Перегнувшись через приземистую балюстраду святилища Сциллы, Чистик еще раз пригляделся к неровным, иззубренным плитам серого камня у подножия обрыва. В отсветах небосвода их разнокалиберные острые грани поблескивали призрачной белизной, однако трещины и расселины между ними оставались черны как смоль.

– Здесь! Здесь! – каркнул Орев, с жаром клюя губы Сциллы. – Святилище! Жр-рать!

– Назад я с тобой не пойду, – сказала Чистику Синель. – Заставил тащиться сюда в лучшем шерстяном платье, и все впустую. Ладно. Ударил меня, ногой пнул – тоже ладно. Но если хочешь, чтоб я обратно с тобой вернулась, придется меня нести. Вот попробуй. По морде хлестни, пни как следует – и увидишь, поднимусь ли я.

– Не сможешь же ты проторчать здесь до утра, – прорычал Чистик.

– Не смогу? А вот посмотришь.

Орев вновь клюнул губу Сциллы.

– Здесь… Чистик!

– Сам ты «здесь», – буркнул Чистик, подхватив его на руки. – Слушай и запоминай. Сейчас я снова кверху тебя подброшу, как в прошлый раз, когда по тропе сюда поднимались. А ты гляди вокруг, ищи патеру. Шелка ищи. Как прежде. Увидишь – сразу подай голос.

– На этот раз он точно к тебе не вернется, – с усталым равнодушием в голосе предупредила его Синель.

– Еще как вернется! Давай, пернатый! Готов? Пошел!

С этим он подбросил Орева над балюстрадой и замер, провожая взглядом парящую в воздухе птицу.

– Да тут сотня мест, откуда этот долговязый мясник мог свалиться, – заметила Синель.

– Восемь. От силы десяток. Я по пути посчитал.

Синель растянулась на каменном полу во весь рост.

– Ох, Мольпа, как я устала-то, а?

Чистик в раздражении повернулся к ней.

– Ты вправду надумала остаться тут на всю ночь?

Если Синель и кивнула, кивка ее Чистик сквозь мрак под куполом святилища разглядеть не сумел.

– А вдруг оттуда кто вылезет?

– Страшней тебя?

Чистик с досадой крякнул.

– Смешно же. Ставлю что хочешь: проверь всех до последнего олуха в этой забытой богами дыре, не найдешь ни единого…

– Захлопни пасть!

Синель на время умолкла – от страха или же попросту от усталости, этого она, пожалуй, не смогла бы сказать сама. Тишину нарушал только плеск волн у подножия утеса, свист ветра среди причудливо изогнутых колонн святилища, шум крови в ушах да ритмичный стук ее сердца.

Понюшка ржави, и жизнь бы тут же наладилась!

Вспомнив о пустой склянке, оставшейся на кровати в заведении Орхидеи, Синель вообразила себе такую же, только в двадцать раз выше и шире, склянку больше винной бутылки, доверху полную ржави. Заправить понюшку в ноздри, еще щепоть заложить за губу, отправиться с Чистиком в обратный путь и в том самом месте, где кажется, будто висишь в воздухе, столкнуть Чистика со скалы – вниз, вниз, чтоб плюхнулся в озеро да там и сгинул…

Однако такой склянки под рукой не имелось и не предвиделось, а выпитые ею полбутылки «Красного ярлыка» давным-давно выветрились из головы.

Вздохнув, Синель потерла ноющие виски.

– Эй, пернатый! – заорал во всю глотку Чистик. – Ты где там? Подай голос!

Но Орев, если и расслышал его, не откликнулся.

– Вот зачем, зачем его сюда могло понести? – раздраженно проворчал Чистик.

Синель, не отрывая затылка от пола, неторопливо повернула голову вправо-влево.

– Ты уже спрашивал. Не знаю я. Не знаю. Помню, ехали мы в какой-то повозке… так? Лошадьми, кажется, запряженной. Только за старшую была кто-то другая, не я… эх, вот бы она вернулась!

Изумленная собственными словами, Синель прикусила костяшку пальца.

– Ей со всем этим куда лучше меня справиться удавалось, – устало добавила она. – И лучше тебя, кстати, тоже.

– Заткнись. Слушай меня. Я сейчас спущусь малость ниже. Насколько получится, чтоб не сорваться. А ты отдыхай пока. Надолго я не задержусь.

– И пойдем мы торжественным маршем, прямо по Аламеде, – спустя минуту-другую отвечала Синель. – Прямо вдоль Аламеды… с оркестрами…

С этим она уснула и, как только ее сморил сон, вошла в огромный, залитый ярким светом зал, полный мужчин в черном с белым и увешанных драгоценными украшениями дам. Рядом с ней, держа ее под руку и нисколечко не чинясь, шел трехсолнечный адмирал в мундире, при всех регалиях. Сама Синель ступала гордо, с улыбкой, шею ее украшало широченное колье сплошь из бриллиантов, бриллианты каскадами ниспадали с ушей, сверкали на запястьях, словно огни в ночном небе, все взгляды были устремлены на нее…

И тут Чистик бесцеремонно встряхнул ее за плечо.

– Ну, я пошел. Ты со мной или как?

– Нет.

– В Лимне харчевни хорошие есть. Закажу ужин, найму комнату, переночуем по-человечески, а завтра отправимся в город. Ты со мной?

К этому времени Синель проснулась если не окончательно, то достаточно, чтоб огрызнуться:

– Ты что, оглох? Сказала же, нет. Уйди, дай отдохнуть.

– Как знаешь. Привяжется к тебе тут какой-нибудь олух, я не виноват. Тебя честью звали, ты не пошла.

Синель вновь прикрыла глаза.

– Если какой-нибудь малый вздумает меня снасильничать, ну и на здоровьице – главное, чтоб он был не ты и чтоб ерзать под ним, пока делом занят, не требовал. А глотку мне захочет прочистить – тоже на здоровьице, – со вздохом добавила она. – Лишь бы без моей помощи обошелся.

Под башмаками вышедшего из-под купола Чистика отчетливо заскрежетал щебень. Спустя совсем недолгое, как ей самой показалось, время Синель с трудом поднялась на ноги. Ночь выдалась ясной, жутковатые отсветы небесной тверди мерцали на волнах озера, озаряли острые, голые кромки скал. Огни далеких городов, окутанных ночью вместе с Вироном, мерцавшие на горизонте, точно россыпи крохотных зеленоватых гнилушек, не обладали и половиной прелести искристых самоцветов, предательски улизнувших с ее запястий.

– Ухорез? – повысив голос, позвала она. – Ухорез!

Почти в тот же миг вышедший из тени скал на тот самый каменный выступ, с которого Синель в воображении сталкивала его, а Шелк разглядел шпиона, исчезнувшего из святилища, Чистик остановился.

– Дойки? Что у тебя там? Порядок?

Казалось, нечто незримое стиснуло ее горло.

– Нет. Но ничего, оклемаюсь. Ухорез…

– Чего тебе?

Неяркое мерцание небесных земель, заливавшее все вокруг, превращая каждый валун, каждый кустик в нечто далекое, потустороннее, не позволяло разглядеть его позы (смысл поз и жестов Синель, сама о том не подозревая, улавливала великолепно), хотя и освещало Чистика с головы до ног, и голос его звучал ровно, без выражения… а может, просто казался таким издали.

– Я бы хотела начать все заново. И подумала: вдруг тебе тоже начать все заново хочется?

Ответил Чистик не сразу: за время его молчания Синель успела отсчитать целых семь ударов сердца в груди.

– Хочешь, чтоб я вернулся?

– Нет, – отозвалась Синель, отчего он словно бы сделался чуточку меньше ростом. – Я вот о чем… приходи к Орхидее как-нибудь вечером, ладно?

– Ладно.

Нет, это вовсе не эхо…

– Может, на будущей неделе, а? А я тебя знать не знаю. И ты знать не знаешь меня. Чтобы все заново.

– Ладно, – повторил в ответ Чистик и, чуть замявшись, добавил: – Рад буду при случае с тобой знакомство свести.

«Я тоже», – хотела было ответить Синель, но вот беда: слова отчего-то застряли в горле. Тогда Синель помахала ему рукой, однако, тут же сообразив, что Чистик ее не видит, поспешила выйти из-под купола навстречу мягкому, чистому сиянию небосвода, помахала Чистику снова, а после смотрела ему вслед, пока он не исчез из виду за каменным выступом, там, где Паломничий Путь сворачивал в глубину берега.

«Вот так так», – подумалось ей.

Устала она ужасно, ноги болели, возвращаться под купол отчего-то не хотелось. Усевшись на гладкий плоский камень у самого входа, Синель сбросила туфли: какое-никакое, а все облегчение стертым пяткам…

«Забавно, однако ж. Не думала, не гадала, а он вдруг: “Рад буду при случае с тобой знакомство свести”, – говорит. Хочет, чтобы ушла я от Орхидеи».

Неожиданно для самой себя Синель поняла, что с радостью уйдет от этой, лохмать ее, Орхидеи куда угодно, хоть под мостом жить, но чтобы с ним.

Забавно…

У входа в святилище поблескивала бронзовая пластинка, врезанная в камень. Вполголоса называя знакомые буквы, Синель провела пальцем вдоль гравированных строк, и пластинка слегка подалась, будто не закреплена намертво, а откидывается кверху на потайных петлях. Подцепив краешек ногтем, Синель подняла пластинку, и взгляду ее открылся вихрь разноцветных пятнышек – красных, и синих, и розовых, и желтых, и золотисто-кофейных, и зеленых, и черных с прозеленью, и многих иных цветов, которым Синель даже не знала названий.

– Сию минуту, Твое Высокопреосвященство, – вновь поклонившись, отвечал Наковальня. – Я все, все понимаю и буду на месте не позже чем через час. Твое Высокопреосвященство может доверять мне всецело. Как всегда.

Неторопливо, почти беззвучно, непрестанно кланяясь, он затворил за собою дверь, убедился, что задвижка защелкнулась, и лишь затем зло сплюнул под ноги. После ужина у Глупыша должно было состояться собрание Круга, где Целаструс обещала продемонстрировать всем чудеса, якобы сотворенные ею со старым носильщиком, каковой (о чем она, согласно имеющимся сведениям, втайне поведала патере Чесуче) ныне в зависимости от полученной команды поклоняется ей как Эхидне, Сцилле, Мольпе, Фельксиопе, Фэа либо Сфинге, и все это, предположительно, достигнуто при помощи компилятора! На это, не говоря уж о носильщике без лицевой и теменной панели, Наковальне хотелось взглянуть как ни на что другое.

Хотелось?

«Ну нет, – кипя от злости, подумал он, – не то слово!»

Ему не просто хотелось – настоятельно требовалось лично увидеть в действии достижения Целаструс, дабы сравнить ее методику с собственной.

Возможна ли загрузка чего-то подобного вообще? А может, задача в целом гораздо, гораздо проще, чем ему кажется? В идеале искусство программистов Короткого Солнца надлежит ниспровергнуть, обратив его к собственной выгоде, подобно опытному борцу, швыряющему наземь чересчур, непосильно тяжелого противника, обращая себе на пользу его собственную силу и тяжесть…

Стиснув зубы, от души шмякнув крохотным кулачком о ладонь, Наковальня принялся убеждать себя, что нынче ночью будет облава, однако некий благорасположенный к нему бог свел старика Ремору с ума, дабы уберечь его, Наковальню, от ареста… но в глубине души понимал: все это сущий вздор. Сегодня вечером у него есть полное право на личную жизнь. Следующее собрание Круга состоится не ранее чем в будущем месяце, а кто, кто отдает черной механике больше сил? Кто охотнее него делится всем, что узнает, с товарищами? Никто во всем городе, а значит, он заслужил этот вечер – да не раз, целую дюжину раз заслужил, но… Увы, круговороту не ведома ни честность, ни справедливость. Богам на все наплевать… а может статься, боги и вовсе настроены к людям враждебно. Да, вне всяких сомнений, враждебно. Если не ко всем, то к нему, Наковальне, наверняка.

Донельзя раздосадованный, он подсел к столу и с маху вонзил в чернильницу первое подвернувшееся под руку перо.

«Дражайший друг мой Глупыш!

С глубочайшим сожалением должен сообщить, что наш старый болван осчастливил меня новым образчиком совершенно нелепой, бессмысленной работенки. Не далее как сегодня (до завтра ведь дело не терпит!) вечером мне надлежит отправиться в Лимну, а там, стакнувшись с местными рыбаками, отыскать женщину (да-да, именно женщину), совершенно мне незнакомую, которой там вполне может и не оказаться, и все потому, что его никчемные соглядатаи вновь сели в лужу.

Посему восплачь же, дражайший друг мой, скорбя о судьбе злосчастного своего товарища по ремеслу, каковой непременно навестил бы тебя сим вечером, если бы только мог».

«Каковой» означало «я», о чем не сумел бы не догадаться даже этот дурень, Глупыш. Наскоро, однако с удовлетворением перечитав написанное, Наковальня восхитился собственным слогом, мысленно внес кое-какие дополнения, одобрил письмо и, наконец, разорвал листок надвое, скомкал и бросил комок в инцинерациум. Конечно, шансы на то, что старик Ремора когда-либо увидит это письмо да еще опознает автора, казались ничтожными, однако не столь ничтожными, чтобы благоразумие не воспрещало выражать мысли в подобной манере. Что ж, в таком случае – чистый лист, еще толика чернил, перо, взятое в руку вопреки всем канонам чистописания, и…

«Дражайший друг!

Неотложные дела службы вынуждают меня отказаться от славного званого ужина, на каковой ты весьма любезно пригласил меня нынче вечером».

Так-так, своеобразная островерхая «М» заменена новой буквой весьма сродни перевернутой набок «Е». Прекрасно… прекрасно!

«Сам понимаешь, друг мой (хотя тут, пожалуй, куда вернее сказать “ты и представить себе не можешь”), с каким нетерпением предвкушал я возможность лично, из первых уст, услышать рассказ об удивительных приключениях нашего общего знакомого, Ц.! Сам Ц…»

Нет, так тоже не пойдет: мужской род совершенно собьет Глупыша со следа. Хочешь не хочешь, придется заглянуть к нему домой и оставить ясное, недвусмысленное сообщение его лакею. Тем более крюк по пути и потеря времени не останутся вовсе уж без возмещения: по крайней мере, он, Наковальня, получит удовлетворение, полюбопытствовав, давно ли злосчастный лакей в последний раз получал жалованье, и полюбовавшись изрядной озадаченностью хема. Лакей Глупыша… проектец, достойный всяческой похвалы, тем более что Глупыш вовек не довел бы дела до успешного завершения без его, Наковальни, помощи…

Поднявшись с кресла, Наковальня пронзительно свистнул и обернулся к на удивление толстому, заметно встревоженному мальчишке, явившемуся на зов.

– Мне нужен паланкин. Быстрый, с восьмеркой носильщиков. Я еду к озеру. Некая глупая женщина… впрочем, сие не важно. Не важно. Расходов на наем пневмоглиссера Его Высокопреосвященство не одобрит, однако настаивает на быстроте. Носильщикам скажешь, что пассажир будет один. Я лично. Можешь даже описать меня: пусть убедятся, что я не так уж тяжел. В Лимне они получат двойную плату и могут быть свободны. Старайся, как можешь, но поспеши. До отъезда мне предстоит завершить еще сотню срочных дел, каковые… Ступай, тебе сказано! Живо! Что, зад до сих пор болит? Смотри мне: мухой не полетишь – еще сильней разболится!

– Слушаю, патера. Сию секунду, патера. Я мигом.

С поклоном затворив дверь, толстячок убедился, что задвижка защелкнулась, и ловко, привычно сплюнул в угол.

Раздвигаясь на глазах изумленного, замершего на месте Шелка, дверь из множества лепестков словно бы сотворила за собою просторный зеленый коридор.

– Не сразу мне удалось разобраться в этом ощущении, – признался он Мамелхве, – однако со временем я его все же узнал. То же самое я чувствовал маленьким, когда мать брала меня на руки, а после опускала вниз.

Ненадолго умолкнув, он задумчиво сдвинул брови.

– Подумать только: мы ведь сейчас совершенно в другом месте – да, под землей, однако гораздо, гораздо глубже… Воистину, экстраординарно! А нельзя ли как-нибудь помешать Молоту спуститься в этом устройстве следом за нами?

Мамелхва покачала головой – возможно, имея в виду отрицательный ответ, а может, попросту собираясь с мыслями.

– Как странно… что это, новый сон?

– Нет, – заверил ее Шелк, поднимаясь на ноги, – нет, это вовсе не сон. Подобные мысли можешь выбросить из головы смело и навсегда. А много ли снов снилось тебе там, наверху?

– Я ведь не знаю, сколько времени провела там. Допустим, мне что-либо снилось раз в сотню лет?..

Шелк сделал шаг за порог. Невдалеке от лепестковой двери в полу имелся колодец – вернее, полутемная шахта со ступенями, спиралью ведущими вниз. Двинувшись вдоль коридора, дабы заглянуть внутрь, Шелк почувствовал под истертой подошвой ботинка нечто твердое, остановился, поднял находку…

Карточка?!

– Смотри, Мамелхва! – воскликнул он, подняв карточку над головой. – Смотри-ка, деньги! Стоило встретить тебя, удача определенно повернулась ко мне лицом. Кто-то из богов тебе улыбается, а стало быть, раз я с тобой, благоволит заодно и мне.

– Какие же это деньги?

– Самые настоящие, – отвечал Шелк. – Разве у вас, в Круговороте Короткого Солнца, пользовались другими? Наши, виронские, именно таковы, и торговцы из сопредельных, чужих городов охотно их принимают – то есть у них, надо полагать, карточки тоже в ходу. За карточку можно купить, к примеру, прекрасную козу для Паса… и даже белую агницу, если на рынке застой. Разруби ее на сто частей, и каждая частица – долька. Одной дольки хватит на два больших кочана капусты или полдюжины яиц. Ты выходить собираешься? По-моему, еще ниже эта движущаяся комнатка не опустится.

Мамелхва, поднявшись, последовала за ним в коридор.

– Майтера Мрамор помнит Короткое Солнце. Постараюсь обязательно тебя с ней познакомить. Уверен, у вас с нею найдется немало общего.

Молчание.

– Не хочешь ли ты рассказать о своих сновидениях? – не дождавшись ответа, спросил Шелк. – Вдруг да поможет? Что тебе снилось?

– Люди. Такие же люди, как ты.

Шелк, перегнувшись через ограждение шахты, бросил взгляд вниз. Первые пять ступеней украшали слова:

НИСХОДЯЩИЙ УГОЖДАЕТ ПАСУ ПАЧЕ ИНЫХ

– Взгляни-ка, – в удивлении выдохнул Шелк.

Однако Мамелхва не повела даже бровью.

– Что же за люди тебе снились? – спросил Шелк, вновь не дождавшись ответа.

Снова молчание – столь долгое, будто Мамелхва вовсе не собиралась удостоить его ответа.

Миновав проем в ограждении, Шелк сошел на первую из ступеней.

– На всех письмена, – сообщил он спутнице. – Дальше сказано: «Приидите же, дети мои, и поведаю вам, как исполнил я Замысел Паса». Должно быть, там, внизу, посвященное Пасу святилище. Не желаешь ли посмотреть?

– Я стараюсь… придумать, как бы тебе объяснить. Понимаешь, мы не разговаривали. Словами. Нужно вспомнить, как ими объясняются. Я говорю, но если не двигать губами, ты моей речи не слышишь. А двигать губами и языком, в то время как издаешь звуки горлом…

– У тебя прекрасно все получается, – от всего сердца заверил ее Шелк. – Вскоре нам нужно будет снова подняться наверх, но не в той же комнатке: полагаю, она доставит нас туда же, откуда унесла. Однако мне необходимо вернуться в подземелья под Лимной и отыскать там груду пепла из мантейона наверху. Посему я отнюдь не уверен, что нам стоит тратить время на осмотр этого святилища, чтение надлежащих молитв и так далее… а ты как думаешь?

– Я…

Осекшись, Мамелхва умолкла, смерила Шелка немигающим взглядом.

– Патера Щука – мой предшественник и глубоко, искренне верующий человек – обычно кричал во сне, – поведал ей Шелк. – Порой будил криком меня, спавшего в комнате за стеной. По-моему, ты опасаешься говорить, полагая, что все это тоже сон, и боясь разбудить прочих спящих. Не бойся, ты никого не разбудишь.

Мамелхва кивнула, едва заметным движением склонив книзу голову.

– Возможно, и я кричала первое время. Эта малышка, вторая дочь Монарха… та, что танцевала на публике…

– Мольпа? – подсказал Шелк.

– Помнится, дома она часто мне снилась танцующей. Танцевала великолепно, но мы аплодировали не поэтому… а из страха. Видя в ее глазах алчность, жажду таких же аплодисментов, какими вознаграждены другие.

– Наверное, тебе благоволит не кто иной, как сам Пас, – рассудил Шелк. – Нет, в самом деле благоволит, раз уж эта движущаяся комната принесла нас прямо сюда, к его святилищу… а значит, если мы после всех явленных им милостей не спустимся туда, наверняка оскорбится. Ты со мной или как?

Мамелхва шагнула следом за ним на верхнюю из ступеней, и оба бок о бок двинулись по спирали вниз. В пыли, тонким слоем припорошившей ступени, виднелись отпечатки ног их предшественников, вокруг становилось все сумрачнее, все холоднее, и вскоре Шелк с Мамелхвой озябли до дрожи.

Стоило им проделать чуть больше половины пути, ноздри Шелка дрогнули, учуяв слабый запах тления. Казалось, где-то внизу оставлен неприбранным, не очищенным надлежащим манером алтарь, и Шелк решил в случае надобности непременно очистить его (разумеется, если в гипотетическом святилище вправду отыщется неприбранный алтарь).

Отставшая на пару шагов Мамелхва коснулась его плеча.

– Не Молот ли там?

– Молот? – в недоумении оглянувшись, переспросил Шелк. – Где?

– Внизу, – уточнила Мамелхва, не слишком определенно кивнув в сторону дна шахты. – Слышишь? Там кто-то стонет.

Шелк, остановившись, прислушался, но доносившийся снизу голос – зловещий, то возвышавшийся, то затихавший до грани слышимости, грозящий вот-вот утихнуть навеки стон – оказался столь слабым, что вполне мог ему просто почудиться.

Громче стон не зазвучал даже у самого подножия лестницы – там, где ничком распростерся солдат. Ухватив погибшего за левую руку, Шелк перевернул тело на спину и мимоходом отметил, что сил у него гораздо меньше, чем обычно.

В окрашенной синим груди солдата зияла рваная дыра, куда свободно вошел бы большой палец.

– Мамелхва, ты лучше держись в стороне, – отдышавшись, предупредил Шелк. – Конечно, он уже мертв, а после смерти хемы взрываются разве что изредка, однако риск есть.

Присев на корточки, он пустил в ход одну из стальных гамм, составлявших пустотелый наперсный крест, и отсоединил от головы убитого лицевую панель.

Замкнутые гаммой контакты не породили ни искорки. Вздохнув, Шелк сокрушенно покачал головой.

– Как?.. Меня зовут Мамелхвой, и я тебе назвалась. А называл ли ты свое имя?

– Патера Шелк, – поднявшись, представился Шелк. – Будь добра, обращайся ко мне «патера». Если не ошибаюсь, ты собиралась спросить, как погиб этот человек?

– Это машина, – возразила Мамелхва, взглянув на рану в груди убитого. – Робот?

– Солдат, – поправил ее Шелк, – хотя солдат, выкрашенных в синее, мне никогда прежде не попадалось. Наши окрашены по-иному, в зеленое с бурыми и черными пятнами, следовательно, этот прибыл из некоего другого города. Но, как бы там ни было, погиб он уже давно, а кто-то другой, находящийся здесь же, в святилище, жив и изрядно страдает.

Массивная дверь в стене шахты оказалась приоткрытой. Отворив ее, Шелк переступил порог святилища и (к немалому своему изумлению) обнаружил за дверью округлое помещение целых тридцати кубитов в высоту, с мягкими диванами, стеклами и разноцветными индикаторами непонятного назначения на полу, на плавно изогнутой стене и даже на потолке. В каждом из включенных, неярко мерцавших стекол с жалобным стоном покачивалась, приплясывала некая жуткая, истерзанная маска, похожая скорее на череп, чем на лицо.

– Смотритель! – хлопнув в ладоши, воскликнул Шелк.

Маска невнятно залопотала, широко разевая неровную дыру рта. Мало-помалу лопотание перешло в пронзительный визг, и посреди комнаты резко, с грохотом откинулась в сторону крышка люка.

– Хочет, чтоб ты в нос спустился, – пояснила Мамелхва.

Шелк, подойдя к отверстию в полу, взглянул вниз. У самого дна, кубитах в пятидесяти от люка, словно бы плавали три ярких искорки, двигавшихся как одна, живо напоминавших такие же огоньки на дне могилы Дриадели, привидевшейся Шелку во сне. Но вот огоньки исчезли, уступив место одной-единственной искорке.

– Я иду вниз.

– Да, этого он и хочет.

– Смотритель? Ты его понимаешь?

Мамелхва едва уловимо для глаз качнула головой.

– Я это уже видела. Следуя на корабль, который должен был унести нас из круговорота.

– Но все это не может быть никаким кораблем! – возразил Шелк. – Святилище наверняка вырублено в сплошном камне!

– Здесь у него причал, – пробормотала Мамелхва, однако Шелк, уже усевшийся на пол, опустил ноги в округлый проем подле откинутой крышки люка.

Вбитые в стену скобы позволили спуститься к прозрачному пузырю, за которым виднелась голая каменная равнина, окутанная мраком ночи. Стоило Шелку устремить взгляд вдаль, некий безымянный психический механизм, придя в действие, приспособился к непривычному зрелищу, и искорки, роившиеся за вогнутым стеклянным полом, сделались не просто далекими – бесконечно далекими огнями новых, неведомых небесных земель.

– Пас Всевеликий…

Перед лицом открывшегося Шелку зрелища имя божества прозвучало глупо, бессодержательно. Прежде, произнося его, Шелк не усомнился в величии Паса ни разу, однако представшая его взору картина затмевала образ Владыки Круговорота по всем статьям: определенно наружу божественность Паса не распространялась.

Невольно сглотнув, Шелк обнаружил, что во рту пересохло, и начертал наперсным гаммадионом символ сложения.

– Это ты мне и показывал, верно? Все то же самое – усеянный разноцветными искорками черный бархат у ног – я видел там, во дворике для игры в мяч.

Ответом ему (хотя, возможно, сие Шелку лишь показалось) было «да», не высказанное вслух, но укрепившее дух, как не смогло бы укрепить оный ничто иное.

Одну за другой разжав руки, Шелк отпустил холодные, точно лед, скобы и утер взмокшие ладони полою риз.

– Если тебе угодна моя смерть, что ж, я умру и не стану противиться этому даже в мыслях. Однако, явив мне все это за игрой в мяч, ты наказал спасти наш мантейон, а посему позволь вернуться назад, в… в знакомый, привычный круговорот. Клянусь, я принесу тебе в дар белого быка, как только смогу его приобрести.

На сей раз ответа не последовало вовсе.

Шелк бросил взгляд вправо, влево, оглядел вогнутое стекло от края до края. Сколько крохотных огоньков! Одни красны, другие желты, словно топаз, третьи мерцают темно-лиловым, многие чисты, светлы, подобно алмазам… а вон те невесомые облачка искорок, несомненно, целые города! Мрачная равнина, испещренная ямами, будто щеки перенесшего оспу ребенка, казалась куда бесплоднее голых скал Паломничьего Пути: нигде ни деревца, ни цветка, ни тонкой былинки, ни пятнышка мха, пробивающегося из-под камня…

Так, глядя вниз, в искристую мглу под ногами, Шелк простоял до тех пор, пока Мамелхва, остановившись на одной из скоб над его головой, не коснулась его макушки, дабы привлечь внимание. Вздрогнув от неожиданности, Шелк обернулся, поднял взгляд, но тут же отвел глаза, донельзя смущенный видом ее обнаженных чресл.

– Что ты нашел? Дай мне. Я отыскала, куда ее поместить.

– Минутку. Сейчас, – отвечал Шелк, но, попытавшись подняться к ней, обнаружил, что его руки окоченели от холода. – Ты ведь о карточке, если не ошибаюсь?

Мамелхва не ответила ни слова.

Помещения наверху оказались изрядно тесными, однако самое просторное, уставленное бесчисленными диванами, превосходило высотой даже главную башню Великого Мантейона, обращенного фасадом к дворцу Пролокутора на Палатине. В комнате над этим невероятно высоким, цилиндрической формы залом Шелк поскользнулся на небольшом белесом комке какой-то гнили и понял, откуда исходит всепроникающая вонь тления. Взглянув под ноги, он обнаружил еще около дюжины таких же комков мертвой плоти, в беспорядке разбросанных по полу, и спросил у Мамелхвы, что это.

– Люди, – нагнувшись и осмотрев один из комков, отвечала она.

Присев на корточки, Шелк пригляделся к другому и тут же узнал крупчатую черную пыль, в которой он лежал: очевидно, блестящий металлом шкаф, некогда служивший хранилищем тысяч, а то и десятков тысяч таких же, подобно залу, где среди множества прочих био спала стоя Мамелхва, был опечатан печатью Паса, а после некто, нарушив печать, с беспощадной беспечностью расшвырял эмбрионы по комнате. Помнится, в схоле учили почитать святотатством даже обычное упоминание любого из божественных имен… и если это правда, как отнестись к подобному?

Содрогнувшись, Шелк поспешил за Мамелхвой.

В комнатушке столь крохотной, что теснота совершенно не позволяла избегать взаимных прикосновений, Мамелхва указала ему на стойку со множеством торчащих наружу проводов.

– Вот где ей место. Ты монтажу не обучен… позволь мне.

Охваченный любопытством, до глубины души потрясенный вопиюще кощунственным разграблением сокровищ Паса, Шелк послушно полез в карман. Подсоединив к поданной им карточке три зажима, Мамелхва бросила взгляд на стекло под потолком.

– Не тот тип, – подытожила она и, нагнувшись, вставила карточку в стойку на высоте лодыжки. – Покажи остальные.

Шелк выгреб из кармана все карточки до единой, и Мамелхва испытала каждую в точности как первую – без спешки, порой словно бы сомневаясь в очередном решении, но всякий раз принимая верное: изуродованное серое лицо в стекле на глазах обретало форму.

– Время пришло? – осведомилось оно. – Время пришло?

Шелк отрицательно покачал головой, но серое лицо не унималось.

– Время пришло?

– Еще карточки есть? – спросила Мамелхва. – Если есть, давай сюда.

– Увы, больше у меня нет. Семь оставалось от прощания с Дриаделью, две – от пожертвования Крови, еще одну я нашел у тебя на глазах, и все их отдал тебе для починки этого несчастного смотрителя. В жизни бы не подумал, что деньги…

– Нужно найти еще, – оборвала его Мамелхва.

– Это уж точно, – кивнув, согласился Шелк, – иначе мантейон не спасти. Нужно еще, причем куда больше десятка. Однако, если забрать эти десять карточек назад, смотритель снова станет таким же, каким мы его здесь обнаружили.

Донельзя усталый, он прислонился плечом к стене (с удовольствием сел бы, да места для этого в комнатке не нашлось).

– Ты не голоден? Пища здесь, на борту, имеется.

– Мне нужно вернуться назад, вниз, – ответил Шелк, безжалостно подавив прилив удовольствия, порожденного ее заботой. – Вернуться, взглянуть на все это снова. Смотритель… скажи, это вправду своего рода лодка?

– Не такая, как «Останец». Много меньше.

– Как бы там ни было, ее смотритель оказался прав. Из носа я увидел то самое, что мне надлежало увидеть. Однако ты тоже права. Вначале нужно поесть. Я ведь не ел с самого… с самого утра того дня, когда мы отправились к озеру, а было это, надо думать, вчера. И съел я всего половинку груши, причем в страшной спешке, опаздывая к утренним молитвам. Неудивительно, что настолько устал…

Тарелочки, укутанные дымчато-матовой пленкой, поедаемые Мамелхвой с явным удовольствием, становились так горячи, что едва не обжигали пальцы, стоило только освободить их от пленки, а изготовлены оказались из твердого, хрустящего на зубах печенья. До сих пор дрожащие, радующиеся теплу, оба глотали тарелочки заодно с содержимым, сидя бок о бок на одном из множества диванов, а смотритель все это время без умолку спрашивал: «Время пришло? Время пришло?» – пока Шелк не перестал обращать на него внимание. Мамелхва одарила его неким витым темно-зеленым овощем, по вкусу напомнившим серого гуся, принесенного им в дар всем богам по случаю назначения в мантейон на Солнечной улице, а Шелк отдал ей небольшое золотисто-коричневое пирожное, хотя Мамелхва, кажется, сочла, что это чересчур.

– Ну а теперь я снова спущусь туда, в нос, – объявил Шелк. – Я ведь могу никогда больше сюда не вернуться и жить дальше не смогу, если не докажу себе раз и навсегда, что действительно видел… э-э… то, что видел!

– Брюхо Круговорота?

– Да, – согласно кивнул Шелк, – если тебе угодно его так называть, и все, что открывается за этим брюхом. А ты отдохни пока здесь, а не хочешь меня дожидаться – ступай, не жди. Ризы оставь себе, только пенал, если уйдешь без меня, положи сюда, на диван. Он в кармане.

От трапезы еще оставалось немного еды и несколько хрустящих тарелочек, однако Шелк обнаружил, что не хочет ни того ни другого. Поднявшись, он отряхнул от крошек перемазанную пеплом рубашку.

– Когда я вернусь, нам – либо мне одному, если ты не захочешь пойти со мной, – придется вернуться в подземные коридоры, чтоб отыскать азот, оставленный мною там при встрече с солдатами. Предупреждаю заранее: идти туда очень опасно. Там обитают ужасные звери.

– Если у тебя нет больше карточек, возможно, я сумею починить еще что-нибудь, – отозвалась Мамелхва.

Шелк повернулся к выходу, однако Мамелхва продолжила:

– Это ведь моя обязанность… или, по крайней мере, часть моих обязанностей.

Внизу Шелка ждала та же самая лестница и те же крохотные, невообразимо далекие искорки света… хотя нет, нет: те же, да не совсем.

«Все-таки эта инокруговоротная лодка – вправду святилище, – улыбаясь собственным мыслям, решил Шелк. – Вернее сказать, дверь в святилище много больше, просторнее целого круговорота, святилище божества, превосходящего величием самого Всевеликого Паса».

В пузыре у подножия лестницы имелось четыре диванчика. За трапезою с Мамелхвой Шелк обратил внимание на толстые тканые ремни, свисавшие с дивана, на котором они сидели, и к этим диванчикам крепились точно такие же. При виде них Шелк вновь вспомнил о невольниках и об охотниках за рабами, по слухам, крейсирующих вдоль рек, впадающих в озеро Лимна.

Рассудив, что ремни достаточно крепкие, чтоб удержать раба, удержат и его, Шелк присел на край спинки ближайшего диванчика, застегнул пряжки верхнего из ремней так, чтобы встать на него во весь рост практически в самом центре пузыря, ухватившись за нижнюю скобу лестницы.

Стоило ему снова взглянуть за стекло, снаружи произошло нечто совершенно новое. Оставленная без присмотра, голая каменная равнина посветлела, покрылась траурно-черными полосами, а вытянув шею так, чтоб посмотреть назад, Шелк разглядел вдали, у самого края равнины, тоненький серп ослепительно-яркого света. Казалось, в этот миг Иносущий схватил весь круговорот, словно человек – палку, стиснул его в ладони немыслимой, исполинской величины, такой громадной, что на виду один только ноготь.

Охваченный ужасом, Шелк бросился наверх.