Преклонив колени в безмолвной молитве, Шелк коснулся лбом крашенной в серое стенки камеры.

«О Предивная Мольпа, не гневайся на меня, почитавшего тебя неизменно! Тебе, о Мольпа, принадлежит вся музыка. Неужто я обречен никогда больше ее не услышать? Вспомни мою музыкальную шкатулку, о Мольпа, вспомни, сколько часов провел я, играя с ней в детстве! Сейчас она хранится в моем шкафу, и если ты только освободишь меня из заточения, я смажу танцовщиков и приводящий их в действие механизм и буду заводить ее каждый вечер. Оглянувшись назад, дабы уразуметь, чем мог навлечь на себя твое недовольство, я осознал, что сверх меры сурово обошелся с Мукор, когда та вселилась в Мамелхву. Знаю, о Мольпа, знаю: те, у кого затуманен рассудок, и те, кто пусть давно вырос, остается сущим ребенком, также принадлежат тебе, и, памятуя об этом, мне следовало обойтись с нею снисходительней, мягче и, уж конечно, не стоило называть ее демоницей, ибо она вовсе не из таковых. Зарекаюсь впредь поддаваться гордыне, а Мукор, если только смогу, отниму у Крови и обращаться с ней стану словно с собственной дочерью. Клянусь в сем, о Мольпа, а тебе принесу в дар сладкогласую певчую птицу, только…»

– Ты что, вправду думаешь, будто эта чушь помогает? – осведомился Журавль.

«А тебе принесу в дар сладкогласую певчую птицу, только смилуйся, вызволи нас из неволи!»

«О Сумрачный Тартар, не гневайся на меня, почитавшего тебя неизменно! Тебе, о Тартар, подвластны любые покражи, убийства и прочие злодеяния, творимые в темноте. Неужто я обречен ни разу более не пройтись темными улицами родного города? Вспомни, как шел я ими с Чистиком, вольно, словно такой же вор! Вспомни, как ты явил мне благосклонность, когда я взобрался на стену, окружавшую виллу Крови, а я во исполнение данной клятвы с радостью отплатил за сие черным агнцем и петухом! Вспомни, о Тартар, что это я принес Прощение Паса Калану, пособи мне ныне бежать из заточения вместе с доктором Журавлем. Клянусь, никогда не забуду, что воры принадлежат тебе и сам я – один из них. Оглянувшись назад, дабы уразуметь, чем мог навлечь на себя твое недовольство, я осознал, что возненавидел твои сумрачные подземелья всем сердцем, в гордыне своей не подумав, что направлен туда тобой и что таким, как я, там самое место. Зарекаюсь впредь поддаваться гордыне, а буде ты вновь направишь меня туда, памятуя о твоих милостях, всеми силами постараюсь принять сие с благодарностью. Клянусь в сем, о Тартар, а тебе принесу в дар две дюжины черных крыс, только смилуйся, вызволи нас из неволи!»

«О Высочайший Иеракс, не гневайся на меня, почитавшего тебя неизменно! Тебе, о Иеракс, подвластна сама Смерть. Неужто я обречен никогда больше не утешить умирающего? Вспомни, о Иеракс, милосердие, с коим провожал я в последний путь Акантолимон, Талину, Кудель, Дриадель, Нахура, Калана и Эксмура! Вспомни, как Эксмур с последним предсмертным вздохом благословил меня, и не забудь: кто, как не я, истребил птицу, названную богохульниками твоим именем! Клянусь, если ты только освободишь нас из заточения, неукоснительно отпускать грехи умирающим и достойно хоронить мертвых всю свою жизнь. Оглянувшись назад, дабы уразуметь, чем мог навлечь на себя твое недовольство, о Иеракс, я осознал, что…»

– А я думал, ваша братия для этого четками пользуется.

– Я же сказал: Потто у меня все отнял, – удрученно напомнил Шелк. – Все отнял, даже очки.

– Надо же… я и не знал, что ты очки носишь.

«Осознал, что, узрев погруженных в сон Пасом и умерших во сне, не подумал об их погребении и даже не помолился о них, а когда мы с Мамелхвой нашли кости той, что несла с собою фонарь, в гордыне своей забрал фонарь, не позаботившись предать ее останки земле. Зарекаюсь впредь поддаваться гордыне, а об усопших впредь не забуду никогда. Клянусь в сем, о Иеракс, а тебе принесу в дар черного козла, только смилуйся, вызволи нас из неволи!»

«О Чарующая Фельксиопа, не гневайся на меня, почитавшего тебя неизменно! Тебе, о Фельксиопа, подвластны пророчества и колдовство. Неужто я обречен никогда более не метать жребия в день фельксицы и не читать по внутренностям жертв хронику дней грядущих? Вспомни о щедрых жертвах, принесенных мною богам от Дриадели, от Чистика и от собственного имени в минувшую сциллицу! Вспомни: я прочел внутренности каждой, за исключением птичьих! Оглянувшись назад, дабы уразуметь, чем мог навлечь на себя твое недовольство, о Фельксиопа, я осознал, что…»

Внезапно комната погрузилась в такую тьму, какой Шелк не видывал еще никогда и нигде, даже в туннеле, заваленном доверху пеплом, – тьму осязаемую, удушливую, без единого, хоть самого крохотного проблеска, без малейшего намека на свет.

– Это Лемур! – встревоженно зашептал Журавль. – Прячь голову!

Раздосадованный, не понимая зачем – и, кстати, куда – прятать голову, Шелк даже не шевельнулся.

«Осознал, что даже не попытался найти что-либо волшебное в…»

Дверь распахнулась. Обернувшись на шум, Шелк успел разглядеть входящего, заслонившего собою почти весь дверной проем, а после дверь увесисто, с лязгом захлопнулась, однако щелчка задвижки за сим не последовало.

– Встань, патера.

Голос советника Лемура оказался глубоким, звучным, бархатным баритоном.

– Мне требуетесь вы оба. Доктор, возьми это.

Глухой, мягкий шлепок…

– Возьми, возьми. Подними.

– Мой медицинский саквояж?! – донесся из темноты голос Журавля. – Откуда он у тебя?

Лемур рассмеялся, и поднимавшийся на ноги Шелк вдруг почувствовал иррациональное желание подхватить его смех – столь заразительный, добродушный, сердечный.

– Ты полагаешь, что мы посреди озера? Нет, ошибаешься. Мы все еще в подземельях, в гроте, однако вскоре снимемся с якорей. Все просто: я переговорил с Кровью, и один из его пилотов привез саквояж. Да, для тебя, патера, у меня тоже есть несколько небольших подарков. Держи, это твое.

Протянув вперед обе ладони, Шелк принял у него четки и подаренный матерью наперсный гаммадион с серебряной цепочкой (и цепочка, и четки оказались спутанными в клубок).

– Благодарю тебя, – откликнулся он.

– Ну и храбр же ты, патера! Для авгура – невероятно, исключительно храбр. Как полагаешь, сумеете ли вы с доктором, действуя заодно, одолеть меня?

– Не знаю.

– Хм-м… вижу, с утратой бога храбрости у тебя поубавилось. А ты, доктор, что скажешь? Вы с авгуром, вместе… а?

– Нет, – ответил Журавль из темноты, со стороны койки.

Ответу его сопутствовал негромкий щелчок застежки.

– У меня при себе, за брючным поясом, твой иглострел. И твой, патера, тоже. Он в рукаве. Еще немного, и я верну вам оружие. Как по-твоему, сможете вы с другом, доктором, получив назад иглострелы, покончить со мной в темноте?

– Убивать тебя либо кого-то другого… да упаси меня боги! И не только от смертоубийства, но даже от пожелания кому-нибудь смерти! – воскликнул Шелк.

Лемур вновь залился негромким смехом.

– Но тебе же хотелось убить Потто, не так ли, патера? Ведь он, судя по его же словам, допрашивал тебя не один час. Я знаю Потто всю жизнь, и личности более неприглядной не найдется во всем круговороте, даже когда он старается подольститься к кому-либо изо всех сил.

– Действительно, отнестись к нему с симпатией я не могу, – неторопливо, обдумывая каждое слово, согласился Шелк, – однако же уважаю его как члена Аюнтамьенто, а следовательно, одного из законных правителей нашего города. Уважаю и определенно не желаю чинить ему зла.

– Вот как? Хотя он бил тебя, бил методически, а под конец с такой силой, что ты не один час пролежал в коме? Подумай: избавленный от моего кузена Потто, круговорот станет только лучше. Ну как? Хочешь ли ты получить обратно свой иглострел?

– Да. Да, очень, – подтвердил Шелк и наугад протянул вперед ладонь.

– И попробуешь застрелить меня?

– Точно таким же образом меня подначивал Молот, – заметил Шелк. – Я рассказал об этом советнику Потто, а он, должно быть, пересказал все тебе, но… но ведь ты не солдат.

– И даже не хем.

– Он же тебя в жизни не видел, – напомнил из темноты Журавль.

– В таком случае погляди сейчас, патера.

Казалось, неяркое пятно мутновато-белого фосфорического сияния слегка раздвинуло, оттеснило в стороны кромешную тьму у самого потолка и на глазах изумленного Шелка обернулось тщательно выбритым лицом человека лет этак шестидесяти с небольшим. Лицо… благородное, с высоким лбом, увенчанным роскошной гривой серебристых седин, с орлиным носом и широким, подвижным на вид ртом… Взирая на него снизу вверх, Шелк понял, что советник Лемур превосходит ростом даже Кошака.

– Разве ты не собираешься спросить, как я это проделываю? – заговорило лицо. – У меня люминесцирующая кожа. И даже глаза. Смотри.

Еще два пятна неяркого света, замерцавшие в темноте несколько ниже, превратились в ладони Лемура. Одной из них советник держал за ствол иглострел, такой же большой, как у Чистика.

– Возьми, доктор. Это твой.

– Однако Шелк не слишком-то впечатлен, – заметил Журавль из мрака позади ладоней Лемура.

Принятый из рук советника, иглострел тут же исчез из виду.

– Да, силы духа ему не занимать, – хмыкнув, продолжил Журавль.

– Как и мне, патера. Как и мне самому. Итак, ты лишился бога. Позволь взамен предложить другого?

– Кого же? Тартара? Я молился ему перед самым твоим приходом.

– То есть на эту мысль тебя навела темнота…

Лицо и руки Лемура, угаснув, исчезли во тьме, показавшейся Шелку чернее прежнего.

– А еще сегодня его день, тартлица, – добавил Шелк, – если, конечно, я не сбился со счета.

– Тартар и прочие – всего лишь призраки, патера, и чем-либо более основательным не являлись сроду, а призраки со временем меркнут. По истечении трех сотен лет и Пас, и Эхидна, и Тартар, и Сцилла, и все остальные померкли настолько, что ныне практически неразличимы для глаз. О чем прекрасно известно Его Высокомудрию Пролокутору и следует знать тебе, его будущему преемнику.

– Мне, его будущему…

Осекшись, Шелк всем сердцем обрадовался, что в комнате так темно.

Лемур вновь рассмеялся, и Шелк – удрученный, похолодевший от ужаса, – едва не рассмеявшись вместе с советником, невольно расплылся в улыбке.

– Ох, патера, видел бы ты себя… или хоть свой портрет!

– Ты…

– Как мне сообщили, ты – опытный авгур. Авгур, с отличием окончивший схолу. Ответь-ка, может ли Тартар видеть в темноте?

Шелк машинально кивнул и тут же понял, в чем суть его непроизвольной реакции. В глубине души он уже принял за данность, что Лемур тоже способен видеть в темноте.

– Разумеется. Как, кстати, и все божества.

– Если верить тому, чему учат в схоле, – проворчал Журавль из темноты.

В сравнении со звучным баритоном Лемура голос Журавля казался тоненьким, скрипучим.

– Что ж, я вижу в темноте нисколько не хуже их. Благодаря волнам энергии, слишком длинным для твоих глаз, ты для меня – как на ладони. Еще я могу видеть все происходящее там, где меня нет, и слышать все сказанное тоже. Когда ты очнулся, доктор Журавль показывал тебе пальцы и требовал их сосчитать. Теперь твоя очередь. Любое количество, какое угодно.

Шелк поднял кверху правую ладонь.

– Все пять. Еще раз.

Шелк, не прекословя, повиновался.

– Три. И Журавль показывал тебе три. Еще раз.

– Я верю, верю, – вздохнул Шелк.

– Шесть. Однако ты поверил и Журавлю, утверждавшему, что я замышляю лишить вас обоих жизни. И сам только что слышал: это – чистой воды поклеп. Нет, мы намерены возвысить вас и прославить.

– Благодарю тебя, – откликнулся Шелк.

– Для начала я познакомлю тебя с историей богов. Доктор Журавль все это уже знает, а если нет, то о многом догадывается. Наш с тобою, патера, круговорот сооружен неким правителем. Обладатель могущества, позволявшего править в одиночку, он звался монархом и решил от своего имени отправить вселенной вот такое… послание. Кое-кого из людей, помещенных им на борт, ты видел сам, а с одной из них даже гулял здесь и разговаривал.

Шелк согласно кивнул, но вовремя вспомнил о Журавле.

– Да, – подтвердил он вслух, – а зовут ее Мамелхвой.

– Помнишь свой рассказ о Мукор? Доктора монарха покопались в головах людей, помещенных монархом в наш круговорот, точно так же, как хирург Крови – в голове Мукор, но куда более умело, и стерли из памяти пациентов все воспоминания о личной жизни, какие осмелились.

– Действительно, – вспомнил Шелк, – Мамелхва упоминала об операции, которой подверглась перед отправкой в сей круговорот.

– То-то и оно. Одна беда: хирурги обнаружили, что воспоминания пациентов о правителе, его семье и некоторых чиновниках укоренились в памяти чересчур глубоко, а посему уничтожить их целиком не представляется возможным. Дабы замести след, все их семейство решили переименовать. Правитель – тот человек, что звался монархом, – стал Пасом, мегера, на коей он был женат, – Эхидной и так далее и так далее. Семерых рожденных монаршей четою детей мы зовем Сциллой, Мольпой, Тартаром, Иераксом, Фельксиопой, Фэа и Сфингой.

Шелк начертал в темноте символ сложения.

– Монарху хотелось, чтоб его наследником непременно стал сын. Увы, Сцилла, не уступавшая твердостью воли самому монарху, родилась девочкой. Законы природы в их части, касающейся рода людского, гласят, что женщины должны подчиняться мужчинам, однако отец позволил ей основать наш город и немало других. Кроме того, она же основала твой Капитул, пародию на государственную религию родного круговорота. Пойми, к тому времени она едва вышла из детского возраста, а остальные были еще младше.

Шелк, невольно сглотнув, предпочел промолчать.

– Затем царица подарила монарху вторую дочь, но с той дела обстояли много печальнее: прекрасная танцовщица, искусница в музыке, однако тоже девочка, причем подверженная припадкам безумия. Мы зовем ее Мольпой.

Из темноты донесся негромкий щелчок.

– Что, доктор, в саквояже нет ничего полезного? Естественно: мы ведь его осмотрели. Итак, продолжу. Третий ребенок их оказался мальчиком, но и он, подобно двум первым, в наследники не годился, так как родился слепым. Он стал тем самым Тартаром, к коему ты, патера, обращался с молитвой, красноречиво расписывая собственные заслуги. Ты свято веришь в его способность видеть без света, однако на самом деле он… слеп, незряч даже при свете дня. Я тебе еще не наскучил?

– Это как раз не страшно. Куда страшнее, что ты рискуешь навлечь на себя недовольство богов и подвергаешь серьезной опасности собственный дух.

Журавль во мраке сухо, саркастически хмыкнул.

– Ну что ж, продолжу в том же ключе. Вскоре Эхидна вновь понесла и выносила еще одного сына, мальчишку, в полной мере унаследовавшего от отца абсолютное, активное, на грани мании безразличие к физическим ощущениям других. Должно быть, тебе, патера, как и всем нам, знакомо изысканное наслаждение болью, причиняемой тем, кто нам не по сердцу? Так вот, он позволил себе поддаться его соблазну до такой степени, что позабыл все прочие радости, и еще малышом истребил ради забавы тысячи жизней. Ныне мы зовем его Иераксом, божеством смерти. Нужно ли продолжать? Далее у монаршей четы родилось еще трое детей, три девочки, но о них ты осведомлен не хуже моего. Фельксиопа со своими заклятьями, снадобьями и ядами, толстуха Фэа и Сфинга – сплав отцовского мужества с гнусным нравом мамаши… что и неудивительно: не развивая сих качеств, в подобной семейке не выживешь.

Шелк кашлянул:

– Не так давно ты, советник, высказывал намерение вернуть мой иглострел. Мне очень хотелось бы получить его обратно.

На сей раз жутковатое сияние окутало Лемура с головы до ног, замерцало даже сквозь рубашку и брюки.

– Смотри, – сказал советник и протянул вперед правую руку.

Под украшенным вышивкой атласным рукавом возникло, поползло от плеча к локтю, от локтя к запястью темное пятнышко, и вскоре на раскрытую ладонь Лемура выскользнул позолоченный иглострел Гиацинт.

– Пожалуйста.

– Как тебе это удалось? – полюбопытствовал Шелк.

– Благодаря тысячам микроскопических контуров в руках. Играя определенными мускулами, я могу создавать магнитное поле и смещать его куда захочу, по порядку напрягая одни мышцы и расслабляя другие. Смотри.

Иглострел Гиацинт пополз по ладони Лемура к запястью и исчез в рукаве.

– Стало быть, тебе хотелось бы получить его назад?

– Да, очень хотелось бы.

– А что скажешь ты, доктор Журавль? Твой я тебе уже отдал и собираюсь прибегнуть к твоим услугам. Согласен ли ты счесть иглострел полученной авансом платой за оные?

Сияние Лемура сделалось столь ярким, что Шелк сумел разглядеть сидящего на койке Журавля как раз в тот миг, когда он, вытащив из-за пояса иглострел, протянул оружие Лемуру.

– Если хочешь, возьми назад, только отдай Шелку тот, что забрал у него, и этого с меня хватит.

– Видишь ли, доктор Журавль уже пробовал в меня выстрелить, – с улыбкой на сияющем лице пояснил Лемур Шелку, – и сейчас весьма жестоко шутит над тобою, патера.

– Нет, он мне все тот же добрый друг, каким был с момента знакомства. Просто некоторые из людей стесняются лучших своих побуждений, так как привыкли почитать доброту за слабость. Будь добр, верни мне иглострел.

Однако на подставленную Лемуром ладонь из рукава подобно серебристому пауку выполз вовсе не иглострел Гиацинт, а азот. Увы, стоило Шелку протянуть за ним руку, Лемур со смехом сомкнул пальцы в кулак, и камера снова погрузилась во тьму.

– Шелк говорит, что вместе с ним ты схватил одну женщину, – зазвучал в темноте голос доктора Журавля. – Если она серьезно пострадала, я хотел бы ее осмотреть.

– Я могу сжать эту штучку с такой силой, что раздавлю, – сообщил Лемур им обоим. – Такое опасно даже для меня.

Шелк, наконец-то распутавший серебряную цепочку, накинул ее на шею и придал Пасову гаммадиону надлежащее положение.

– Тогда я не советовал бы так поступать, – отвечал он.

– Я и не стану, патера. Прежде чем завести рассказ о богах, я намекал, что готов предложить тебе новое божество, живого бога, перед которым не зазорно преклонить колени мудрейшим из мудрых. Имея в виду, как ты, вне всяких сомнений, уже понимаешь, себя самого. Готов ли ты поклоняться мне?

– Боюсь, при нас нет подобающей жертвы.

Глаза Лемура вспыхнули парой огней.

– Ты попусту расточаешь деликатность, патера. Разве тебе не хочется стать Пролокутором? Между делом упомянув о сем, я полагал, что за подобное предложение ты расцелуешь мой зад, однако ты держишься, как будто ничего не расслышал.

– Спустя минуту-другую я рассудил, что ты задумал подвергнуть меня изощренной пытке… и, говоря откровенно, по-прежнему именно так и думаю.

– И ошибаешься. Я совершенно серьезен. Помнишь, как доктор жалел, что ты не его креатура? Так знай: я вполне разделяю его сожаления. Будучи именно тем, кто требуется ему и его хозяевам, моим интересам ты соответствуешь даже лучше.

Казалось, горло Шелка сдавила невидимая рука.

– Ты хочешь, чтоб я принародно объявил тебя богом, советник? Сказал людям, что тебе надлежит воздавать высшие почести?

– Не только, не только! – сердечно, дружески, бархатно загремел из мрака Лемур. – Это-то вполне мог бы сделать – и сделал бы не задумываясь, по первому моему слову – и нынешний Пролокутор… либо, в случае надобности, я мог бы заменить его любым из сотни авгуров, готовых на то же самое.

– Сотни? Весьма сомневаюсь, – покачав головой, возразил Шелк. – Но, если даже ты прав, им никто не поверит.

– Именно! А вот ты – дело совсем иное. Его Высокомудрие стар. Его Высокомудрие может уйти из жизни хоть завтра. Далее город с удивлением, в небывалом восторге узнает, что преемником усопший назвал тебя, а ты объяснишь людям: Пас, дескать, воздерживался от ниспослания дождей из уважения ко мне. Дабы получить прощение, им нужно всего лишь оказать мне надлежащие почести. Со временем люди поймут, что я, именно я есть божество выше, могущественнее самого Паса, и… Неужели после всего мной рассказанного ты еще хоть сколько-нибудь верен ему, и Эхидне, и их исчадиям?

Шелк сокрушенно вздохнул:

– Слушая тебя, я осознал, сколь мало им верен. Твои кощунства достойны величайшего возмущения, однако я всего лишь шокирован, будто старая дева, случайно услышавшая ругань кухарки. Но, видишь ли, мне довелось повстречаться с истинным божеством, с Иносущим…

Журавль неудержимо заржал.

– И с истинной богиней, Кипридой, а посему божественность знакома мне и на вид, и на слух, и на ощупь. А еще ты, советник, сознался кое в чем, оставленном мною без должного внимания…

– В чем же именно? – осведомился Лемур.

В голосе советника впервые зазвучали нотки серьезной, смертельно опасной угрозы.

– В том, что ты не хем. Конечно, я не из числа невежественных, узколобых био, кичащихся мнимым превосходством над хемами, но знаю…

– Лжешь!

Вдвойне ужасающий в темноте, клинок азота рассек план бытия, словно бумажный лист, мелькнув над самым ухом Шелка, отдался в каждой клетке его тела страхом, какого не внушит ничто – ничто из сущего во вселенной.

– Ты ж нас утопишь! – заорал Журавль по ту сторону комнаты.

В тот же миг судно качнулось, вздрогнуло. Осыпанный градом хлопьев горящей краски пополам с крупицами добела раскаленной стали, Шелк в ужасе отпрянул назад.

– Так вот, сделал это, патера, некто, родившийся биологическим человеком. Человек, ставший более чем человеком.

Во мраке раздался звон наподобие звона молота о наковальню.

– Я – биологический человек и в то же время бог.

Кошмарная дизъюнкция, нанесшая рану самой ткани вселенной, исчезла как не бывало.

– Благодарю тебя, – едва переводя дух, прохрипел Шелк. – Благодарю от всего сердца. Будь добр, не делай так больше.

Неистовая тряска унялась, сменившись мерной, едва заметной вибрацией, и во мраке вновь засияла неярким светом рука советника Лемура. Стоило ему разжать ладонь, рукоять азота мягко, послушно скользнула за отворот рукава.

У койки глухо шлепнулся на пол саквояж Журавля.

– А сам ты, значит, внутри?

– А отчего ты о сем спрашиваешь? – с прежней задушевностью в голосе откликнулся Лемур.

– Из чистого любопытства. Мне тут подумалось: может, это у тебя что-то наподобие конфликт-лат, только лучше?

– Безусловно, подобное представляло бы существенный интерес для твоих хозяев в правительстве… э-э?

– Палюстрии.

– Нет, нет, никак не Палюстрии. Ряд городов мы со счетов уже сбросили, и Палюстрию в том числе. Вскоре тебе вместе с патерой Шелком предстоит послужить Вирону, а на службе придется быть более откровенным. Ну а покамест довольно с тебя того, что я нахожусь в другой части этой лодки… и может быть, по завершении текущих дел даже покажу где.

– Послужить Вирону… то есть тебе?

– У нас, богов, имен предостаточно. Ну а ты, патера, можешь не волноваться насчет дамы сердца из прошлого. В данный момент она присматривает за пациентом доктора Журавля и тревожится о тебе.

– В твоей речи немало старомодных оборотов, – заметил из темноты Журавль. – Сколько тебе лет, советник?

– А сколько, по-твоему? – осведомился Лемур, протянув вперед засветившуюся ладонь. – У вас, докторов, о многом принято судить по степени дрожания рук. Присмотрись же, вынеси суждение.

– Ты занимал немалые должности при двух кальдах, а последний из них умер двадцать два года назад. Естественно, мы задались вопросом…

– «Мы»? В Палюстрии? Да-да, естественно, в Палюстрии. Задались. Что ж, взглянув на меня в другом месте, ты сможешь составить на сей счет собственное мнение, и я выслушаю его с интересом. А что скажешь ты, патера? Неужто тебя все это нимало не удивляет?

– Что? – Обнаружив, что его руки трясутся на зависть любому старцу, Шелк поспешил спрятать их в карманы. – Ах да, да: вполне возможно, ты – био с набором протезов, как наша майтера Роза… но каким образом можешь находиться в другой части сей лодки, я не понимаю.

– Точно таким же, каким стекло передает тебе изображение комнаты на другой, противоположной окраине города. Точно таким же, каким Священное Окно показало тебе подложный образ женщины, мертвой вот уж три сотни лет, и убедило тебя, что ты удостоился разговора с одной из меньших богинь, – хмыкнув, пояснил Лемур. – Однако я уже потратил впустую чересчур много времени, тогда как пациент доктора Журавля лежит при смерти.

С этими словами он подкинул на источающей свет ладони иглострел Гиацинт.

– Вот плата, запрошенная доктором Журавлем. Доктор, от тебя требуется взглянуть на пациента. Чтоб отработать плату, достаточно лишь осмотреть его и сообщить ему правду. Надеюсь, сообщение пациентам всей правды об их состоянии не противоречит медицинской этике?

– Нет.

– Одно время я думал, что это наверняка идет с нею вразрез. Этот, четвертый мой пленник также шпион и тяжело ранен. Что скажешь? Согласен?

– А после этого ты покончишь и со мною, и с Шелком, – фыркнув, резюмировал Журавль. – Ладно. Жил коновалом, а стало быть, раз уж пришла пора помереть, таковым и помру.

– Ну что ты, вы оба останетесь жить, – заверил его Лемур, – поскольку вскоре сделаетесь просто прелесть какими сговорчивыми. Я мог бы добиться этого хоть сейчас, если бы пожелал, но пока что вы мне куда полезнее как оппоненты… не стану говорить «враги». Видите ли, тому, четвертому пленнику я сказал, что доктор, который его осмотрит, и авгур, который отпустит ему грехи, не из моих друзей. Что оба они, напротив, почитают за благо интриговать супротив возглавляемого мною правительства.

Рука Лемура вспыхнула ярким светом от плеча до кисти, и на раскрытую им ладонь, словно зверек, выскользнул крохотный, позолоченный, украшенный гравировкой иглострел Гиацинт.

– Прошу, Твое Высокомудрие, – сказал советник, протягивая иглострел Шелку. – Скажи, согласен ли ты, помазанный авгур, свершить ритуал Прощения Паса над пациентом доктора Журавля, если Журавль, оценив его состояние, рассудит, что пациенту грозит неизбежная смерть?

– Разумеется, – подтвердил Шелк.

– Тогда идем. Не сомневаюсь, вы оба найдете все это весьма интересным, – заверил его Лемур и распахнул дверь.

Моргая, протирая глаза, Шелк с Журавлем последовали за ним вдоль узенького коридора со стальным решетчатым полом и сошли вниз по лесенке, не уступавшей крутизной трапу.

– Я веду вас в самый киль, – пояснил Лемур. – Кстати! Надеюсь, качки вы не ожидали? Мы уже в плавании – приказ я отдал между делом, во время наших забав с азотом, однако наша лодка идет под водой, а волнения на глубине не бывает.

Остановившись у массивного люка в полу, он отвернул пару маховиков и поднял крышку.

– Теперь сюда. Сейчас покажу вам, так сказать, дыру в нашем днище.

Первым вниз сошел Шелк. Здесь вибрация, сотрясавшая лодку с тех пор, как Лемур припугнул его азотом, чувствовалась явственнее, на грани слышимости, воздух исполнился свежести и прохлады, а стальные перила лесенки, ведущей далее, оказались влажными на ощупь. Зеленые огни, казавшиеся имитацией древних светочей, дарованных первым поселенцам Пасом, и незнакомый, не поддающийся определению запах (вполне возможно, именно так пахнет там, где не пахнет вовсе ничем) внушали странное ощущение, убеждавшее: да, он действительно под водой, в глубинах озера Лимна!

Первым, что бросилось ему в глаза, оказались сломанные крылья летуна. Обломки тонких, тоньше указательного пальца, лонжеронов из некоего материала наподобие полированной кости с обрывками невесомой, едва различимой для глаза ткани обшивки лежали поверх прозрачного тента довольно большого гребного катера.

– Подожди, Твое Высокомудрие, задержись на минутку! – остановил его Лемур. – Хочу показать вам все это. И тебе, и доктору Журавлю. Взгляните, взгляните! Уверяю, не пожалеете.

– Добыли-таки, – пробормотал Журавль. – Сбили-таки летуна…

В голосе его прозвучало такое уныние, что не на шутку изумленный Шелк оглянулся, уставился на доктора во все глаза.

– Они вдруг сорвались и все разом куда-то отбыли, – пояснил Журавль. – Сам Кровь, и его громилы, и даже большинство мужчин из прислуги. Я заподозрил, что дело именно в летуне, но надеялся…

Оборвав фразу на полуслове, доктор вздохнул и удрученно пожал плечами.

Лемур поднял с тента причудливо изогнутый, почти каплевидной формы в сечении, решетчатый каркас из неведомого материала оттенка сливок.

– Так и есть, доктор, – подтвердил он. – И это секрет. Простой, но ценность его невообразима. Не желаешь ли осмотреть конструкцию? Неужели тебе не хотелось бы раскрыть хозяевам тайну полета? Принести им на блюдечке ключ к вратам неба? Вот его образец, доктор. Возьми, подержи, если хочешь. Оцени легкость. Пощупай.

Журавль отрицательно покачал головой.

– Ну а ты, Твое Высокомудрие? После того как приверженцы сделают тебя кальдом, подобные знания могут оказаться весьма и весьма полезными.

– Кальдом мне не бывать никогда и никогда не хотелось им стать, – отвечал Шелк, приняв в руки почти невесомый каркас и окинув взглядом его плавные контуры. – Вот это… эта конструкция и позволяет летунам летать?

– И конструкция, и материал, из которого она собрана, – кивнув, подтвердил Лемур. – Долгопят как раз сейчас занят его анализом. Вечером фэалицы, вторгшись на виллу Крови… как видишь, я знаю все и об этом. Неужели ты, вторгшись туда, не задумался, чего ради город Журавля поручил ему слежку за Кровью?

– В то время я еще не понял, что он шпион, – объяснил Шелк.

Уложив остов крыла на место, он осторожно ощупал шишку, оставленную кулаком Потто над ухом. К слабости во всем теле прибавилось легкое головокружение.

– Дабы держать хозяев Журавля в курсе успехов Крови с орлицей, – сообщил ему Лемур. – Возможности, открываемые полетом, я оценил больше чем двадцать пять лет назад. К примеру, понял вот что: умея летать наподобие летунов, наши штурмовики вмиг обнаружат любые перемещения войск противника, а отборные их отряды можно забрасывать во вражеский тыл, нарушая коммуникации, и так далее и так далее. И, едва добившись свободы действий, начал поддерживать всевозможных экспериментаторов, чьи труды казались многообещающими. Увы, устройства, способного поднять хоть ребенка – а тем более, штурмовика, – не смог создать ни один.

– А отчего не солдата? – полюбопытствовал Шелк, вспомнив капрала Молота.

– Тяжелые они слишком, – хмыкнув, ответил Журавль. – Вот он, Лемур, весит вчетверо больше нас с тобой, вместе взятых.

– О-о, – повернувшись к доктору, воскликнул Лемур, – вижу, в сих материях ты разбираешься!

Журавль сухо кивнул.

– Летуны, вообще говоря, малость поменьше большинства штурмовиков. Даже я, пусть и невелик, о чем все вокруг напоминают мне что ни день, заметно крупнее среднего летуна.

– Можно подумать, ты видел летунов вблизи.

– В подзорную трубу, – уточнил Журавль. – Хочешь возразить, что их сравнивать было не с чем?

– Ну, дабы сделать тебе одолжение, допустим, да.

– Сравнения мне не требовалось. У маленьких людей пропорции тела не те, что у здоровяков, о чем я, маленький и хилый медик, прекрасно осведомлен. К примеру, голова маленького человека гораздо крупнее по отношению к плечам.

Шелк в нетерпении переступил с ноги на ногу.

– Если кто-либо может вот-вот умереть…

– Этим кем-либо вполне можешь стать ты, Твое Высокомудрие, – заметил Лемур, опустив на плечо Шелка увесистую ладонь. – Исключительно в порядке гипотезы: допустим, я замышляю оторвать тебе голову, как только ты принесешь этому несчастному Прощение Паса. В этаком случае сокращение дискуссии существенно сократит твою жизнь.

– Как гражданину, мне полагается публичный суд и адвокат. А как авгур, я…

Пальцы Лемура сжали плечо сильнее.

– Жаль, жаль, что сам ты, Твое Высокомудрие, не адвокат. Будучи таковым, ты знал бы о существовании еще одной, неписаной статьи закона, гласящей: насущные нужды Вирона превыше всего. В то время как мы с тобою беседуем, клика лживых, недовольных радикалов пытается свергнуть законную власть, Аюнтамьенто, заменив оный правлением одного крайне неопытного, но весьма хитроумного, проницательного, признаю сие прямо, авгура, мутящего умы горожан, сотрясая воздух множеством суеверного вздора, врак насчет просветления и – якобы! – особой благосклонности к нему со стороны богов. Плечо как? Не больно?

– Признаться, да. Да, больно. Очень.

– А ведь запросто может стать еще больнее. Разговоры с богиней в непотребном доме – правда? Отвечай «нет», иначе сломаю кости.

– С богиней в том же смысле, в каком ниспославший мне просветление бог есть бог? Доктор Журавль утверждает, что таких созданий не существует вовсе. Прав ли он или нет, по-моему, подобных богов вряд ли более одного. Этот – единственный в своем роде.

Лемур сжал пальцы еще сильнее, так, что Шелк, если б мог, рухнул бы на колени.

– Ну что ж, пожалуй, Твоему Высокомудрию не помешает послушать, как мне пришло в голову добыть летуна для исследований при помощи хищной птицы. Как я при виде ястреба, бьющего крохаля в сумерках, понял: вот оно, то, что нам нужно. Как в совершеннейшей тайне от всех прочесывал Вирон, разыскивая подходящего исполнителя, как отыскал его…

Шелк застонал.

– И так далее и так далее, – вмешался в разговор доктор Журавль. – Отпусти его, и я расскажу, как мы об этом узнали.

– Оставь его!

Вырвавшаяся из полумрака Мамелхва со всех ног бросилась к Шелку.

– Пусти его, клятый робот! ТВАРЬ!

Наготу ее прикрывала лишь испятнанная кровью тряпка, повязанная вокруг пояса. Полные груди и округлые бедра Мамелхвы мелко подрагивали, голое тело приобрело оттенок старинной слоновой кости.

Лемур, отпустив плечо Шелка, небрежно хлестнул Мамелхву по лицу. Лобную кость, блеснувшую белизной под рассеченной его длинными ногтями кожей, тут же залило хлынувшей из ран кровью.

Поспешно присев возле нее на корточки, Журавль щелкнул замком коричневого докторского саквояжа.

– Прекрасно, доктор, прекрасно, – хмыкнул Лемур. – Разумеется, подлатать ее нужно… только не здесь.

Вскинув Мамелхву на плечо, советник твердым шагом направился прочь.

– Пошли!

Журавль, на удивление ловко для человека немалых лет взобравшись по лесенке к люку, отворенному перед ними Лемуром, ухватился за один из маховиков.

– А как же она? – возразил Шелк.

Для пробы шевельнув рукой, он решил, что кости, пожалуй, целы.

– Пока мы сами в плену, ей ничем не помочь.

– Тут человек умирает, и эта дамочка истекает кровью, будто свинья на бойне… а вам, стало быть, все равно? – громогласно, с издевкой осведомился из глубины трюма Лемур.

– Мне – нет, – откликнулся Шелк и захромал на голос.

За носом катера, на застланном одеялом стальном полу, лежал навзничь летун. Смуглое от загара лицо его искажала гримаса боли. Позади летуна тянулся вдаль еще один люк, гораздо больше того, которым они спустились вниз. Окинув взглядом крышку, Шелк в изумлении замер: пожалуй, в этот люк без труда вошел бы стоявший поблизости катер. У дальней переборки отсека возвышался приборный щиток.

– Вернись к нам, доктор! – оглушительно, живо напомнив Шелку покойного талоса, загремел Лемур, небрежно укладывая Мамелхву возле летуна. – Вернись, люка тебе все равно не открыть! Видишь ли, Твое Высокомудрие, – добавил он, повернувшись к Шелку, – маховики я затянул натуго. Я ведь не только намного тяжелее вас с доктором, вместе взятых, но и гораздо сильнее.

Не слушая его, Шелк опустился на колени рядом с головой летуна.

– Властью мне данной ныне прощаю и разрешаю тебя, сын мой, от всех грехов. Вспомни же слова Паса, рекшего…

– Довольно, – вмешался Лемур, вновь стиснув его плечо. – Полагаю, вначале нам нужен доктор. Не явится, придется тебе привести его.

– Я здесь, – объявил Журавль.

– Вот наш летун, – кивнув на лежащего, сказал Лемур. – Зовут его Иларом. Кое-что он нам, видишь ли, рассказал, хотя ничего ценного, даже названия собственного города, не сообщил. Вынужден согласиться, он вряд ли выше тебя и, вполне может статься, чуточку легче… и при этом летал. Летал, да еще как.

Журавль не ответил ни слова. Поразмыслив, он извлек из саквояжа ножницы и принялся срезать с летуна летный костюм. Тем временем Шелк, оторвав от риз полосу ткани, дважды обвязал ею лоб Мамелхвы и стянул повязку узлом.

Лемур с одобрением закивал.

– Уверен, патера, до возможности поблагодарить тебя за помощь она доживет. Илар, надеюсь, тоже… доктор Журавль, ты меня слушаешь?

Журавль, не поднимая взгляда, кивнул.

– Сейчас я переверну тебя, – предупредил он летуна. – Вытяни руки вперед, параллельно телу. Помогать мне не пробуй. Я все сделаю сам.

– Видите ли, – непринужденно продолжил Лемур, – Илар упал прямо сюда, в озеро. Что оказалось нам весьма, весьма на руку. Мы тут же выслали на поверхность шлюпку и подобрали его вместе с крыльями, не прибегая к помощи городской стражи… а также, должен добавить, и к помощи Крови. Изрядно разочаровав обе стороны, – самодовольно хмыкнув, добавил он. – Случилось это вчера, рано поутру. В то время я случайно оказался на берегу, и посему его спасением командовал Лори. Сумел бы я управиться лучше? Кто знает, кто знает… Разумеется, Лори – далеко не Лемур, но то же самое можно сказать о каждом. Как бы там ни было, сам летун, и большая часть крыльев, и эта вот сбруя, и все остальное, позволяющее ему летать, теперь в наших руках, но одной жизненно важной вещи из озера выловить не удалось. Он называл эту вещь двигательным блоком, а сокращенно – ДБ. Верно, Илар?

Журавль поднял голову, взглянул на Лемура, но тут же снова склонился над пациентом.

– Именно так, доктор. Конечно, без данного устройства наши штурмовики все же в некотором роде смогут летать, но лишь планируя, будто оседлавшие ветер чайки, не двигая крыльями. Стартовав с высокой скалы либо с башни при благоприятствующем ветре достаточной силы, такой штурмовик преодолеет изрядное расстояние, однако взлететь с ровного поля сумеет лишь в самых экстраординарных условиях. И ни при каких мыслимых обстоятельствах не сможет лететь встречь ветру, даже самому слабому. Не утомляю ли я тебя техническими подробностями, патера? По-моему, доктор Журавль понимает меня прекрасно.

– Думаю, и я тоже, – ответил Шелк.

– Поначалу устранение сей недостачи казалось всего-навсего делом времени. У Илара, в чем он признался сам, двигательный блок имелся. Предположительно, его сорвало ударом об воду. В таком случае устройство можно выловить, чем мы и занимались весь тот день… либо узнать, как сделать такое же, от Илара, но, увы, раскрыть секрет конструкции он, к величайшему моему сожалению, отказывается наотрез.

– На этой лодке наверняка имеется что-то вроде инфирмерии с условиями куда лучше, чем здесь, – заметил Журавль.

– Конечно, а как же, – заверил его Лемур. – Говоря откровенно, некоторое время мы его там и держали, но он не пожелал отплатить добром за добро и потому был возвращен сюда. Он в сознании?

– Ты что, не слышал, как я разговаривал с ним минуту назад? Ясное дело, в сознании.

– Великолепно. Илар, послушай меня. С тобой говорю я – я, советник Лемур. Возможно, более я не заговорю с тобой никогда, а то, что я собираюсь сказать, для тебя много важнее всего, что ты слышал в прошлом или услышишь когда-либо в будущем. Ты слышишь меня? Скажи что-нибудь либо хоть шевельни головой.

Лежавший ничком летун, прижав ухо к полу, взирал в сторону длинной стальной крышки люка посреди палубы.

– Слышу, – негромко, со странным акцентом отвечал он.

Лемур, улыбнувшись, кивнул.

– Ты ведь уже убедился, что я – человек слова, не так ли? Прекрасно. Ручаюсь словом: все, что ты сейчас услышишь, – чистая правда. Обманывать тебя снова я не собираюсь и к долготерпению больше не склонен. Вот люди, о которых тебе рассказывали мы с Потто. Доктор – шпион, как и ты, в чем чистосердечно признался. Не наш шпион, можешь быть в этом уверен. По собственным словам, якобы из Палюстрии. А вот этот авгур – вождь клики бунтовщиков, пытающейся захватить власть в нашем городе. Если доктор Журавль скажет, что жизни твоей не спасти, ты выиграл наш спор. В таком случае я позволю авгуру даровать тебе Прощение Паса, и на том делу конец. Но если доктор Журавль скажет, что тебя можно спасти, ты, продолжая упорствовать, откажешься от жизни сам, понимаешь? Тратить собственное время и время Потто на старания выжать из тебя необходимые сведения я больше не намерен. Работа над новым снаряжением для поиска на дне твоего двигательного блока уже начата. В скором времени мы отыщем его, и смерть твоя будет напрасной. Ну а не отыщем – у нас остается орлица. Теперь она дело знает, и, дабы добыть образчик двигательного блока, нам нужно всего-навсего спустить ее на первого же летуна, что появится в небе над городом.

Умолкнув, Лемур ткнул пальцем в сторону Журавля.

– Никаких угроз, доктор. Никаких посулов. Доверие не ввергнет тебя в убытки, а ложь не принесет выгод. Выживет он или нет?

– Не знаю, – невозмутимо ответил Журавль. – У него сломана пара ребер, но к прободению легкого это не привело, иначе он, скорее всего, не дожил бы до сих пор. Серьезно повреждены по крайней мере четыре грудных позвонка. Пострадал и спинной мозг, но до разрыва дело, видимо, не дошло, хотя с уверенностью судить сложно. Надлежащий уход, первоклассный хирург – и тогда шансы у него, на мой взгляд, неплохи.

Лемур скептически хмыкнул:

– Шансы? На полное выздоровление?

– Это вряд ли. Хорошо, если сам ходить сможет.

– Итак… – Лемур понизил голос до шепота. – Итак, что скажешь? Два-три часа, и ты на берегу. Эти черные баллоны у вас у всех за спиной… как они действуют?

В трюме воцарилась мертвая тишина. Склонившись над Мамелхвой, Шелк отметил, как подрагивают ее веки, и ободряюще сжал ее руку. Журавль, пожав плечами, захлопнул саквояж. Щелчок замка показался Шелку не менее резким, бесповоротным, чем выстрел Чистика в «Петухе».

– Ну что ж, на согласие я и не рассчитывал, – как ни в чем не бывало подытожил Лемур. – Потому и велел отчаливать. Приступай, патера. Начинай свои пустословия, если угодно. Мне все равно. Умрет он едва ли не прежде, чем ты закончишь.

– Что ты задумал? – насторожился Журавль.

– Отправить его за борт, – ответил Лемур, шагнув к приборному щитку. – Возможно, дальнейшее заинтересует тебя, доктор, как человека науки. Этот отсек, как я уже объяснял, находится у самого дна нашей лодки. И, как ты сам обнаружил несколько минут назад, попробовав открыть люк, наглухо заперт. На данный момент мы в… – Сделав паузу, он бросил взгляд на одну из мерных шкал. – В семидесяти кубитах от поверхности озера. На такой глубине давление окружающей нас воды достигает примерно трех атмосфер. Тебе уже объясняли, каким образом мы погружаемся и всплываем?

– Нет, – сознался Журавль. – До сих пор пребываю в неведении.

С этими словами он покосился на Шелка, будто бы проверяя, любопытно ли и ему, однако Шелк, нараспев читавший молитву, мерно помахивая над головой изувеченного летуна четками, даже не поднял взгляда.

– При помощи сжатого воздуха. Если нужно уйти в глубину, открываем одну из балластных цистерн. Цистерна заполняется озерной водой, вследствие чего мы теряем плавучесть и погружаемся. Ну а для того, чтобы всплыть, пускаем в эту цистерну сжатый воздух, дабы вытеснить воду. Цистерна становится подобием поплавка, плавучесть у нас повышается, и… понимаешь? Просто, однако действенно. Сейчас я открою этот клапан, впущу в наш отсек побольше воздуха…

Поворот вентиля, и в трюме раздалось громкое шипение.

– Впусти я воздух быстрее, вам бы не поздоровилось, посему вентиль лишь чуточку приоткрыт. Если ушам больно, сглотните.

Слушавший Лемура разве что краешком уха, Шелк, на долю секунды прервав молитву, сглотнул. В тот же миг искалеченный летун оживился, поднял полуопущенные веки, раскрыл глаза во всю ширину, из последних сил повернулся лицом к Шелку и зашептал:

– Солнце… солнце… скажи своим людям!..

Ответить вслух до завершения ритуала уставом не дозволялось, однако Шелк кивнул и взмахнул четками, осеняя летуна символом вычитания.

– Прими мое благословение.

Девятикратно склонив голову, как того требовал обряд, Шелк начертал четками в воздухе символ сложения.

– Когда давление воздуха здесь достигнет трех атмосфер – а ждать этого недолго, мы сможем открыть проем в днище лодки, не затопив отсека, – хмыкнув, пояснил Лемур. – Ослабляю соединение…

Журавль раскрыл было рот, собравшись возразить, но тут же прикусил язык.

– Мы теряем контроль, – шепнул летун Шелку и смежил веки.

Дабы дать летуну понять, что прекрасно все слышал, Шелк коснулся свободной рукой его виска.

– Молю и тебя простить нас, живых, – продолжал он, вновь начертав в воздухе знак сложения. – И я, и многие другие нередко поступали с тобой не по совести, сын мой, причинив тебе бессчетное множество зол и обид. Не держи их в сердце, начни жизнь, следующую за жизнью, в невинности и чистоте, простив все тебе причиненное.

Четки еще раз начертали над головой летуна знак вычитания.

Мамелхва, вновь отыскав ощупью руку Шелка, крепко стиснула его пальцы.

– Он… мне все это снится?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Я же властью мне данной навеки прощаю тебя во имя всех бессмертных богов. Прощаю и разрешаю тебя от грехов во имя Всевеликого Паса, во имя Божественной Эхидны, во имя Сциллы-Испепелительницы, во имя Предивной Мольпы, и Сумрачного Тартара, и Высочайшего Иеракса, и Премудрой Фельксиопы, и Беспощадной Фэа, и Могучей Сфинги, а такоже во имя всех меньших богов. И Иносущий, – понизив голос, добавил Шелк, – также прощает тебя, сын мой, ибо я говорю и от его имени.

– Он умирает?

Шелк прижал палец к губам.

– Лемур намерен предать его смерти, – на удивление мягким тоном ответил за Шелка Журавль, – причем выбор сделал он сам… и я бы на его месте поступил точно так же.

– И я, – прошептала Мамелхва, коснувшись полоски черной саржи, пущенной Шелком на перевязку ее лба. – Нам говорили, что мы отправляемся в чудесный, сказочный мир покоя и изобилия, мир вечного полдня… но мы понимали: нам лгут. Умерев, я отправлюсь домой. Домой, к матери с братьями… к Чикито на шестке во внутреннем дворике…

Журавль снова извлек из саквояжа ножницы и начал срезать повязку, но тут Лемур рывком распахнул люк в полу.

Казалось (избавиться от сего впечатления Шелку, как он ни силился, не удалось), в трюм вошел сам Иносущий. Там, где еще миг назад поблескивала вороненая сталь крышки, возник прямоугольник колышущегося, искрящегося, дышащего покойной свежестью, слепяще-прозрачного света. Сияние Длинного Солнца, пронизывая чистые воды озера Лимна даже на глубине семидесяти кубитов, преломляясь, рассеиваясь в их толще, хлынуло во внезапно распахнутый Лемуром люк, залило трюм божественной небесной лазурью. Секунды две-три Шелку даже не верилось, что неземное вещество, открывшееся его взору, – простая вода. Перегнувшись через летуна, он оперся правой ладонью с до сих пор зажатыми в ней четками о комингс и погрузил в воду пальцы.

– Без небольшой утечки воздуха не обошлось, – заметил Журавль. – Почувствовал?

Шелк, не сводя глаз с прозрачной, словно хрусталь, воды, отрицательно покачал головой. Из-за края люка, в десяти, если не более, кубитах от стальных пластин пола, выскользнул косяк стремительных серебристых рыбок, в мгновение ока скрывшихся за другим, противоположным краем.

– Посторонись, патера, – велел Лемур и подхватил летуна.

– Эй, осторожней! – заорал Журавль. – Не хватай его так!

– Опасаешься, как бы я не изувечил его еще сильнее, доктор? Ничего, это уже не страшно.

Улыбнувшись, Лемур без малейшей натуги поднял летуна над головой.

– Ну как, Илар? Что скажешь? Последний шанс.

– Спасибо… этим троим. Спасибо… и прочных крыльев, – прохрипел летун.

Лемур с маху швырнул его вниз. Искристая вода, заполнявшая проем люка, брызнула Шелку в лицо, на миг ослепила, залив глаза, а к тому времени, как он проморгался, летун почти скрылся из виду. Прежде чем он навеки исчез в глубине, Шелку мельком удалось разглядеть лишь искаженное мукой лицо да рвущиеся из широко разинутого рта пузыри, хрупкие, словно тонкие стеклянные сферы.

Секунда, и Лемур, с оглушительным лязгом захлопнув люк, туго-натуго затянул маховики запоров.

– Когда я открою люк, которым мы спустились сюда, атмосферное давление в трюме сравняется с давлением в прочих частях корабля. Рты держите открытыми, не то барабанные перепонки могут полопаться.

На сей раз он повел Шелка с Журавлем к другому трапу. Поднявшись в просторный, куда шире прежнего коридор, все трое миновали советника Галаго с советником Потто, целиком поглощенных оживленной беседой, и наконец подошли к двери, охраняемой парой солдат.

– Здесь и находится то самое, что ты искал, доктор, – сообщил он Журавлю, – хотя знать об этом, скорее всего, не мог. Смотри же: эта каюта служит обителью нашим истинным, биологическим естествам. Мое – вон там.

С этими словами Лемур указал на кольцо сверкающих металлом машин, и Журавль со всех ног поспешил к ним, а поддерживавший Мамелхву Шелк без спешки захромал следом.

Биотело советника Лемура покоилось на безукоризненно белой лежанке, укрытое до подбородка простыней столь же безукоризненной белизны. Глаза его были закрыты, щеки ввалились, грудь медленно, ровно вздымалась и опадала в такт еле слышным, чуть хрипловатым вдохам. Из-под черного полимерного обруча с хитросплетением разноцветных проводов, венцом охватывавшего его лоб, выбивалась невесомая прядь белых седин; от дюжины машин под простыню тянулись змееподобные трубки – прозрачные, соломенно-желтые, малиново-алые.

– Вероломным био сюда ходу нет, – пояснил Лемур. – Ухаживают за нами лишь беззаветно преданные нам хемы. Они же обслуживают и машины, поддерживающие в нас жизнь. Они любят нас, а мы любим их. Им обещано бессмертие, и обещание будет сдержано: неиссякаемые запасы сменных частей в их полном распоряжении… ну а они платят за это бесконечным поддержанием жизни наших бренных биологических тел.

Журавль склонился над одной из машин.

– Да, системы жизнеобеспечения впечатляющие. Мне бы такую!

– С тех пор как у меня отказали почки и печень, их функции выполняют вот эти устройства. Имеется здесь и вспомогательное сердце, способное в случае надобности полностью заменить настоящее… ну и, само собой, машина для искусственной подачи кислорода.

Журавль, прищелкнув языком, покачал головой.

– В кои-то веки не мерзну, – вполголоса заметила Мамелхва.

– Воздух здесь подвергается полной переработке каждые семьдесят секунд. Фильтруется, облучается для избавления от бактерий и вирусов; относительная влажность – тридцать пять процентов, отклонения температуры – в пределах четверти градуса от нормальной для биотела.

– Никогда не подумал бы, что смогу пожалеть тебя, – со вздохом, не сводя глаз с неподвижного тела советника, пробормотал Шелк, – однако сейчас жалею.

– О том, кто лежит здесь, я вспоминаю лишь изредка. Я – вот, – отвечал Лемур, ударив себя в грудь.

Знакомый звук сродни звону молота о наковальню живо напомнил Шелку жуткую непроглядную тьму.

– Бодр, энергичен, безукоризненно вижу и слышу. Не хватает только хорошего пищеварения и, временами… – Тут Лемур сделал многозначительную паузу. – И, временами, терпения.

Журавль склонился над неподвижным телом и, прежде чем Лемур успел ему помешать, приподнял большим пальцем сморщенное серое веко биологического тела советника.

– Этот человек мертв.

– Что за вздор?!

Лемур двинулся к Журавлю, однако Шелк, подхлестнутый неким неосознанным импульсом, заступил ему путь, и советник – возможно, повинуясь усвоенному с малолетства почтению к ризам авгура – замер на месте как вкопанный.

– Вздор? Гляди.

Сунув в пустую глазницу большой и указательный пальцы, Журавль извлек изнутри щепоть некой субстанции наподобие земли пополам со смолой, сунул ее Лемуру под нос, а после стряхнул на девственно-чистую простыню, точно комок мерзкой грязи из сточной канавы, и вытер пальцы о тонкую подушку, оставив на белой наволочке пару зловонных бурых мазков.

Негромкий звук, изданный Лемуром, оказался непохожим ни на один из тех, какие Шелку доводилось слышать (хотя горя он, невзирая на молодость лет, успел повидать предостаточно). В протяжный судорожный вздох вплелся стон наподобие воя небольшого сверла, вращаемого все быстрей и быстрей, визга стали, наткнувшейся на гвоздь, однако, повинуясь усилиям направляющего ее безумца, наращивающей, наращивающей нажим и скорость, пока сверло не задымится, не рассыплется в прах, погубленное собственной безграничной, необузданной силой.

Не один час спустя Шелк еще вспомнит этот звук, а вместе с ним вспомнит и заводную вселенную о множестве шестерен, явленную ему Иносущим в минувшую фэалицу, посреди дворика для игры в мяч, ибо узнает в нем предсмертный стон сей вселенной… или, скорее, предсмертный стон неотъемлемой ее части, или, скорее (так уж покажется ему в полудреме), всей ее, гибнущей, но не для всех – для кого-либо одного.

Не прерывая стона, коему предстояло запечатлеться в памяти Шелка до самой ночи, Лемур медленно, неловко опустился на корточки. Руки его жалко, словно бы сами собою, зашевелились в воздухе, не хватая, не впиваясь ногтями в нечто незримое, не проделывая ничего осмысленного, но дергаясь, извиваясь подобно рукам мертвого летуна в студеных глубинах озера, быть может, до сих пор ожидавшим того самого окоченения, что следует за смертью и продолжается полдня (либо целый день, либо день с половиной, в зависимости от множества обстоятельств, что неизменно порождает немало споров). Съеживаясь в комок, Лемур ни на миг не отвел взгляда от иссохшего тела советника на белоснежной лежанке, и наконец, когда он коснулся коленом зеленого кафельного пола (казалось, ниже ему уже не присесть), руки Лемура бессильно обмякли, повисли, упали к ступням.

В тот же миг серебристый азот, найденный Шелком в ящике туалетного столика Гиацинт на исходе того самого дня, когда Иносущий открыл Шелку суть вселенной, в коей он существует, выскользнув из расшитого рукава Лемура, откатился в сторону. Журавль, не теряя времени, прыгнул к нему, задел на лету одну из медицинских машин, окружавших ложе умершего советника, да так, что она с грохотом рухнула набок, не по возрасту (какая там седина в бороде!) ловко, проворно подхватил оброненный Лемуром азот, и…

Едва луч ужасающего оружия вырвался из рукояти, Лемур взорвался, окутавшись облаком пламени. Шелк с Мамелхвой, отпрянув назад, прикрыли локтями лица.

Журавль, стремительно обогнув их, метнулся вперед и к тому времени, как Шелк успел протереть глаза, выскочил в коридор.

Мамелхва пронзительно завизжала.

Шелк ухватил ее за руку и поволок за собой. Конечно, прежде всего следовало бы положить конец ее воплям, однако он сознавал, что сие, по всей вероятности, окажется невыполнимым, а сейчас им обоим нельзя терять зря ни секунды.

Стоило Шелку распахнуть дверь, караульные открыли стрельбу, но не успел он отпрянуть в комнату, как солдаты бегом, втрое быстрее легконогого мальчишки наподобие Бивня (и, самое меньшее, вдесятеро быстрее Шелка, обремененного сломанной ногой вкупе с визжащей Мамелхвой), устремились в глубину широкого коридора. Однако, прежде чем оба успели одолеть коридор хотя бы до половины, со стороны трапа сверкнуло пламя. Вспышке сопутствовал двойной взрыв – негромкий, но все же отдавшийся жуткой болью в изрядно ноющих, заложенных после взрыва Лемура ушах.

– Нам нужно добраться туда, пока он не закрыл люк, – сказал Шелк Мамелхве.

Увы, бежать Мамелхва все же не пожелала. Тогда Шелк (впоследствии немало удивившись себе самому) подхватил ее на руки, перебросил через плечо, словно скатанный в трубку матрас или мешок муки, и, спотыкаясь, прихрамывая, побежал с нею вперед. На бегу он больно врезался плечом в переборку, а после едва не свалился с трапа вниз головой.

– Постой! Подожди! – кричал кто-то поблизости.

Только остановившись у люка, Шелк понял, что кричит он сам.

Люк оказался закрыт. Сбросив с плеча Мамелхву, Шелк принялся в спешке крутить маховики запоров. Поворот, еще поворот… и крышка подалась, подпрыгнула кверху под натиском воздуха, с ревом ударившего навстречу из трюма.

– Доктор!

– Помоги! На шлюпке уйдем! – крикнул в ответ Журавль.

В коридоре загрохотали выстрелы полудюжины пулевых ружей. Едва Шелк с Мамелхвой, одолев короткий трап, спустились к шлюпочной палубе, одна из пуль, словно кувалда, ударила в крышку захлопнутого Шелком люка.

Наскоро затянув запоры, Шелк подошел к Журавлю. Крохотный доктор пыхтел, тужился, не в силах поднять прямоугольную крышку шлюпочного порта. Втроем им удалось откинуть тяжелую створку, давление воздуха распахнуло другой, гораздо меньший люк в потолке, и внутрь, придя им на помощь, неудержимо хлынула студеная озерная вода. Накрытый потоком воды с головой, Шелк рванулся наверх, сплюнул, закашлялся, судорожно вдохнул.

В уши ударил мощный рев воздушного клапана. Приток воды ослаб, затем на пару секунд, показавшихся Шелку по меньшей мере целой минутой, прекратился вовсе. К свисту сжатого воздуха прибавился громкий плеск, будто кто-то (может, Журавль, а может, Мамелхва – этого Шелк понять не сумел) отчаянно забился, забарахтался в воде неподалеку.

Заполнившая отсек почти доверху, вода повернула вспять; поначалу медленно, затем все быстрее, быстрее, увлекая с собой и Шелка, устремилась обратно, в озеро Лимна. Беспомощный, словно кукла, подхваченная головокружительным, искристым лазурным водоворотом, Шелк сам не заметил, как оказался за бортом. Казалось, легкие вот-вот лопнут, разорвутся на части. Но вот водоворот унялся, и Шелк разглядел в глубине, совсем близко, человеческий силуэт: руки-ноги широко, совсем как у него, расставлены в стороны, волосы колышутся, парят вокруг головы, точно водоросли…

И тут в синеве показалась расплывчатая, громадная – много больше любой из стен обители – морда, испещренная черными, красными, золотистыми пятнами. Секунда – и темная человеческая фигура исчезла в сомкнувшейся пасти, а чудовище пронеслось под Шелком, словно пневмоглиссер, мчащийся по покатому высокогорному лугу, под парящим над землей семечком чертополоха, и Шелка вновь завертели, закружили буйные токи возмущенной воды.