с маху захлопнутой двустворчатой двери. Опомнившись, Чистик выхватил из-за пояса иглострел и поспешил за Синелью.

Еще одно знойное, изнурительно жаркое утро…

Майтера Мрамор, точно веером, помахала перед собою тонкой брошюркой. В ее щеках находились змеевики… да, схема их больше не вызывалась из памяти, однако в наличии змеевиков она практически не сомневалась. Основные – в ногах, а в щеках – вспомогательные… те самые, в которых жидкость, сообщающая ей какие-никакие силы, вступает (либо как минимум должна вступать) в тесный контакт с титановой лицевой панелью, в свою очередь пребывающей в непосредственном соприкосновении с кухонной атмосферой…

Каковой полагается быть значительно прохладнее.

Но нет, тут у нее ошибка. Когда-то она определенно выглядела – почти наверняка выглядела – совсем как био. И на щеках имелось покрытие из… из некоего материала, весьма вероятно препятствовавшего теплообмену. Как она сказала на днях милейшему патере Шелку? Три века? Три сотни лет? Видимо, десятичная запятая съехала – наверняка, наверняка съехала – влево…

Да. Да. Вне всяких сомнений. В то время она выглядела совсем как био, черноволосая краснощекая девушка-био. Как Георгина, несколько старше нее, но из рук вон плохо разбиравшаяся даже в арифметике, а в десятичных дробях путавшаяся самым прискорбным образом, умножая одну на другую и получая результат с двумя запятыми разом, мешанину цифр, в которой не найти смысла даже Его Высокомудрию.

Свободной рукой майтера Мрамор помешивала овсянку. Ну вот, готова… едва вовсе не разварилась.

Сняв кастрюльку с плиты, майтера Мрамор вновь обмахнула лицо брошюркой. За дверью, в трапезной, с достойным всяческого подражания терпением ждала завтрака малышка майтера Мята.

– Лучше поешь сейчас, сиба, – посоветовала ей майтера Мрамор. – Возможно, майтере Розе нездоровится.

– Хорошо, сиба.

– Что это? Повиновение?

Брошюрку, порхавшую перед лицом майтеры Мрамор, украшало водянистое, бледное изображение Сциллы, резвящейся в воде с рыбой-луной и белугой, однако прохлады воздуху оно не прибавляло ничуть.

– Ты вовсе не обязана повиноваться мне, сиба.

– Но ведь ты, сиба, старшая!

Обычно звучавшая еле слышно, сим утром речь майтеры Мяты обрела твердость и чистоту, однако изрядно разогревшаяся майтера Мрамор этого не заметила.

– Тебе еще не хочется есть? Я же вовсе не настаиваю, чтоб ты немедля принялась за еду, – просто кашу с плиты настало время снимать.

– Мне хочется того же, чего хочешь ты, сиба.

– Схожу-ка я наверх: вдруг майтере требуется моя помощь, – осененная новой мыслью, решила майтера Мрамор. – И миску каши на подносе с собой прихвачу.

Да, мысль неплоха: таким образом, майтера Мята сможет позавтракать, не дожидаясь старейшей сибиллы.

– Но для начала положу овсянки тебе, а ты должна съесть ее всю без остатка.

– Если тебе так угодно, сиба.

Майтера Мрамор вынула из буфета миску майтеры Розы и старенькую щербатую миску, якобы предпочитаемую всем прочим майтерой Мятой. Подъем по лестнице наверняка закончится перегревом, однако она не подумала об этом вовремя, а значит, похода наверх уже не избежать… С этими мыслями майтера Мрамор раскладывала овсянку по мискам, пока половник не растворился в воздухе, обернувшись облачком цифр, и в изумлении уставилась на него. Надо же… сколько раз она объясняла ученикам, что монолитные, цельные объекты состоят из роящихся атомов, и ошибалась! Оказывается, каждый цельный предмет, даже каждая цельная мысль – рой цифр! Закрыв глаза, майтера Мрамор велела себе зачерпнуть из кастрюли с овсянкой еще половник, бросить брошюрку, ощупью отыскать край миски и вывалить в нее еще толику каши.

Подъем по лестнице оказался не настолько обременительным, как она опасалась, но вот беда: второй этаж киновии бесследно исчез, уступив место аккуратным рядкам увядающей зелени, плетям лоз и нацарапанному мелом призыву: «ШЕЛКА В КАЛЬДЫ!»

– Сиба? – негромко, будто откуда-то издали, донесся до нее голос майтеры Мяты. – Сиба, что с тобой?

Кривые буквы и крылокаменная стена тут же распались на цифры.

– Сиба?

– Да. Да, я шла наверх, не так ли? Навестить майтеру Бетель, – откликнулась майтера Мрамор, рассудив, что это уж точно не встревожит робкую, крохотную майтеру Мяту. – И лишь на минутку вышла сюда, слегка поостыть.

– Боюсь, майтеры Бетель с нами больше нет, сиба. Быть может, ты хотела сказать «навестить майтеру Розу»?

– Да, сиба. Да, в самом деле.

Так, хорошо. Вот эти полосы пляшущих цифр – определенно ступени, только куда они ведут? К дверям или на верхний этаж?

– Должно быть, я несколько сбита с толку, майтера. Сегодня так жарко…

Плеча коснулась чья-то рука.

– Мужайся, сестра. Быть может, тебе тоже понравится так обращаться ко мне? Мы ведь с тобой вправду сестры.

Перед глазами время от времени мелькали ступени настоящей лестницы под узкой полоской ковра со стершимися узорами, который ей столько раз доводилось подметать… Еще немного, и коридорчик закончился дверью в угловую спальню, в спальню майтеры Розы. Постучавшись, майтера Мрамор с удивлением обнаружила, что костяшки пальцев прошибли полотно двери насквозь, и разглядела внутри, за проломом, до сих пор лежащую в постели майтеру Розу – рот и глаза открыты, по щекам, словно черные оспинки, расползлись мухи…

Войдя в комнату, майтера Мрамор разорвала от ворота до подола ветхую ночную рубашку майтеры Розы, обнажив ее грудь, сбросила одеяния, аккуратно накинула их на спинку кресла, вскрыла собственную грудную клетку и словно бы нехотя принялась за обмен агрегатами. Кое-что из принадлежавшего усопшей сибе, вставив на место и испытав, пришлось забраковать.

«Сегодня тартлица, – подумалось ей, – однако майтера ушла от нас, а посему содеянное нельзя счесть воровством. Так, это мне ни к чему…»

В стекле на северной стене возникло изображение рыбачьей лодки, мчащей по озеру на всех парусах. Рядом с кормчим стояла обнаженная девушка со сверкающим перстнем на пальце, и майтера Мрамор, также обнаженная, поспешила отвести взгляд.

Голова Шелка болезненно ныла, веки словно бы склеились намертво. Низенький, толстый, но отчего-то огромный, над ним, сжав кулаки, дожидаясь, когда он откроет глаза, возвышался советник Потто. Где-то там… где-то там должен быть мир и покой. Поверни ключ в обратную сторону, и танцовщики поведут пляс от конца к началу, и музыка заиграет задом наперед, и минувшие ночи вернутся…

Тьма. Мерный, невообразимо умиротворяющий глухой стук. Колени подтянуты кверху, руки молитвенно сложены у груди. Бессловесное созерцание, отсутствие надобности в пище, в питье, в дыхании.

Подземный коридор – сумрачный, теплый, но с каждым шагом вокруг все холодней. Страдальческие вопли, рука идущей рядом Мамелхвы в его ладони, крохотный иглострел Гиацинт, тявкающий, точно терьер…

– Сколько тебе заплатили?

Удары швыряют то вправо, то влево, голова мотается из стороны в сторону.

Пепел. Невидимый, но от него першит в горле.

– Вот, здесь.

– О чем ты успел рассказать Крови?

Лавина огня. Утренние молитвы. Лимнинский мантейон в каких-то тридцати кубитах, но все равно что в тысяче лиг от него.

– Сзади! Сзади!

Разворот. Выстрел.

Фонарь погибшей незнакомки. От пожранной пламенем свечки осталось не более четверти. Мамелхва, раздувающая уголек, чтоб запалить фитиль.

– Я – верный гражд…

– Советник, я – верный гражд…

Рот полон крови.

– Поднявший руку на авгура…

– Сколько…

Приоткрыв правый глаз, Шелк не увидел ничего, кроме серой, как пепел, стены, и вновь смежил веки.

Ведя счет выстрелам, он вдруг вновь оказался в той памятной харчевне неподалеку от мантейона на Солнечной.

– Ну, патера, во-первых, в моем помещается намного больше игл… стены толстые, прочные, и дверь тоже. Здесь ведь раньше, в старые времена, Аламбрера была…

Дверь отворилась, и порог переступил Потто с их ужином на подносе. За ним следовал сержант Песок с ящиком и этими ужасными стальными прутьями.

– Назад! Назад!

Вот он на коленях посреди груды пепла, руки роют, копают, а бог с целым пятком игл в груди еще стоит на границе освещенного фонарем круга, утробно рычит, брызжа слюной пополам с кровью. Где-то неподалеку грохочет пулевое ружье, выстрел разносится гулким эхом под сводами коридора…

– …ты ему отдал?

Стальные прутья сдавливают пах. Рука Песка проворачивает коленчатый рычаг, и его бесстрастное лицо смывает волна нахлынувшей боли.

– Он купил твой мантейон.

– Да. Я…

– …бессрочно? Он позволил тебе оставаться там неопределенное время?

– Да.

– Сколько угодно долго.

– Да. Я не знаю…

(Назад, о, назад бы, но течение слишком сильно!)

Левое веко Шелка дрогнуло, приподнялось. Крашеная сталь, серая, словно пепел… Протерев глаза, Шелк приподнялся, сел. В висках ныло, к горлу подкатывала тошнота. Серая комната довольно скромной величины, без окон… Кое-как справившись с дрожью, он обнаружил под собою невысокую, жесткую, очень узкую койку.

– А-а, очнулся! – раздался где-то рядом смутно знакомый голос. – Прекрасно. Мне как раз очень недостает собеседника.

Шелк, ахнув, моргнул и обнаружил перед собою доктора Журавля.

Журавль, озорно блеснув глазами, поднял кверху ладонь.

– Сколько пальцев?

– Ты? Мне снилось, что…

– Сцапали тебя, Шелк. Сцапали. И меня тоже. Сколько пальцев видишь?

– Три.

– Отлично. А день недели нынче?..

Тут Шелку пришлось призадуматься: вспомнить, какой сегодня день, оказалось не так-то просто.

– Тартлица? – с сомнением ответил он. – Похороны Дриадели выпали на сциллицу, к озеру мы отправились утром мольпицы, а там я угодил вниз…

– Вот как?

– Да. В эти вот подземные коридоры. И блуждал в них довольно долго. Возможно, сегодня уже иераксица.

– Неплохо, неплохо, только мы вовсе не в подземных коридорах.

– А где? В Аламбрере?

Журавль отрицательно покачал головой.

– Я обо всем расскажу, но объяснений потребуется немало. Прежде всего должен предупредить: вполне вероятно, они заперли нас вместе в надежде почерпнуть из нашего трепа нечто полезное. По-моему, тебе вовсе не хочется оказывать им этакую услугу, а?

Шелк кивнул головой, но тут же понял, как опрометчив был сей поступок.

– Мне бы воды хоть немного…

– Вода здесь повсюду, со всех сторон, однако, пока нам не соизволят – если вообще соизволят – ее принести, придется потерпеть.

– Советник Потто ударил меня кулаком, – пожаловался Шелк, осторожно погладив внушительную шишку над ухом. – Что было после, не помню. «Они» – это кто? Наш Аюнтамьенто?

– Именно, – подтвердил Журавль, присев рядом на краешек койки. – Надеюсь, не возражаешь? Пока ты лежал без сознания, мне пришлось сидеть на полу, а пол тут жутко холоден, да и для седалища жесток. Зачем тебя понесло на озеро, если не секрет?

– Не помню.

Журавль одобряюще закивал.

– Да-да, наверное, этой линии лучше впредь и держаться.

– Какие там линии! Мне… мне снились крайне странные сны, – заговорил Шелк, отодвинув в сторонку ужасающие воспоминания о Потто с Песком. – В частности, о нагой женщине, которой тоже снились странные сны.

– Ай-яй-яй!

– Еще я разговаривал с… впрочем, это не важно. И одолел демоницу. Ты не поверишь, доктор…

– Точно. Не верю, – жизнерадостно подтвердил Журавль.

– Но одолел ведь! Начал взывать ко всем божествам по очереди. Испугал ее только Иеракс.

– Стало быть, демоница… а как она выглядела? Не так ли? – дико оскалившись, полюбопытствовал Журавль.

– Да, чем-то похоже.

Сделав паузу, Шелк приложил руку ко лбу.

– И это вовсе не сон, так как он не меркнет… а ты ее знаешь. Знаешь наверняка.

Журавль удивленно приподнял бровь:

– Знаю изгнанную тобой демоницу? Конечно, мой круг знакомств очень и очень широк, однако…

– Это Мукор. Дочь Крови. Она умеет вселяться в людей и вселилась в ту женщину, что была со мной.

Журавль, вмиг посерьезнев, негромко присвистнул.

– Оперировал ее ты?

– Нет, – покачав головой, ответил Журавль. – Выходит, Кровь тебе обо всем рассказал?

– Всего лишь обмолвился, что до тебя держал в доме нейрохирурга. А я, узнав, на что способна Мукор, догадался об остальном… и, думаю, не ошибся. В подробности меня посвятишь?

Журавль задумчиво потеребил бородку и наконец пожал плечами.

– Отчего нет? Хуже не станет. Ключевые подробности Аюнтамьенто уже известны, а время убить как-то нужно. А ты, в свою очередь, ответишь мне на пару вопросов, идет? Только честно и полностью… ну, если дело не касается того, о чем им сообщать не хотелось бы.

– Я не знаю ничего такого, что хотел бы утаить от Аюнтамьенто, – объявил Шелк, – и уже ответил советнику Потто на множество вопросов. И тебе расскажу обо всем, касающемся меня самого, и обо всем, что знаю о других, за исключением сообщенного мне… под печатью.

Журавль расплылся в улыбке:

– В таком случае начнем с самого основного. На кого ты работаешь?

– Тут следует уточнить, что отвечу я лишь после того, как получу ответы на собственные вопросы о Мукор. Таков был уговор, а мне очень хотелось бы помочь ей, если удастся.

Бровь доктора вновь изогнулась кверху.

– Ответишь? И на этот, первый вопрос тоже?

– Да, – подтвердил Шелк. – Разумеется, и на него. Причем первым делом. Мукор – вправду дочь Крови? Сама она утверждает, что да.

– Юридически. Приемная дочь. Неженатым удочерение, как правило, не дозволено, однако Кровь в большой дружбе с Аюнтамьенто. Ты знал об этом?

Забывшись, Шелк едва не покачал головой, но, к счастью, вовремя спохватился.

– Нет… да и сейчас в это, правду сказать, не верю! Он же преступник!

– Пойми, кучами карточек они с ним не расплачиваются, нет. Просто позволяют орудовать без помех, пока дела в его заведениях обходятся без серьезных скандалов, и делают ему кой-какие поблажки. Эта, похоже, одна из таковых. Словечка судье от одного из советников более чем достаточно, а над удочеренной он в полной власти вплоть до брачного возраста.

– Понятно… а кто ее настоящие родители?

Журавль снова пожал плечами:

– А настоящих нет. По крайней мере, в нашем круговороте. И друг с другом они, скорее всего, встречались только в чашке Петри. Она выращена из замороженного эмбриона. Представляю, сколько Крови пришлось за него выложить! И упомянутый тобою нейрохирург обошелся ему в целое состояние.

– Целое состояние, чтоб погубить то, за что выложены громадные деньги, – с горечью заметил Шелк, вспомнив голую, грязную комнату, место их с Мукор первой встречи.

– Нет, нет, что ты! Цель-то была сделать ее посмирней. Судя по тому, что я слышал, окружающих она изводила – жуть! Но когда тот нейрохирург… кстати заметить, прибыл он из Палюстрии, и только благодаря ему мы узнали, что тут, собственно, происходит. Так вот, вскрыв ее череп, он натолкнулся на совершенно новый орган, – изумленно хмыкнув, пояснил Журавль. – Я читал его заключение. Оно на вилле хранится, в медицинских архивах.

– На новый орган? Какой же?

– Нет, нет, я вовсе не имел в виду, будто это не мозг. Мозг, можешь не сомневаться. Только совсем не похожий на те, с которыми этот нейрохирург когда-либо работал. С точки зрения медицины вовсе не человеческий и даже не мозг животного. Пришлось оперировать, как говорится, положась на авось да на божью милость… ну и в итоге он напортачил. Можно сказать, сам за собой грех признал.

Шелк, всхлипнув, утер глаза.

– Брось, брось, полно! С тех пор прошло десять лет, а нам, шпионам, раскисать не положено!

– Скажи-ка, доктор, а плакал ли о ней хоть кто-нибудь? – парировал Шелк. – Может, ты, или Кровь, или Мускус, или тот нейрохирург? Кто-нибудь вообще?

– Если и да, мне о сем неизвестно.

– Так не мешай же мне плакать о ней! Хоть в этом-то ей не отказывай!

– Я и не думал тебе мешать. Ты, кажется, еще не спрашивал, отчего Кровь не избавился от нее?

– Нет. Согласно твоим же словам, Мукор – его дочь… по крайней мере, в глазах закона.

– Ну, это его бы не остановило. Дело в следующем: тот нейро сказал, что ее способности к… хм-м… к, так сказать, суброгации спустя какое-то время после исцеления могут восстановиться. Всего лишь догадка, однако, судя по твоим рассказам о демонице, так оно и вышло. И теперь благодаря тебе об этом известно Аюнтамьенто. А значит, Вирон вскоре станет опаснее, чем когда-либо прежде.

Шелк вновь промокнул глаза уголком полы риз и утер нос.

– Другими словами, могущественнее? Быть может, правительству вашей Палюстрии это и не по нраву, но меня лично не смущает ничуть.

– Да уж, понятно…

Сдвинувшись назад, Журавль прислонился спиной к серой стальной стене.

– Однако ты обещал в обмен на рассказ о Мукор сообщить, на кого работаешь, – напомнил он. – Знаю, сейчас ты скажешь, что работаешь на Его Высокомудрие Пролокутора или еще кого-нибудь в том же роде, верно? По-моему, честной игрой это не назовешь.

– Нет. Хотя в некотором роде так оно и есть. Замечательный этический вопрос… Разумеется, я делаю то, чего пожелал бы Его Высокомудрие, но я ничего ему не… то есть ни о чем не известил Капитул в официальном порядке. Попросту не успел… как ни стара сия отговорка. А назовись я шпионом Его Высокомудрия, ты бы в это поверил?

– Не поверил бы и не поверю. Конечно, шпионов у вашего Пролокутора полным-полно, только священнослужителей, авгуров, в их числе нет. Не настолько он глуп. Так, стало быть, кто же дал тебе задание?..

– Иносущий.

– Бог? Лично?

– Да.

Не глядя в лицо Журавля, однако почувствовав, что доктор вновь поднял брови, Шелк испустил тяжкий вздох.

– Разумеется, в это не верит никто – ну разве что майтера Мрамор, и то лишь самую малость, и от тебя, доктор, я доверия тоже не жду. От тебя-то уж точно. Однако я уже рассказал обо всем советнику Потто, расскажу и тебе. Действительно, Иносущий говорил со мной в минувшую фэалицу, во дворике для игры в мяч при нашей палестре.

Презрительного хмыканья со стороны Журавля, вопреки ожиданиям Шелка, не последовало.

– Все интереснее и интереснее! Определенно, тут разговоров хватит надолго. Ты его видел?

Над ответом Шелку пришлось призадуматься.

– Не таким образом, как сейчас вижу тебя… и, мало этого, я уверен: увидеть его в этом смысле попросту невозможно. По сути дела, любое изображение божества есть ложь, как я и говорил Крови несколько дней назад: все они более или менее приемлемы, но ни одно из них не ближе другого к истине. Однако Иносущий раскрыл передо мною… раскрыл передо мною собственный дух, если боги также, подобно нам, наделены духом, явив мне бессчетное множество деяний своих и творений – людей, зверей, растений и мириады иных вещей, и все они безмерно любимы им, хотя далеко не все красивы либо приятны на твой, доктор, или на мой взгляд. Громадные огни за пределами круговорота; жук, выглядящий как самоцвет, однако откладывающий яйца в навозе; мальчишка, не знающий человеческой речи, живущий… живущий подобно дикому зверю! Был среди них обнаженный преступник на лобном месте, и мы возвращались к нему в минуту смерти, а после в то время, когда его тело сняли, опустили на землю. Казнь совершилась на глазах его матери с группой друзей, и когда некто обвинил его в подстрекательстве к мятежу, она ответила, что не считает сына человеком на самом деле дурным и будет любить его до конца дней своих. Была среди прочего и покойница, брошенная в переулке, и патера Щука, и все это соединялось между собой, словно частицы чего-то большего…

Умолкнув, Шелк углубился в воспоминания.

– Ладно. Давай лучше к богу вернемся. Голос его ты слышал?

– Голоса, – уточнил Шелк. – По голосу на каждое ухо, почти все это время… Один – удивительно мужественный, мужской, не делано басовитый, но исполненный мощи, словно голос могучей скалы. Другой был женским, мягким, воркующим… и тем не менее оба голоса принадлежали ему. По окончании просветления я много, много лучше, чем прежде, понял, отчего живописцы изображают Паса двуглавым, хотя, по-моему, у Иносущего гораздо больше голосов. Порой я слышал где-то на заднем плане и их, но, увы, разобрать ничего не сумел. Казалось, за спиной ждет чего-то многочисленная толпа, а ее вожаки шепчут мне на ухо, только толпа вся эта на самом деле одна особа, а именно – Иносущий. Не желаешь ли по сему поводу высказаться?

Журавль отрицательно покачал головой:

– Когда оба голоса говорили одновременно, ты понимал сказанное?

– О да! Пусть даже речь чаще всего шла о вещах совершенно разных. Труднее всего мне… конечно, трудностей тут предостаточно, и эта – отнюдь не единственная, но все-таки… труднее всего мне свыкнуться с тем, что произошло все в один-единственный миг. Кажется, позже я говорил кому-то, что просветление словно бы продолжалось не одну сотню лет, но в действительности оно не заняло времени вовсе. Вообще. Как будто произошло не во времени, а где-то еще, в токе чего-то иного, обычно недоступного моему восприятию. Изложено, разумеется, из рук вон скверно, но, может статься, мысль мою ты понимаешь.

Журавль молча кивнул.

– Один из мальчишек – Бивень, наш лучший игрок, – потянулся к мячу, почти коснулся его, и тут началось… вневременье. Как будто Иносущий всю мою жизнь стоял у меня за спиной, но до поры молчал. Молчал, а едва появилась надобность, показал мне, кто он и как относится ко всему им сотворенному. А после – как относится ко мне и чего от меня хочет. И предупредил, чтобы я не ждал его помощи…

Устало вздохнув, Шелк умолк и прижал руку ко лбу.

– Не слишком-то любезно с его стороны, – хмыкнул Журавль.

– По-моему, дело тут не в любезности, – неторопливо, задумчиво проговорил Шелк. – Дело в логике. Если я и сделался его посланцем, как он просил… Кстати, он ведь ничего от меня не потребовал. Это следует подчеркнуть особо. Однако если я его посланец, значит, это он, он бережет от разорения наш мантейон – уже тем самым, что поручил сие мне. Бережет мантейон моими руками. Я и есть ниспосланная им помощь, понимаешь? Ну а спасать спасителя – все равно что отмывать дочиста кусок мыла или покупать у торговцев сливы, дабы развесить их на собственном сливовом дереве. Разумеется, я ответил, что постараюсь. Что постараюсь исполнить все, чего он от меня ни захочет.

– И без оглядки ринулся спасать тот заштатный мантейон на Солнечной улице? С домишком, где живешь сам, и со всем остальным?

– Да, – кивнул Шелк, немедля пожалев о сем поступке. – Только не обязательно нынешние строения. Если их удастся заменить новыми, попросторнее – наш коадъютор, патера Ремора, позапрошлым вечером намекал на нечто подобное, – выйдет даже лучше. Вот тебе и ответ на вопрос. Теперь ты знаешь, на кого я работаю. По чьему поручению шпионю, если угодно: ведь тебя я выслеживал.

– По поручению второстепенного божка, именуемого Иносущим…

– Да. Совершенно верно. Мы собирались… точнее, я собирался в следующий раз, когда ты снова придешь осматривать сломанную лодыжку, сообщить тебе, что знаю о твоих шпионских делах. Что разговаривал с людьми, поставлявшими тебе сведения, не понимая истинных твоих целей, носивших записки от тебя и к тебе, и обнаружил во всем этом определенную закономерность… кстати, сейчас она видится мне гораздо отчетливее, но разглядел я ее много раньше.

Журавль, улыбнувшись, в притворном унынии покачал головой:

– К несчастью, ее обнаружил и советник Лемур.

– Однако я понял и кое-что еще, – продолжал Шелк. – К примеру, отчего ты живешь у Крови и отчего я столкнулся с талосом Крови здесь, под землей.

– Мы вовсе не под землей, – рассеянно поправил его Журавль. – Ты разве не слышал, как я говорил, что всюду вокруг вода? Мы в озере, на борту затонувшего корабля. Или, если быть чуточку более точным, на борту корабля, устроенного так, чтоб погружаться в глубины и всплывать на поверхность по распоряжению капитана. Чтоб, если тебе по силам в это поверить, плавать под водой словно рыба. Здесь-то и расположена тайная столица Вирона. Сумев сообщить об этом на родину, вышестоящим, я сделался бы богачом… а заодно и героем.

Шелк, соскользнув с койки, подошел к стальной двери. Дверь, как он и ожидал, оказалась заперта на замок, и ни застекленного оконца, ни глазка, сквозь который можно выглянуть в коридор, в ней не имелось.

– А вымыться, хотя бы частично, здесь можно? – спросил он, внезапно почуяв, как от него несет, и осознав, что одежда его изрядно измазана пеплом.

Журавль вновь отрицательно покачал головой.

– Ночной горшок вон там, под койкой. Пользуйся, если нужно.

– Нет, он мне пока ни к чему.

– Тогда объясни, какая тебе забота, шпион я или не шпион, если ты не собирался выдать меня Аюнтамьенто?

– А я как раз собирался, если ты не поможешь спасти от Крови наш мантейон, – без околичностей отвечал Шелк. – А если поможешь, позволил бы тебе втайне покинуть город.

Усевшись в углу, как можно дальше от койки, он обнаружил, что Журавль нисколько не преувеличил: стальной пол вправду жуть как жесток и холоден.

– Но если нет, – продолжал он, – я замышлял… накатить на тебя лягвам. Так выразился бы любой из жителей нашего квартала, а я ведь тружусь не только ради Иносущего, в безграничной своей заботе о них стремящегося спасти наш мантейон, но и ради них.

Вздохнув, Шелк сбросил ботинки.

– Под «лягвами» они имеют в виду штурмовиков из городской стражи. Говорят, в зеленых форменных мундирах стражники – вылитые лягушки.

– Это я сам знаю. Но в подземелья-то ты зачем полез? Оттого, что я о них кое-кого расспрашивал?

– Правду сказать, нет, – признался Шелк, стаскивая чулки. – Лезть под землю я вовсе не собирался, хотя слышал о подземельях разное – будто там собираются круги черных механиков и так далее и тому подобное, но в схоле нам объясняли, сколь вздорны все эти россказни. Благодаря тебе и вот этой повязке я смог дойти до святилища Сциллы над озером, а пошел туда, поскольку его посещал комиссар Симулида, а особа, сообщившая мне об этом, говорила, что тебя весьма заинтересовал сей факт.

– Синель…

– Вовсе нет, – возразил Шелк и, помня, чем это кончится, но всем сердцем желая придать возражению как можно больше убедительности, решительно покачал головой.

– Да ладно, чего уж там. Пустяки это все. Я, кстати, послушал снаружи, как ты ее исповедуешь, только расслышал не так уж много. Жаль, этого не слыхал.

– То, чего не говорилось, услышать нельзя никак. Синель ведь каялась в собственных прегрешениях, а не в твоих.

С этими словами Шелк размотал повязку.

– Ну, будь по-твоему. А в туннелях талос Крови изловил и сдал тебя Потто?

– Нет, дело повернулось далеко не так просто, – не без колебаний ответил Шелк. – Наверное, признаваться в этом не слишком разумно, но если советник Потто велел кому-нибудь подслушивать нашу беседу – оно и к лучшему, ибо мне очень хочется очистить совесть от сего греха. Талоса Крови я убил. Вынужден был убить ради спасения собственной жизни, однако убийство претило мне в тот момент и сейчас претит в точно такой же мере.

– Убил… тем самым…

– Да, – кивнул Шелк. – Азотом, волею случая оказавшимся под рукой. Позже у меня его отняли.

– Так-так, понятно. Наверное, эту тему нам лучше закрыть.

– Тогда давай поговорим вот о чем, – предложил Шелк, встряхнув размотанной повязкой. – Ты крайне великодушно одолжил ее мне, а я отплатил за добро чернейшей неблагодарностью. Причина тебе известна – все те же надежды исполнить наказ Иносущего, оправдать его веру в меня, за двадцать три года жизни не оказавшего ему даже самых пустячных почестей. Но, как бы там ни было, держать ее при себе дальше я не могу и рад представившемуся случаю вернуть одолженное по принадлежности.

– Нет, я ее не приму. Остыла? Наверняка да. Хочешь, помогу с перезарядкой?

– Возьми, доктор, очень тебя прошу. Я ведь всерьез собирался вымогать у тебя деньги – немалые деньги, необходимые для спасения мантейона, и не заслуживаю твоей доброты.

– О доброте речи нет и быть не может, – объявил Журавль, подняв ноги на койку и скрестив их под собой. – Ты отнюдь не моя креатура, как бы мне ни хотелось приписать твое появление себе. Ты же – именно то, что нам требуется, знамя для виронской бедноты, а город, расколотый надвое, слишком слаб, чтоб помышлять о нападениях на соседей. Поэтому брось упрямиться, подзаряди эту штуку и перевяжи ногу заново.

– Я вовсе не собирался ослаблять Вирон, – возразил Шелк. – Подобного мне не поручено.

– А ты ни в чем и не виноват. Позиции города подорвал Аюнтамьенто, устроив покушение на кальда и захватив власть вопреки вашей Хартии и воле горожан… хотя после того, как Лемур вытрясет из тебя все возможное, твоей жизни это не спасет. Прикончит он тебя. Прикончит со мной заодно.

Шелк с грустью кивнул:

– Да, советник Потто тоже говорил нечто в том же роде. Но я надеялся и до сих пор надеюсь, что это всего лишь запугивание. Что он лишь грозится, однако, подобно Крови, даже не думает меня убивать.

– Сейчас дела обстоят совершенно иначе. О том, что ты отправился к Крови, вполне могла знать куча народу. А если тебя изловил и затащил в подземелья его талос, о том, что ты попал в руки Аюнтамьенто, скорее всего, не знает никто. Даже тот самый талос: ты ведь сам говоришь, что убил его.

– Действительно… никто, кроме Мамелхвы, схваченной вместе со мной.

– Мало этого, –  продолжил Журавль, – твоя смерть изрядно расшатает позиции Крови, а позиции Лемура с остальными, наоборот, укрепит. Я, правду сказать, удивлен, что тебя до сих пор не прикончили. Кстати, Мамелхва – это кто? Одна из тех ваших священнослужительниц?

– Одна из людей, помещенных Пасом в сей круговорот по его сотворении. Известно тебе, что часть их до сих пор живы, однако спят?

Журавль отрицательно покачал головой.

– Это тебе он… сам Пас сообщил?

– Нет, не Пас. Мамелхва. Меня схватили солдаты, а азот я, когда это случилось, оставил в коридоре, поскольку знал, что без обыска дело не обойдется. Тот коридор почти доверху завален пепельными россыпями – в них я его и закопал, когда солдаты вытаскивали меня из пепла.

– Хитро, хитро, – усмехнулся Журавль.

– Правду сказать, не слишком. Но я вот о чем собирался сказать: один из солдат показал мне спящих и объяснил, что они спят там со времен первых поселенцев. Одну из спящих, Мамелхву, вселившись в нее, разбудила Мукор, а я изгнал ее, о чем ты уже слышал.

– Да, помню.

– Вдвоем с Мамелхвой мы скрылись от солдат… боюсь, Молота за это накажут… однако, вернувшись за азотом, вновь угодили под арест. Меня заперли в какой-то комнате куда хуже этой и через некоторое время вернули мне ризы. Их я, за неимением лучшего, одолжил Мамелхве, а значит, ее, должно быть, снабдили приличной одеждой – по крайней мере, я всем сердцем на это надеюсь.

Ненадолго умолкнув, Шелк прикусил губу.

– Наверное, – продолжал он, – я мог бы пустить в ход азот и, вполне вероятно, убить обоих солдат, но… не смог. Рука не поднялась.

– Весьма похвально. А в повторном аресте, стало быть, участвовал сам Потто?

– Да.

– Живо сообразивший, кто ты такой, и…

– Я сам представился, – сознался Шелк. – То есть он спросил, как меня зовут, и я назвался. И нисколько о том не жалею. Я – верноподданный гражданин, в чем не раз его заверял.

– Интересно, возможно ли сохранять верноподданнические настроения, будучи мертвым? Однако это уже твое личное дело, а мне куда интереснее твой первый побег на пару с той женщиной. Будь добр, объясни, как он вяжется с верностью родному городу.

– У меня имелось срочное дело, – отвечал Шелк. – Вдаваться в подробности сейчас не стану, но отлагательств оно не терпело, а я ничего дурного не совершил и посему счел морально оправданным улизнуть, раз уж возможность сама идет в руки.

– Ну а с тех пор натворил что-нибудь? Совершил преступление, достойное смерти?

– Нет. Конечно, безупречной чистотой моя совесть не блещет, но самое тяжкое из моих прегрешений состоит в том, что я подвел Иносущего. Если б я смог каким-либо образом сбежать снова – хотя теперь это представляется невозможным, – мне, вероятно, еще удалось бы добиться успеха.

– То есть сбежать ты, если удастся, не против?

– Сбежать из стальной комнаты, запертой на замок? – Шелк запустил пальцы в неопрятную копну золотистых волос. – И как же ты, доктор, предлагаешь отсюда выбраться?

– Возможно, мы заперты здесь не навеки. Так ты не против?

– Разумеется. Разумеется, нет.

– Тогда для начала подзаряди-ка повязку. Нам, может, придется удирать со всех ног… дождаться бы только удобного случая! Давай, давай! Пни ее или об пол ею хлестни раз-другой!

Шелк, более не прекословя, принялся бичевать повязкой пластины стали.

– Если мне выпадет хоть самый ничтожный шанс исполнить обет, данный Иносущему, я должен буду воспользоваться им и воспользуюсь непременно… а он наверняка благословит твое великодушие вместе со мной.

Улыбнувшись, Журавль ненадолго принял действительно жизнерадостный вид.

– Я бы на это особенно не рассчитывал. У тебя просто с мозгом что-то стряслось. Скорее всего, один из тончайших кровеносных сосудов лопнул в результате физических нагрузок во время игры. Если подобное происходит в подходящем месте, вот здесь, в области Вернике, – уточнил он, коснувшись пальцем собственной головы, – галлюцинации вроде твоих – дело вполне обычное.