– Что ты такое сказал, сын мой? – переспросил Шелк, опускаясь на колено, дабы его лицо оказалось вровень с лицом малыша.

– Мамка говорит: благословения попроси.

Казалось, внимание мальчишки разделено между Шелком и Оревом поровну.

– А отчего же оно тебе требуется?

Малыш не ответил ни слова.

– Не из желания ли, чтобы бессмертные боги взглянули на тебя с благосклонностью, сын мой? Разве тебе ничего не рассказывали на сей счет в палестре? Уверен, рассказывали, как же иначе?

Малыш неохотно кивнул. Тогда Шелк, осенив голову мальчугана знаком сложения, прочел кратчайшую из общеупотребительных формул благословения, завершив ее так:

– Именем старшей из чад их, Сциллы, Покровительницы Нашего Священного Града, Вирона, и именем Иносущего, старейшего среди всех богов!

– А ты вправду патера Шелк?

Никто из полудюжины человек, дожидавшихся голомероса – фургона до Лимны для всех желающих, по дольке карточки за проезд – даже не оглянулся, однако Шелк весьма, весьма явственно почувствовал охватившее всех вокруг оцепенение. Озерная улица, место отнюдь не из тихих, сделалась тихой, как никогда прежде.

– Да, так и есть, – с гордостью объявила Синель.

Один из ждавших фургона шагнул к Шелку и, склонив голову, опустился перед ним на колени. Прежде чем Шелк успел осенить его знаком сложения, рядом с первым преклонили колени еще двое.

Спасло Шелка только прибытие голомероса – длинной, пестро раскрашенной, накрытой колышущимся, изрядно ветхим от старости пологом из узорчатого холста повозки, запряженной парой усталых лошадей.

– По дольке с каждого! – загремел кучер, свесившись с козел. – За дольку до самой Лимны, в тени, с ветерком! Ни мены, ни кредита: нет денег – пешком ходите!

– У меня деньги есть, – заверила Шелка Синель.

– У меня тоже, – в самом непреклонном тоне, на какой был способен, отозвался Шелк и шикнул на полдюжины пассажиров, принявшихся настаивать на том, что патера Шелк должен ехать бесплатно.

– Если кто насчет птицы жаловаться начнет, придется тебе сойти, – заявил кучер, пряча в карман полученные от Шелка дольки, и вздрогнул от неожиданности, слегка испуганный хоровыми протестами.

– Не нравится мне все это, – признался Шелк Синели, как только оба отыскали себе местечко на одной из длинных, обращенных лицом наружу скамей. – И то, что люди мелом на стенах пишут, тоже, надо заметить, не нравится.

Кучер щелкнул бичом, и фургон, качнувшись, тронулся в путь.

– «Шелка в кальды»? Ты об этом, Шелк? А что, мысль хорошая.

– Верно, – вздохнул Шелк, вынимая из кармана четки. – То есть – нет, нет, неверно. Неверно и в отношении меня, и в отношении должности кальда. Во-первых, я не политик, и ни один из стимулов, какой ты сумеешь назвать, не побудит меня сделаться таковым. Ну а что касается кальдства, сей институт стал не более чем расхожим суеверием, историческим курьезом чистой воды. Да, моя мать знала последнего кальда, однако он умер вскоре после моего рождения.

– А я его помню… кажется?

– Если я хоть вполовину верно понял тебя, о Пригожая Киприда, – с тоской, не глядя на собеседницу, заговорил Шелк, – помнить его ты не можешь никак: Синель ведь четырьмя годами младше меня.

– Выходит, я… выходит, на ум мне пришел кто-то другой. Тебе не тревожно? Шелк… Шелк? Путешествовать с такой, как я?.. Всем этим людям известно, кто ты.

– Надеюсь, да, о Великая Богиня, а еще надеюсь, что они совершенно во мне разочарованы, видя, как я, не бесчестя священного призвания, спасаю собственную жизнь.

Повозка подпрыгнула на ухабе так, что Шелк рухнул на женщину, сидевшую справа, и та немедля рассыпалась в извинениях. В свой черед попросив у нее прощения, Шелк начал молитву пустотелого креста:

– О Пас Всевеликий, творец и создатель круговорота, верховный владыка, хранитель Златой Стези…

Златая Стезя… стезя от края до края неба, духовный эквивалент солнца… Путь, к коему поднимаются жертвы, дабы, следуя им, попадать в Майнфрейм, к восточному полюсу, туда, где берут начало и Стезя, и солнце. Тем же славным путем следуют и умершие, не отягощенные злом, а согласно Хресмологическому Писанию, духи некоторых святых теодидактов порой покидали лепную глину осязаемых тел, дабы, примкнув к толпам мычащего, блеющего скота вперемежку с кающимися усопшими, на время отправиться в Майнфрейм, посоветоваться с богом, удостоившим их просветления…

А ведь он, Шелк, теперь тоже теодидакт, удостоившийся просветления от Иносущего!

К этому времени он успел покончить не только с пустотелым крестом, но и с четырьмя (сосчитал на ощупь) бусинами. Продолжая бормотать предписанные молитвы и добавляя к каждой имя Иносущего, он велел себе, покинув тело и оживленную улицу, слиться с нескончаемым потоком путников, спешащих Златой Стезей.

Казалось, на миг ему сие удалось, хотя увидел он перед собою вовсе не золотую стезю солнца, но студеную черную бездну за гранью круговорота, испятнанную мерцающими там и сям искорками.

– Кстати, о надписях на стенах, Шелк… Шелк? Взгляни-ка. Открой глаза.

Так Шелк и сделал. Послушно открыв глаза, он тут же увидел на стене дома плакат, скверно, однако броско отпечатанный красным и черным, настолько свежий, что еще никто не успел разорвать его либо нацарапать поверх написанного что-нибудь непристойное (то есть, скорее всего, вывешенный в этом квартале менее часа назад).

КРЕПКИХ И СИЛЬНЫХ МОЛОДЫХ ЛЮДЕЙ

С НЕТЕРПЕНИЕМ ЖДУТ

В НОВОЙ СВОДНОЙ БРИГАДЕ РЕЗЕРВА!

ХОЧЕШЬ СТАТЬ СТРАЖНИКОМ?

СЛУЖБА В БРИГАДЕ РЕЗЕРВА – ЭТО:

• УЧЕНИЯ ДВАЖДЫ В НЕДЕЛЮ!

• ЖАЛОВАНЬЕ!

• МУНДИР!

• ПЕРВООЧЕРЕДНОЙ ПЕРЕВОД В РЕГУЛЯРНЫЕ ЧАСТИ!

• ОБРАЩАТЬСЯ В ШТАБ-КВАРТИРУ ТРЕТЬЕЙ БРИГАДЫ ГОРОДСКОЙ СТРАЖИ, К КОМАНДУЮЩЕМУ, ПОЛКОВНИКУ ООЗИКУ

– А тебе не кажется, что змей его вымотал чересчур?

Этот вопрос Кровь задавал уже не впервые, и Мускусу здорово надоело отвечать «нет».

– Я же говорил: Аквила – орлица, – на сей раз ответил он.

Громадная птица в клобучке, восседавшая на его запястье, захлопала крыльями – возможно, услышав свое имя, а может, узнав голос Мускуса, а может, в силу обычного совпадения, однако Мускус дождался, пока она не успокоится, и лишь после этого завершил мысль:

– Орлы не вырастают такими крупными. Слушай ты, Мольпы ради, хоть иногда, что тебе говорят.

– Ну ладно, ладно. Кстати, может, птица помельче и взлететь бы сумела выше?

– Аквила справится. Чем они больше, тем выше летают. Ты хоть раз в жизни видел воробья, поднявшегося выше твоей лысины? – проворчал Мускус. На краснолицего толстяка, к которому обращался, он даже не взглянул: смотрел он лишь на орлицу да в небо. – Я по-прежнему думаю, что к делу надо лягв подключить.

– Чтоб лягвы вернулись с добычей и через неделю сами то же проделали?

– Летают они высоко. Считай, под самым солнцем. Сбитый, он где угодно может упасть.

– У нас три пневмоглиссера, по три человека в каждом. И еще пятеро на миниболидах.

Свободной рукой Мускус поднял к глазам бинокль. Конечно, он понимал, что в небе никого нет, однако снова обвел пристальным взглядом безоблачные просторы над головой.

– На солнце эту штуковину не направляй. Ослепнешь еще, чего доброго.

Об этом Кровь тоже говорил далеко не впервые.

– Упасть он может в любом уголке круговорота. В любом. Ты сам слышал, где рухнул змей, а он ведь, лохмать его, летал на привязи. Подумай уже головой, Мольпы ради. Привык по дорогам ездить, вот тебе и кажется, что ему падать больше некуда, кроме как рядом с дорогой.

По меркам Мускуса эта речь могла считаться необычайно пространной.

– Вот поохотился б ты пару раз с моими соколами, сразу бы понял, что как. Круговорот – это, лохмать его, сплошь бездорожье. Двадцать, тридцать, пятьдесят стадиев – и ни единой дороги, лохмать ее…

– Вот и славно, – подытожил Кровь. – Я-то боюсь, как бы какой из крестьян не увидел да лягвам не напищал.

С этим он умолк, ожидая, что скажет Мускус, но, не дождавшись ответа, добавил:

– И к самому солнцу подняться они на самом деле не могут. Солнце – оно куда жарче любого огня. Сгорели бы насмерть.

– А может, они вообще не горят, – возразил Мускус, опуская бинокль. – Может, они даже вовсе не люди.

– Люди, люди. Такие же точно, как мы.

– Тогда у них, может, и иглострелы есть.

– Нет, нету, – заверил его Кровь. – Не потащат они наверх того, что могут на себя не навьючивать.

– Ай, молодец, лохмать твою. Все знаешь. Даже об этом, лохмать твою, их расспросить не забыл.

Стоило Мускусу вновь поднести бинокль к глазам, Аквила, едва слышно звякнув бубенчиками, слегка сдвинула в сторону огромный коготь.

– Есть! Вон он! – воскликнул Кровь, хотя никакой надобности в том не имелось. – Пустишь ее?

– Не знаю даже, – сознался Мускус. – Далековато, зар-раза…

Кровь тоже направил на летуна бинокль.

– Приближается… к нам идет!

– Знаю. Потому и гляжу за ним.

– Высоко забрался.

– Видали и выше…

Как ни старался Мускус выдерживать утомленный, язвительный тон, усвоенный с детства, выходило не очень: внезапный, как лихорадка, долгожданный, словно весна, азарт охоты накрыл его с головой.

– Я же рассказывал про их огромную пушку. Ну, соорудили, и что? Палили по ним месяц кряду, но снаряды-то летят не по прямой, вот и не добивают.

Мускус уронил бинокль на грудь. Теперь, на фоне серебристого зеркала, озера Лимны, вздымающегося в небо по ту сторону от города, летун был виден яснее ясного.

– Подожди. Подпусти поближе, – взволнованно посоветовал Кровь.

– Будем время тянуть, он к тому времени, как Аквила туда доберется, намного дальше успеет уйти.

– А что, если…

– Отойди. Бросится на тебя, тебе конец.

Ухватившись свободной рукой за султанчик из алых перьев, Мускус сорвал с головы орлицы клобучок.

– Лети, орля!

На сей раз дело обошлось без колебаний. Расправив громадные крылья, орлица взвилась ввысь со свистом, достойным смерча, на миг испугавшим даже Мускуса. Напрягая все силы, могучая птица достигла крыши, и пару секунд спустя, подхваченная токами воздуха, обернулась гагатово-черным геральдическим орлом на фоне слепящей лазури озаренного солнцем простора небес.

– Может, она кроликом налопалась досыта?

– Этим крольчонышем? – рассмеявшись, возразил Мускус. – Это ж был самый маленький из всех, что у нас имеются. Только сил ей прибавит.

Тут он во второй раз со времени их знакомства взял Кровь за руку.

– Думаешь, она его видит? – как можно спокойнее, охваченный дикой радостью, но делая вид, будто ничего особенного не произошло, полюбопытствовал Кровь.

– Еще как, лохмать его, видит. Она все видит, но если прямо к нему направится, спугнуть может. Сейчас подымется выше и сверху, со стороны солнца, зайдет, – объяснил Мускус и, сам того не сознавая, поднялся на цыпочки, чтоб оказаться хоть на три пальца, но ближе к своей любимице. – Сшибет, как гуся. Как жирного гуся, вот увидишь. Они свое дело знают с рождения. Гляди.

Бледное, миловидное лицо его исказила улыбка, дьявольские глаза заблестели подобно черному льду.

– Гляди, гляди, олух старый, лохмать твою…

Заметив орлицу далеко внизу, на севере, Илар прибавил скорости. Безусловно, фронт, отмеченный линией титанических облаков, представлял немалый интерес, возможно, многое значил, но пролегал в двух сотнях лиг от него, если не более, и вполне мог не достичь этих иссохших, раскаленных земель вовсе. Индекс… здесь – сто пятнадцать, по большей части протяженности солнца – сто девять, а с сезонной поправкой…

«Здесь – сто восемнадцать», – мысленно сверившись с календарем, подсчитал он.

Об орлице он уже позабыл.

Невысокий по любым меркам, тонкий, словно подкосины его же собственных крыльев, зрением он обладал зорче среднего, а среди большинства знакомых считался типичным интровертом, причем довольно-таки бесчувственным. Разговаривал он нечасто, а если и подавал голос, то заводил разговор исключительно о воздушных массах и господствующих ветрах, об ориентирах дневных и ориентирах ночных, об именованных областях солнца, не признаваемых (а если и признаваемых, то неохотно) в научных кругах, и, разумеется, о крыльях, о летных костюмах, о пилотажно-навигационных приборах и двигательных блоках… впрочем, таковы разговоры абсолютно всех летунов. Весьма близкому к идеалу как физически, так и умственно, ему позволили взять трех жен. Правда, вторая оставила Илара, прожив с ним менее года, зато первая родила ему трех гибких, ловких, легких костьми дочерей, а третья – пять, жизнерадостных, подвижных, словно сверчки, и среди них его любимицу, младшую, крохотную, со смешинкой в глазах, Дрёлинь.

– Так и вижу у нее за спиною крылья, – порой говорил Илар ее матери, и ее мать, пусть ничего подобного не видящая, охотно с ним соглашалась.

Летал он вот уже восемнадцать лет.

Увеличение скорости стоило ему высоты. Прибавив тягу, Илар устремился вверх, однако температура воздуха мало-помалу падала, отчего дневной воздушный поток над огромным озером также стремился книзу. Когда он достигнет далекого грозового фронта, ему потребуется вся высота, какую удастся набрать, до последнего кубита…

Орлицы он не замечал, пока та не устремилась на него сверху, почти отвесно пикируя вниз. Чудовищная тяга исполинских крыльев несла птицу к далекой земле куда быстрее любого падающего камня, однако в последнюю долю секунды она сложила крылья, извернулась в воздухе и ударила Илара когтями.

Казалось, Илар угодил под кулаки великана в латных перчатках. Скорее всего, двойной удар ненадолго оглушил его. Разумеется, бешеное вращение земли и неба перед глазами ничуть его не дезориентировало: что левое крыло цело и невредимо, а вот правое – нет и ДБ не реагирует на управление, Илар понял сразу. Еще он подозревал, что у него сломано с полдюжины ребер и, возможно, спинной хребет, но все это не стоило внимания. С непревзойденным мастерством (то-то сотоварищи поразевали бы рты, стань они тому свидетелями) Илар превратил очередной кувырок в управляемое пике, избавился от ДБ с навигационным оборудованием и, прежде чем рухнуть в воду, успел сбавить скорость снижения до половины от изначальной.

– Ты видел?! Вот это всплеск! – Поднявшись со скамьи голомероса, Синель приложила ко лбу ладонь, защищая глаза от слепящих солнечных бликов, отраженных озерной гладью. – Похоже, в озере обитает какая-то рыба чудовищной величины. Просто громадная. Помнится, я… не бывала здесь с самого детства… да, кажется, так и есть. Кажется, не бывала.

Кивнув, Шелк высунулся из-под полога и взглянул на солнце. Нисколько не заслоняемое пеленой туч, движущихся с востока на запад, золотое сияние, перечеркнувшее небо, являло собою (о чем ему снова пришлось напомнить себе самому) зримый символ Златой Стези, стези моральной чистоты и надлежащей веры, стези, ведущей Человека к богам… Не сбился ли с нее Шелк? Желания принести в жертву Журавля он в себе вовсе не чувствовал, хотя сие предложила сама богиня.

Нет, не того, разумеется, не того ждут боги от помазанного авгура!

– Р-рыбьи головы? – напомнил Орев, потянув Шелка за волосы.

– Да, да. Будут тебе рыбьи головы. Торжественно обещаю, – заверил Шелк птицу.

Ночью ему предстоит помочь Чистику с ограблением комиссара, указанного Синелью. Комиссары богаты и деспотичны, жиреют на бедняцкой крови и поте, и этот, вне всяких сомнений, отнюдь не разорится, пожертвовав несколькими драгоценными безделушками да столовым серебром ради благого дела… однако разбой грешен, неправеден в самой своей основе, пусть даже творится во славу великого бога!

Да, нынче мольпица… мольпица, однако, пряча четки в карман, Шелк забормотал последнюю молитву Сфинге. Кто, как не Сфинга, сумеет его понять? Сфинга ведь полульвица, а львам поневоле приходится губить ни в чем не повинных тварей, иначе им не прокормиться – такова уж непреклонная воля Паса, даровавшего надлежащую пищу всякой твари, за исключением Человека. Завершив молитву, Шелк слегка, еле заметно склонил голову перед свирепым и в то же время исполненным доброты ликом на рукояти одолженной Кровью трости.

– А в эти места мы, патера, обычно бегали жеруху рвать, – сообщила Синель. – Вон туда, дальше по берегу. Из дому выходили до ростени – и вперед. Даже не знаю, сколько раз мне озером при первых лучах солнца довелось любоваться. Если его не видно, так и знай: идти еще далеко… С собой мы набирали бумаги – любой бумаги, какую найдем, смачивали ее как следует, заворачивали нарванную жеруху и скорей в город – продать, пока не завяла. Успеет пожухнуть, только ее целый день и ешь. До сих пор жеруху в рот взять не могу… но покупаю часто. У девчушек на рынке. У таких же девчушек, какой сама была.

– Доброе дело, – заметил Шелк, хотя все его мысли уже были заняты планами на ближайшее будущее.

– Только ее теперь не слишком-то много: большая часть лучших ручьев с жерухой пересохла. Ладно, я ее все равно не ем. Бывает, козам скармливаю, понимаешь? А бывает, просто выбрасываю. И все гадаю, сколькие из тех дам, что покупали ее у меня, проделывали то же самое.

– А я с ней сандвичи делаю, – включилась в беседу женщина, сидевшая рядом с Шелком. – Жеруха, овечий сыр, ржаной хлеб. Только, конечно же, сначала мою ее как следует.

Шелк с улыбкой кивнул.

– На обед в жару идут замечательно.

– У тебя здесь, в Лимне, друзья? – спросила Синель из-за плеча Шелка.

– Родня, – ответила женщина. – Мать мужа сюда переехала. Думает, чистый озерный воздух ей на пользу пойдет. Ну а если родня нам еще и друзья, это ж чудесно, правда?

– И еще как, еще как! А мы друга в Лимне едем искать. Доктор Журавль, не слыхала ли о таком? Ростом мал, довольно смугл, лет пятидесяти, бородка седая клинышком…

– Нет, я с таким не знакома, – поджав губы, ответила женщина, – но если он доктор и живет в Лимне, свекровь его знает наверняка. Спрошу ее.

– Он только что купил здесь домик. Решил оставить практику и уйти на покой, понимаешь? Мой муж помогает ему с переездом, а патера пообещал благословить его новый дом… только я никак не припомню, где это.

– Можно справиться в Хузгадо, на Прибрежной улице, – посоветовал сидящий слева от Синели. – Ему ведь требовалось переписать купчую с продавца на себя.

– А разве здесь тоже есть Хузгадо? – удивилась Синель. – Я думала, Хузгадо только в городе.

– Есть, небольшой, – заверил ее сосед. – Там разбирают кое-какие местные дела да держат под замком горстку мелких преступников. Кто с долгими сроками, тех отправляют в Вирон: своей Аламбреры у нас нет. А еще там занимаются налоговыми списками и купчими.

К этому времени голомерос с пассажирами уже неспешно катил узкой, кривой, вымощенной булыжником улочкой, окаймленной по обе стороны покосившимися бревенчатыми домами с высокими островерхими крышами, то в два, то в три этажа, в большинстве своем не крашенными, да так давно, что дерево посерело от времени. Шелк с Синелью, а также человек, посоветовавший обратиться в Хузгадо, и женщина, готовящая сандвичи с жерухой, сидели на длинной скамье лицом к суше, однако Шелк, оглядываясь за спину, время от времени мог разглядеть меж домов отблески грязной прибрежной воды и одномачтовые рыбацкие лодки с высокой кормой.

– Я не бывал здесь с тех пор, как сам мелюзгой числился, – сообщил он Синели. – Ну и странно же теперь вспоминать, как рыбачил в этих местах пятнадцать лет тому назад… А крылокамень здесь, я смотрю, не в ходу? И даже глинобитного кирпича нигде не видать.

– Рубить деревья по берегам и гнать плотами в Лимну гораздо проще, – объяснил сидящий слева от Синели.

– Понятно. Об этом я как-то не подумал… хотя, разумеется, должен был.

– Большинству подобные мысли не пришли бы в голову вообще.

С этими словами сосед Синели открыл порткарт и извлек изнутри картонный прямоугольник визитной карточки.

– Позволь вручить, патера. Зовут меня Лисом. Я – правовед, адвокат, держу приемную здесь, на Прибрежной. Известен тебе порядок на случай, если попадешь под арест?

Шелк в изумлении вытаращил глаза:

– Под арест?! Оборони нас Мольпа! Надеюсь, до этого не дойдет.

– Я тоже, – заговорил Лис, понизив голос настолько, что Шелк едва смог расслышать его сквозь уличный гомон и скрип осей фургона. – Думаю, все мы надеемся на то же самое. Однако порядок тебе известен?

Шелк отрицательно покачал головой:

– Сумеешь назвать имя и адрес хоть какого-нибудь адвоката, им придется послать за ним – таков закон. Однако, если имени с адресом не назовешь, защитника не получишь, пока родные не узнают, что произошло, и не подыщут кого-нибудь.

– Да-да, понимаю.

– И, главное…

Перегнувшись через ноги Синели, Лис стукнул по колену Шелка пальцем, дабы подчеркнуть важность мысли.

– И, главное, адвокат, держащий приемную в Вироне, здесь, в Лимне, не подойдет. Нужен кто-то из местных. А, как мне известно, они, зная, что некто может вскоре приехать сюда, дожидаются его специально, именно по сей причине, дабы произвести арест здесь. Так что спрячь карточку в карман, патера. На всякий случай. И, если что, покажи им. Лис, Прибрежная улица, прямо под боком, в Лимне, под вывеской с рыжим лисом.

Стоило ему завершить фразу, фургон со скрипом замедлил ход и остановился.

– Все на выход! – заблажил кучер. – Повозки обратно в Вирон – в четыре, в шесть и в восемь. Отправляются прямо отсюда же, да глядите, чтоб не опаздывать!

С этим он двинулся было в конюшню, однако Шелк на пороге ухватил его за рукав.

– Кучер, не будешь ли ты так любезен рассказать кое-что о Лимне? Я совершенно с ней не знаком.

Кучер в задумчивости ущипнул себя за нос.

– В смысле, как город устроен? Да проще простого, патера. Тут тебе не городище вроде Вирона. Главное дело, крепко запомни, где мы сейчас: отсюда тебе назад ехать. Здесь у нас улица Водяная, понимаешь? Можно сказать, самый центр города. Тут, собственно, стоящих внимания улиц всего-то три: Пристанская, Водяная и Прибрежная. Весь городок выстроен вокруг бухты. Загнут вот этак, вроде конской подковы, только не так круто. Понимаешь, о чем толкую? Внутри подковы – Пристанская, а на Пристанской – рынок. Снаружи – Прибрежная. Захочешь на лодке в озеро выйти, ступай, опять же, на Пристанскую: я тебе пару надежных людей могу подсказать. Захочешь поесть, загляни в «Зубатку» или в «На всех парусах». «Ржавый фонарь» тоже очень неплох, если мошна толста. Ночевать здесь останешься?

Шелк покачал головой:

– Нам бы хотелось, если получится, вернуться в Вирон до темноты.

– Значит, тебе к шестичасовому фургону нужно успеть, – посоветовал кучер и двинулся дальше.

– А отчего же ты не спросил, где тут живут советники? – напомнила Синель, как только кучер скрылся в конюшне.

– Если об этом неизвестно ни мне, ни тебе, ни Чистику, стало быть, людей с улицы спрашивать бесполезно, – пояснил Шелк. – Следовательно, Журавлю пришлось доискиваться до этого самому, и нам сегодня очень неплохо бы выяснить, кого он пытался расспрашивать. И, кстати, вряд ли Журавль ехал сюда в одном из общих фургонов, как мы. В сциллицу он для разъездов паланкин нанял.

Синель понимающе кивнула:

– Может, нам разделиться лучше, патера? Ты – по верхам, я – понизу.

– Не совсем понимаю, о чем ты.

– Ты пройдись по приличным заведениям, поговори с людьми почтенными, а я поспрашиваю в местных кабаках. Когда там… э-э… Чистик? Когда он собирался здесь с нами встретиться?

– В четыре часа пополудни, – напомнил Шелк.

– Значит, и мы с тобой встретимся здесь в четыре. Перекусим… вместе с Чистиком, да? И расскажем друг другу, кто что сумел разузнать.

– А ловко ты повела разговор с той женщиной в фургоне! – вспомнил Шелк. – Надеюсь, я справлюсь хоть вполовину так же успешно.

– Но ведь нам это не принесло никакого проку? Держись истины, патера… Шелк? Шелк. Или как можно ближе к истине. По-моему… м-м… обратное дается тебе куда хуже. Что ты собираешься говорить людям?

Шелк потер щеку:

– Я думал над этим в пути. Сдается мне, тут следует исходить из конкретных обстоятельств. К примеру, можно сказать, что нужный человек был свидетелем изгнания демона. Что обряд исполнял я и теперь, поскольку более не бывал в пострадавшем от демона доме, хотел бы узнать у него, не возвращался ли демон, не докучал ли хозяевам вновь.

– Чистая правда… все до последнего слова, – кивнув, подтвердила Синель. – Да, вижу, за тебя волноваться не нужно. Шелк?

Стояла она совсем близко, а в эту минуту, притиснутая к Шелку толпой прохожих, поневоле придвинулась еще ближе, коснулась сосками выдающихся грудей его рубашки.

– Ты ведь не любишь меня, патера. И не полюбил бы, даже если б не знал, что я принадлежу… Чистику? Чистику. А вот Ги любишь, верно? Признайся…

– Я… не должен, – вмиг опечалившись, отвечал Шелк. – Нам ведь запрещено… да и что в моем положении, в положении авгура, можно предложить кому-либо из женщин? Ни денег, ни собственного дома… Просто она, словно… понимаешь, есть ряд вещей, которые мне не выбросить из головы, как ни старайся. Одна из них – Гиацинт.

– Что ж, я ведь – тоже она.

Казалось, быстрое прикосновение губ Синели к губам обожгло, как огнем, а к тому времени, как Шелк опомнился, она уже затерялась среди носильщиков и лоточников, среди спешащих по делам приезжих и неторопливо, враскачку идущих своим путем рыбаков.

– Пр-рощай! До скор-рого, девочка! – каркнул Орев, махнув ей вслед здоровым крылом. – Удачи! Смотр-ри в оба!

Шелк перевел дух и огляделся. Здесь, у ближайшего к Вирону края, озеро Лимна взрастило собственный городок, вроде бы принадлежащий большому городу, но в то же время странным образом от него отделенный.

Вернее сказать (указательный и средний пальцы, будто по собственной воле, принялись не спеша вычерчивать круги на щеке), это озеро Лимна, отступая, утащило с собою частичку Вирона. Когда-то вдоль берега озера – подобно Пристанской улице, как ее здесь называют, – тянулась Орилья, а в свое время такой же мощеной прелюдией к пристаням, чередой подступавших к самой воде зданий со стороны суши, судя по названию, была Прибрежная. Затем, по мере того как озеро усыхало, на свет появилась Водяная – та самая улица, посреди коей стоял Шелк, но после, очевидно, два-три десятка лет тому назад, Водяная улица, подобно предшественницам, отступила прочь от воды.

Однако озеро все еще оставалось необозримым. Как же оно могло выглядеть, когда безлюдный город, возведенный на северной (по тем временам) оконечности Лимны, заняли первые поселенцы? Поразмыслив, Шелк пришел к заключению, что с тех пор озеро уменьшилось минимум вдвое. Настанет ли еще через три столетия, или около, время, когда Лимна исчезнет вовсе? Нет, надо думать, спустя триста лет она лишь уменьшится вдвое против нынешней величины… и все же с течением времени – пусть через шесть веков, пусть через тысячелетие – наверняка, вне всяких сомнений, исчезнет бесследно.

С этими мыслями Шелк неуверенно зашагал вперед, безуспешно гадая, что за «приличные заведения» имела в виду богиня… или, по крайней мере, в каких из подобных мест с наибольшей вероятностью можно узнать нечто нужное.

Увлекаемый мальчишескими воспоминаниями о прохладной воде и бескрайнем раздолье, он миновал переулок длиною всего-то в квартал и вышел на Пристанскую. Здесь с полудюжины рыбацких лодок струились на причал серебристые потоки гольцов, пузанков, щук и окуней, в любой харчевне подавали рыбу, свежайшую, словно в лучших виронских ресторациях, однако вдесятеро дешевле, а шикарные гостиницы с разноцветными ставнями щеголяли вывесками, наперебой зазывая к себе жаждущих поменять удобства Вирона на нежность зефиров даже в разгаре лета, не говоря уж о тех, кто способен наслаждаться плаванием, рыбалкой и прогулками под парусом в любое время года.

Здесь, как обнаружилось вскоре, тоже имелся свежий плакат, точно такой же, как тот, что Шелк с Синелью заметили, прежде чем фургон-голомерос покинул пределы города, предлагавший «крепким и сильным молодым людям» возможность сделаться стражниками-резервистами с перспективой дальнейшего зачисления в штат. Перечитывая его заново, Шелк поневоле вспомнил мрачные предостережения внутренностей жертвенной агницы. Конечно, пока о войне не заговаривал никто… никто, кроме богов…

«Вернее, – подумал Шелк, – только боги да этот плакат и предупреждают о войне – и то лишь тех, кто готов к ним прислушаться».

Предпоследнюю строку, жирно зачеркнутую черной тушью, заменяла фраза «в Хузгадо Лимны». Очевидно, формируемая резервная бригада собиралась разместить здесь, у озера, роту, а то и две, а может, даже целый батальон, если среди рыбаков наберется достаточно добровольцев.

Тут Шелку впервые пришло в голову, что Лимна послужит прекрасной опорной точкой либо промежуточным плацдармом для армии, движущейся на город, обеспечив укрытие от непогоды для множества, если не всех, вражеских сил, надежную страховку от сюрпризов с юга, а также неиссякаемый источник пищи, не говоря уж о питьевой воде для людей и скота. Неудивительно, что Журавля так заинтересовало присутствие здесь советников и приезд комиссара для совещания с ними!

– Р-рыбьи головы!

Спорхнув с плеча Шелка наземь, Орев с неожиданной быстротой пробежал три четвертых длины ближайшего из причалов и принялся увлеченно рыться в куче рыбьих голов.

– Да-да, – пробормотал Шелк себе под нос, – наконец-то. Рыбьи головы, а также рыбьи потроха.

Шагая вдоль причала, любуясь дюжинами покачивавшихся, приплясывавших на волнах суденышек, испятнавших синь чистых просторов озера белоснежными парусами, он задумался о трапезе Орева.

Вся эта рыба принадлежит Сцилле. Точно так же, как змеи принадлежат ее матери, Эхидне, а кошки всех разновидностей – младшей сестре, Сфинге. Да, Влагоносица Сцилла, покровительница Вирона, благосклонно позволила почитателям ловить рыбу, сколько потребуется, при условии соблюдения ряда вековых запретов и ограничений. Однако хозяйка всей этой рыбе – и даже отбросам, поглощаемым Оревом, – она, а озеро – ее чертог. Если в Вироне ревностно чтут Сциллу по сей день, хотя с тех пор, как она в последний раз являла свой божественный лик в Священном Окне, минуло два поколения, как же ее должны почитать здесь, в Лимне?

Подойдя к Ореву, он уселся на верхушку удобной сваи, размотал с поврежденной лодыжки практически чудотворную повязку доктора Журавля и хлестнул ею о рассохшиеся, щелястые доски настила.

А что, если б Журавль во исполнение какого-нибудь обета пожелал воздвигнуть на берегу озера святилище Сциллы? Уж коли ему по силам одарять избранных информаторов азотами, святилище для него пустяк. Правда, в строительстве Шелк разбирался слабо, однако был твердо уверен, что скромное, но приемлемое, соответствующее всем требованиям святилище на берегу озера вполне можно возвести этак за тысячу карточек, а то и меньше. А если так, Журавль очень даже мог попросить духовного наставника (сиречь, его) подобрать подходящее место!

Или еще того лучше: допустим, благодарный строитель – тот самый комиссар, названный Синелью. В способности комиссара выписать чек на полную стоимость даже весьма затейливого строения не усомнится никто. Разумеется, мантейона у него не получится, так как для мантейона необходимо Священное Окно, однако жертвоприношения в таком святилище вершить можно. На комиссарском-то попечении при нем может даже жить постоянный авгур – опять-таки наподобие Шелка.

Ну а Журавль мог бы отправиться туда же, куда и комиссар Синели, узнав, где находится нужное место.

– Хор-рошо! Хор-рошо!

Завершивший трапезу Орев, балансируя на растопыренной красной лапе, принялся чистить другой лапой клюв.

– Ризы мне не испачкай, – предупредил его Шелк, – иначе разгневаюсь, так и знай.

Обматывая лодыжку повязкой Журавля, он постарался мысленно представить себе этого комиссара. Двое советников вызвали его к озеру для совещания. Предположительно, конфиденциального. Предположительно, касающегося военных дел. В таком случае он (решил Шелк) почти наверняка приехал бы в Лимну на пневмоглиссере, но затем – опять же, почти наверняка – оставил бы глиссер с пилотом там, воспользовавшись иным, не столь бросающимся в глаза средством передвижения.

Дабы вернее сосредоточиться, Шелк, как зачастую в палестре, указал пальцем на Орева.

– Например, он вполне мог нанять осла, как поступили позавчерашним вечером мы с Чистиком.

К дальнему концу причала свернула небольшая лодка с седоволосым человеком у румпеля и парой мальчишек, в спешке спускавших единственный ее парус.

– Вот оно!

Ночная клушица смерила Шелка вопросительным взглядом.

– Он нанял бы лодку, Орев. Вероятно, с одним-двумя достойными доверия людьми, дабы править ею. Лодка куда быстроходнее и осла, и даже коня. И, кроме самого комиссара, может взять на борт секретаря либо доверенного писаря. И достичь любого места на берегах озера прямиком.

– Шелк… Хор-рошо? – Прекратив чистить клювом алые перья, украшавшие его грудь, Орев взглянул в глаза Шелка, склонил набок глянцевито-черную голову. – Пор-рядок?

– Нет. Тут я малость ошибся. Не стал бы он нанимать лодку. Во-первых, к чему лишний раз тратить деньги из собственного кармана, а во-вторых, откуда ему знать, можно ли верить правящим ею людям? Однако в распоряжении властей городка наверняка имеются собственные, казенные лодки – к примеру, затем, чтоб пресекать драки среди рыбаков, и тот, кто ими заведует, вылезет вон из кожи, спеша помочь комиссару. Так что полезай на борт, глупая птица! Идем в Хузгадо.

Обшарив карманы, Шелк отыскал визитную карточку, полученную от адвоката.

– Прибрежная улица… помнишь, Орев? Его приемная на той же улице, что и Хузгадо. Не сомневаюсь, сие весьма удобно, когда ему срочно требуется явиться в суд.

Услышав скрип ведущей в сарай с пневмоглиссерами двери, мастер-змеедел с некоторым удивлением поднял взгляд.

– Прошу прощения, – заговорил низкорослый, субтильный человечек с седой бородкой, остановившись в дверном проеме. – Я не знал, что ты здесь.

– В дорогу собираюсь. Инструмент укладываю, – в недоумении объяснил змеедел.

Что бы все это значило? Не заподозрил ли его Мускус в намерении что-либо украсть, не прислал ли этого человека проследить за сборами?

– Стало быть, пресловутый змей – твоя работа? Наслышан, наслышан. Все вокруг просто в восторге. Красота, говорят!

– Ну, красоты во всем этом, откровенно говоря, мало, – заметил змеедел, перетягивая бечевкой пук тонких реек, – но как заказчик сказал, так я и сделал. Один из самых больших, какие мне доводилось клеить. Чем они больше, тем выше поднимаются, а чтоб высоко подняться, должны уйму леера за собой тянуть, понимаешь?

– Доктор Журавль. Прошу прощения, что не назвался немедля, – представился бородатый и, дотянувшись до лампы, заправленной рыбьим жиром, легонько качнул ее из стороны в сторону. – Почти полна… С тобой уже расплатились?

– Да, Мускус выдал всю сумму сполна, – хлопнув по карману, подтвердил змеедел. – Не карточками, чеком в фиск. Полагаю, Кровь прислал тебя приглядеть за моим отбытием?

– Точно. Прямо перед тем, как все сорвались неведомо куда. По-моему, дома сейчас никого. Во всяком случае, Кровь с Мускусом куда-то умчались. С охраной и некоторыми из слуг.

Змеедел кивнул:

– Все глиссеры забрали. Здесь их стояло то ли два, то ли три. И все миниболиды тоже. Мне до отъезда с Кровью поговорить требуется? Мускус на этот счет ничего не сказал.

– Насколько я знаю, нет, – с улыбкой заверил его Журавль. – Главные ворота открыты, талос с треском уволен, так что можешь отправляться, когда пожелаешь. А хочешь – пожалуйста, оставайся, подожди их возвращения. Вернутся, возможно, Кровь отрядит пилота домой тебя отвезти. И куда их всех вдруг понесло? Мне никто ничего не объяснил.

Пошарив вокруг в поисках криволинейного струга, змеедел обнаружил любимый инструмент под лоскутом ткани.

– К озеру – так вроде бы кто-то из них обмолвился.

Журавль, закивав, вновь расплылся в улыбке.

– Тогда, боюсь, это надолго. Но если хочешь, жди здесь, не стесняйся.

Затворив за собою дверь, он со всех ног поспешил назад, к вилле. Когда, спрашивается, проверить, если не сейчас? Лучшей возможности не представится. Клеть для продуктов осталась открытой настежь, дверь к лестнице в подвалы не заперта…

Подвал оказался изрядно глубок и темен, а судя по сведениям, почерпнутым из приятельской болтовни с лакеями, под ним, еще глубже, имелся винный погреб. Возможно, тот самый «нижний подвал», вскользь упомянутый одной из горничных, но может, и нет. На полпути вниз Журавль остановился и поднял лампу.

Пустота. Ржавые, укрытые толстым слоем пыли механизмы, которых почти наверняка более не привести в действие никому, и…

Одолев оставшиеся ступени, Журавль рысцой устремился вперед. Что у нас тут? Грязный, неровный пол под ногами, банки пресервов – персиков в бренди, солений… Несомненно, все это куплено вместе с домом.

Приставлен ли к входу в туннели часовой? Нет, Журавль еще некоторое время назад решил, что караулами никто не озаботится. Однако дверь (если, конечно, это дверь) наверняка окажется на замке либо вовсе запертой на засов снизу и, может статься, замаскированной – устроенной в потайной комнате, или еще что-нибудь в том же роде.

Еще одна лестница за длинными рядами полок, а к лестнице – да, да! – тянется цепочка следов, довольно свежих следов, отчетливо различимых в пыли.

Новый лестничный пролет, на сей раз совсем короткий, привел Журавля к запертой двери. Полминуты прощупывания замка отмычкой, словно бы растянувшиеся минимум минут до пяти, и ручка подалась, повернулась книзу, отодвигая защелку.

Скрип петель пробудил к жизни светоч, в непрекращающемся движении заползший под самый свод невысокого потолка. Мутное зеленоватое мерцание осветило винные стеллажи по меньшей мере на пять сотен бутылок, штабеля ящиков бренди, агуардиенте, рома и кордиалов, а также бочонки – по всей вероятности, с крепким пивом. Сдвинув с мест около полудюжины последних, Журавль внимательно осмотрел пол под ними, затем весь пол целиком и, наконец, принялся простукивать стены.

Нет, ничего.

– Так-так, – пробормотал он вполголоса. – Так-так, сказал бедняк… и повернул в кабак.

Откупорив пузатую, явно уже кем-то продегустированную бутылку черного стекла, он подкрепил силы внушительным глотком бесцветной, обжегшей нёбо огнем араки, заткнул горлышко пробкой и в последний раз осмотрелся.

Ничего… ничего.

Беззвучно затворив за собой дверь в винный погреб, Журавль повернул ручку по часовой стрелке. Приглушенный скрип задвижки повлек за собою пренеприятнейшие воспоминания о собачонке, однажды замученной Мускусом на его глазах.

Поначалу он думал оставить дверь незапертой, дабы сберечь время: ведь, обнаружив непорядок, сомелье Крови либо кто-то другой почти наверняка спишет сие упущение на нерадивость прислуги. Увы, осторожность, не говоря уж об обширной подготовке, велела оставить все в точности как было.

Вздохнув, Журавль извлек из кармана отмычки и повернул в замке ту же, которой воспользовался, чтоб войти. Наградой ему послужил едва слышный щелчок…

– Вижу, в этом деле ты настоящий мастер?

Журавль, вздрогнув от неожиданности, обернулся назад. С верхней ступеньки короткой лесенки на него взирал некто – рослый, благообразный, седоволосый… а прочие подробности надежно скрывал густой полумрак подвала.

– Надеюсь, ты узнаешь меня?

Бросить отмычки под ноги, выхватить иглострел и нажать на спуск – все это, слившись в одно движение, заняло лишь малую долю секунды. В подвальной тесноте частое «щелк-щелк-щелк» выстрелов казалось необычайно, противоестественно громким.

– Таким манером урона мне не нанести, – сообщил Журавлю советник Лемур. – Ступай сюда, отдай оружие, и я препровожу тебя туда, куда ты так стремишься попасть.

– Этой весной к вам приезжал один комиссар, и вы крайне любезно предоставили ему некое небольшое парусное судно, – с понимающей улыбкой заговорил Шелк, остановившись напротив пухлой женщины средних лет за рабочим столом, загроможденным кипами всевозможных бумаг. – Нет, просить вас о предоставлении казенной лодки для себя я даже не помышляю. Я понимаю: до комиссара мне далеко.

– Минувшей весной, патера? Комиссар из Вирона? – озадаченно переспросила чиновница.

Едва удостоверившись, что позабыл комиссарово имя начисто, Шелк вспомнил его, словно по волшебству. Ну почему, почему он не попросил Синель описать этого комиссара подробнее?

– Комиссар Симулида, – уточнил он, склонившись к женщине за столом. – Чрезвычайно, чрезвычайно важный чиновник. Высокого роста… э-э…

Замявшись, Шелк изо всех сил постарался изобразить сдержанный, доверительный тон «прошен ами» Его Высокомудрия.

– Корпулентный такой… э-э… м-м… носит усы.

На лице чиновницы не отразилось ни проблеска понимания.

– Да, усы, – в отчаянии продолжал Шелк, – и ныне они ему, на мой взгляд, весьма к лицу, хотя, возможно…

– Комиссар Симулида, патера?

Шелк истово закивал.

– Он был у нас вовсе не так давно. Не по весне. Может, два месяца тому… никак не более трех. Помню, жара уже стояла ужасная и он ходил в такой широкополой соломенной шляпе… уверена, тебе, патера, такие известны.

– Прекрасно известны, – поощряюще кивнул Шелк. – У меня самого есть подобная.

– И трость при нем тоже была. Гораздо больше твоей. Только лодка ему не требовалась, в противном случае мы с радостью ее предоставили бы, а значит, приходил он зачем-то еще… – Задумавшись, чиновница прикусила кончик пера. – Да, зачем-то еще, только не помню, о чем он просил, так как помочь ему мы не смогли.

– Бедная девочка! – каркнул Орев, склонив голову набок.

– Да, в самом деле, если уж ничем не сумела помочь комиссару Симулиде, – согласился с ним Шелк.

– А вот и нет, – возразила чиновница, – я ему помогла. Точно помню, ушел он вполне довольным.

– Разумеется, на тебя он мне вовсе не жаловался, – заметил Шелк, изо всех сил стараясь принять вид авгура, запросто вхожего в общество комиссаров.

– Разве ты, патера, не знаешь, зачем он приезжал?

– Мне неизвестно, что ему требовалось от тебя, – пояснил Шелк, – поскольку я-то пребывал под впечатлением, будто он обращался к тебе за лодкой. Насколько я понимаю, с озера тут открывается множество чудесных видов, и посему мне пришло в голову, что комиссар Симулида – либо кто-то другой – совершил бы весьма благое деяние, воздвигнув в одном из красивейших мест святилище во славу нашей божественной покровительницы. Что-либо этакое – со вкусом, не слишком маленькое. К той же мысли вполне мог, насколько я его знаю, прийти и сам комиссар.

– А ты уверен, патера, что он не предлагал починить его или добавить пристройку? Или еще что-нибудь наподобие? Святилище во славу Сциллы у нас тут уже есть. Очень красивое. Некоторые весьма важные особы из города то и дело приезжают навестить его… ну, понимаешь, поразмыслить о делах в тишине и покое.

– Пристройка! – щелкнув пальцами, воскликнул Шелк. – К примеру, эдикула для занятий гидромантией… ну да, разумеется! Даже мне следовало сообразить…

– Р-резать… нет? – насторожился Орев.

– Если кого и резать, то, во всяком случае, не тебя, – заверил его Шелк. – Где же именно, дочь моя, находится это святилище?

– Где именно?.. – Внезапно лицо чиновницы озарилось улыбкой. – Ну и ну, теперь вспомнила! Как раз об этом комиссар Симулида и спрашивал. Карту… и вообще, как туда попасть. Карт, где святилище обозначено, у нас нет, на этот счет свои правила, но карта тут совсем ни к чему. Я комиссару так и сказала: следуй Паломничьим Путем, не ошибешься. К западу вокруг бухты, а после на юг, до высокого мыса. Подъем, скажу тебе, крутенек, но если держаться белых камней, идти от одного к другому, нипочем не заблудишься. Сейчас…

Чиновница извлекла из ящика стола карту.

– Здесь его нет, но место я покажу. Вот это, синее, – озеро, а этими черными линиями обозначена Лимна. Прибрежную улицу видишь? А святилище прямо тут, куда я показываю. А вот Паломничий Путь поднимается к скалам. Ты, патера, сам туда идти собираешься?

– При первой же возможности, – подтвердил Шелк.

В том, что Симулида совершил паломничество, он практически не сомневался – вопрос лишь, последовал ли за ним и Журавль?

– Безмерно, безмерно благодарен тебе, дочь моя. Ты крайне любезна. Так ты говоришь, святилище порой посещают для размышлений даже советники? Один мой знакомый, доктор Журавль – возможно, ты его знаешь… по-моему, он проводит здесь, у озера, уйму времени, и…

– О нет, патера, – ответила чиновница, покачивая головой, – думаю, для этого они чересчур стары.

– Тогда, возможно, доктор Журавль ввел меня в заблуждение. Я-то полагал, он почерпнул знания здесь, от тебя. Такой невысокий, с короткой седой бородкой?..

Чиновница отрицательно покачала головой.

– По-моему, патера, к нам он не заходил. Однако я думаю, советники в действительности здесь не бывают. Наверное, он имел в виду комиссаров. Их у нас перебывало с полдюжины, не считая судей и так далее, и порой они изъявляют желание отправиться к святилищу на лодке, только нам приходится объяснять, что водой туда не добраться. Святилище выстроено на высоком утесе, и с берега наверх нет даже тропки. Иначе как пешком, по Паломничьему Пути, к нему не попадешь. Даже доехать нельзя: там местами ступени в скале вырублены. Наверное, поэтому советники его и не навещают. Я лично советника не видела никогда в жизни.

«Я тоже», – подумал Шелк, покидая Хузгадо.

Интересно, а хоть кто-нибудь видел их воочию? Портреты советников Шелк, разумеется, видел не раз – кстати сказать, здесь, в Хузгадо, их групповой портрет имелся тоже, да и вообще подобные изображения попадались на глаза столь часто, что Шелк, пока специально над сим не задумался, сам того не сознавая, полагал, будто некогда ему случалось лицезреть советников лично. Увы, в этом он заблуждался и даже не смог припомнить, хвастал ли такой удачей хоть кто-нибудь из знакомых.

А вот Симулида встречался с ними – или, по крайней мере, рассказывал Синели, будто встречался. Вероятнее всего, не в святилище Сциллы, поскольку советники там не бывают. Скорее уж в одной из местных рестораций либо на лодке.

– Р-резать – нет? – переспросил Орев, требуя подтвердить недавние заверения.

– Категорически нет. Кстати, святилища – далеко не лучшие места для жертвоприношений, хотя нередко используются в качестве таковых. Особы, получившие надлежащее образование, вроде меня, как правило, склонны посещать святилища для размышлений либо непродолжительных чтений религиозного толка.

И при всем этом, по словам чиновницы из местного Хузгадо, святилище Сциллы у берега озера довольно часто посещают различные виронские политики… Странно, странно: да, показной набожности политиканы, как правило, не чуждаются, но Шелк не слыхал ни об одном, верующем искренне и глубоко. Недаром же Пролокутор, согласно свидетельствам всех до единого, за исключением Реморы, более не имеет почти никакого влияния на власти города!

Однако же то ли Синель, то ли Чистик – да, определенно Чистик, – зная Симулиду в лицо, назвал его «здоровенным бычарой» или как-то в этом роде. Имея в виду высокий рост и немалый вес. Тем не менее Симулида, по-видимому, совершил паломничество к местному святилищу Сциллы пешком, причем уже после начала небывалой жары. Вот это выглядело в высшей степени неправдоподобным – тем более что встретиться с советниками он там не мог.

Потирая на ходу щеку, Шелк рассеянно поглядывал в витрины лавок. Вполне возможно, похвальба комиссара Симулиды перед Синелью – не более чем пустое фанфаронство. В таком случае Синель не заслужила тех пяти карточек, а время, проведенное здесь Журавлем, потрачено зря…

Но зря или не зря Журавль тратил здесь время, след Симулиды он отыскал не в лимнинском Хузгадо, как сам Шелк. Может статься, Журавль даже не нашел комиссарского следа вовсе.

– Нет, Орев, что-то здесь крайне нечисто. Что-то не так. Крыса у нас за стенной панелью, если ты понимаешь, о чем я.

– Лодка… нет?

– Вот-вот. Ни лодки, ни доктора, ни советников. Ни денег, ни мантейона. И даже ни крупицы способностей, обладателем каковых отчего-то счел меня Иносущий.

Хотя бессмертные боги, как подсказывает здравый смысл и подтверждает Писание, не считают кого-либо кем-либо, а что-либо чем-либо. Вовсе нет. Боги не «считают», не «полагают», не «думают». Боги знают.

Сам не понимая зачем, Шелк шагал, шагал вдоль Прибрежной на запад и вскоре увидел, что улица перегорожена внушительным, выкрашенным в белое валуном с грубым резным изображением Сциллы о множестве рук на боку.

Свернув к середине улицы, чтоб рассмотреть изображение вблизи, Шелк обнаружил под ним рифмованную молитву. Вычертив в воздухе знак сложения, он воззвал к Сцилле с просьбой о помощи (не забыв упомянуть о необходимости мантейона для ее города и повиниться в том, что столь опрометчиво поспешил к озеру безо всяких причин полагать, будто добьется сим хоть чего-либо) и, прежде чем прочесть молитву, с легкой усмешкой отметил явное – пусть, несомненно, случайное – сходство высеченного в камне лица богини с лицом предупредительной чиновницы из местного Хузгадо.

По ее словам, члены Аюнтамьенто святилища не посещали ни разу, однако комиссары наведывались к нему частенько. Быть может, она сама с некоей регулярностью навещает его и, таким образом, видит, кто там бывает, а кто нет?

«Навряд ли. Почти наверняка нет», – решил Шелк и с удивлением заметил, что вокруг, наблюдая за ним, молящимся, склонив перед образом голову, собралось не менее полудюжины человек. Стоило ему отвернуться от камня, один из них – коренастый, примерно в его возрасте, извинившись, спросил, не собирается ли он совершить паломничество к святилищу.

– Я как раз сделал здесь остановку, дабы испросить наставлений богини, – объяснил Шелк. – Всего несколько минут назад, в разговоре с одной доброй женщиной, я сказал, что отправлюсь туда при первой же возможности. Опрометчивое, конечно же, обещание, поскольку судить, что означает «возможность», весьма затруднительно. Сегодня у меня здесь, в Лимне, дела, и, таким образом, возможности посетить святилище я, можно сказать, лишен, однако паломничество к святилищу с некоторой вероятностью может изрядно поспособствовать их завершению. Если так, я непременно отправлюсь туда сегодня же.

– Нет-нет, патера, даже не думай! – вмешалась в разговор девушка примерно того же возраста, что и заговоривший с Шелком молодой человек. – Не в такую же жару!

– Хор-рошая девочка! – пробормотал Орев.

– Моя жена, Кервель, – представил ее коренастый молодой человек. – Ну а меня зовут Коипу. Мы совершали паломничество туда дважды.

Шелк раскрыл было рот, однако Коипу остановил его взмахом руки.

– Вон в том заведении, – продолжал он, – подают холодные напитки. Если ты собираешься в дорогу к святилищу, прихвати с собою питья, сколько сумеешь. Чем больше, тем лучше. Мы тебя с удовольствием угостим. Только, согласившись принять угощение и послушав нас, ты, скорее всего, не пойдешь туда вовсе.

– Пить хочу!

Кервель рассмеялась.

– Цыц, Орев, – велел Шелк. – Я, кстати заметить, тоже.

В указанном заведении царила милосердная прохлада, а зал после яркого солнца показался Шелку, вошедшему внутрь, непроглядно темным.

– Здесь есть и пиво, и фруктовые соки – даже кокосовое молоко, не пробовал? – и родниковая вода, – сообщил ему Коипу. – Заказывай что угодно.

Подавальщик подошел к столику сразу же, едва все трое уселись.

– Моей жене – померанцевый сок, а мне – пиво. Не важно какое – главное, чтоб в лохани для охлаждения пролежало как можно дольше, – распорядился Коипу и повернулся к Шелку: – Ну а тебе, патера? Все, чего ни пожелаешь.

– А мне, пожалуйста, родниковой воды. Два бокала было бы в самый раз.

– Мы твой портрет на заборе видели, – сообщила ему Кервель. – Только что, не больше пяти минут назад. Авгур с птицей на плече, довольно мастерски изображенный углем и мелом. А над твоей головой художник написал: «Шелк здесь!» А вчера, в городе, нам надпись «Шелка в кальды!» на глаза попадалась.

Шелк, помрачнев, кивнул:

– Упомянутого тобою портрета с птицей я не видел, но, кажется, догадываюсь, кто его нарисовал. И если не ошибаюсь, надо бы перекинуться с ней парой слов.

Подавальщик водрузил на стол три запотевших бутылки – желтую, янтарно-коричневую и прозрачную, точно хрусталь, – и начертал на небольшой грифельной доске счет.

Коипу, ткнув пальцем в бок бурой бутылки, довольно улыбнулся:

– По сциллицам здесь вечно битком – что ни закажешь, все теплое. Эти, наверное, еще тогда остужать положили.

Шелк согласно кивнул:

– Под землей всегда холодно. Сдается мне, ночь, окружающая круговорот, – не иначе как зимняя.

Коипу, откупоривавший померанцевый сок для жены, замер, не сводя с него изумленного взгляда.

– Разве ты, сын мой, никогда не задумывался, что лежит за пределами круговорота?

– То есть… если копать и копать? По-моему, нет там ничего, кроме земли, как глубоко ни заройся.

Шелк покачал головой, откупоривая свою бутылку.

– Нет, сын мой, и об этом известно даже самым невежественным из рудокопов. Даже могильщик – я вчера разговаривал с несколькими и не могу отказать в остроте ума ни единому – скажет тебе, что толщина слоя почвы, которую пашут наши плуги, немногим превышает человеческий рост. Под нею находится глина и галечники, а еще ниже – скала либо крылокамень.

Собираясь с мыслями, Шелк налил холодной воды в бокал для Орева.

– Ну а за скальным массивом и слоем крылокамня, вовсе не столь толстым, как тебе может представляться, начинается пустота, в коей вращается наш круговорот. Вечная ночь, простирающаяся во все стороны, не зная предела.

Сделав паузу, он покопался в воспоминаниях, а между делом наполнил бокал для себя.

– Однако ночь сия повсюду усеяна россыпями разноцветных искр. Мне было объяснено, что они собой представляют, но в данный момент я не в силах этого вспомнить.

– А я думал, дело попросту в том, что жара вниз не проникает.

– Проникает, да еще как! – заверил Коипу Шелк. – Тепло достигает глубин, намного превышающих глубину подвалов этого заведения и колодцев моего мантейона, исправно снабжающих нас холодной водой, если как следует покачать помпу. Достигает каменной оболочки круговорота, пронизывает ее наружный слой и теряется там, в студеной ночи. Если б не солнце – первый и величайший дар Паса сему круговороту, – все мы замерзли бы насмерть.

Умолкнув, Шелк покосился на Орева, пьющего воду из поставленного перед ним бокала, а после надолго припал к своему.

– Благодарю вас. Ваше угощение весьма кстати.

– Конечно, о значимости солнца я ни с тобой, патера, ни с Пасом спорить не стану, – подала голос Кервель, – однако оно может быть и опасным. Если ты вправду хочешь взглянуть на святилище, от всего сердца советую: повремени с паломничеством до вечера. Пока жара хоть чуть-чуть не спадет. Коипу, помнишь, в последний раз?..

Ее муж согласно кивнул.

– Мы, патера, ходили туда прошлой осенью. Прогулка вышла на славу, вид от святилища открывается великолепный, и решили мы в этом году сходить к нему снова. Пока собирались, уже смоквы вызревать начали, но жара такой силы, как сейчас, еще не набрала.

– Смешно даже сравнивать, – вставила Кервель.

– Так вот, тронулись мы в путь, а день все жарче и жарче… Рассказывай лучше ты, милая.

– И он сошел с тропы, – продолжила рассказ Кервель. – С Паломничьего Пути, или как там его называют. Камня на два впереди нас виднелась еще одна пара, но он свернул вправо, ко дну такой небольшой… не знаю, как это называется. Небольшая каменистая долина меж двух холмов.

– Распадок? – подсказал Шелк.

– Да, верно. Ко дну того распадка. Я говорю: ты куда, вот же дорога! А он мне: идем, идем за мной, иначе вовсе никуда не дойдем. Ну что ж, я побежала за ним, догнала…

«Еще год, и родится у них дитя», – подумал Шелк, представив себе всех троих за ужином в уютном внутреннем дворике, беседующих, смеющихся, и, пусть Кервель не смогла бы сравниться с Гиацинт ни красотою, ни очарованием, вдруг позавидовал Коипу от всего сердца.

– А он раз – и кончился. Ну, распадок. Уперся в такой крутой склон, что наверх не взобраться, а он стоит и не знает, что делать. В конце концов я говорю: а ты куда, собственно? А он мне: к тетушке!

– Понятно.

Осушив бокал до дна, Шелк вылил в него остававшуюся в бутылке воду.

– Долго его пришлось назад, на тропу, выводить, а как только поднялись мы туда, вижу: идет человек навстречу, от святилища возвращается. Я завопила, на помощь его позвала, а он остановился, спросил, что стряслось, и помог Коипу в ближайшую тень увести. Там мы его уложили…

– И все, разумеется, из-за жары, – уточнил Шелк.

– Да! Именно!

Коипу согласно кивнул:

– У меня ум за разум зашел. В голове все перепуталось. Казалось, мы в городе, идем к моей тетушке в гости, и я все удивлялся: что с улицей произошло? Отчего она так изменилась?

– Словом, этот человек посидел с нами, пока Коипу не сделалось лучше. Объяснил, что это начальная стадия теплового удара, а в таком случае надобно поскорее убраться с солнца, лечь, поесть соленого и выпить холодной воды, если возможность имеется. Только мы-то ничего подобного с собой не захватили, а забрались уже так далеко, что к озеру ему не спуститься. А человек этот доктором оказался.

– О боги! – в изумлении подняв брови, выдохнул Шелк.

– Что с тобою, патера?

– И кое-кто в них еще не верит, – пробормотал Шелк, осушив бокал. – Даже я… даже я – а ведь кому, как не мне, понимать подобные вещи лучше других! – зачастую веду себя, словно во всем круговороте не найти иной мощи, кроме моих собственных жалких сил! Пожалуй, мне, приличия ради, следовало бы спросить, как звали этого доктора, однако в сем нет никакой надобности. Имя его мне известно.

– А я его просто забыл, – признался Коипу, – хотя он сидел там, разговаривал с нами, наверное, часа два.

– Еще бородку носил, а ростом был только самую чуточку выше меня, – добавила Кервель.

– Его зовут Журавлем, – сообщил Щелк и махнул рукой подавальщику.

– Да, верно, – закивала Кервель. – Он твой друг, патера?

– Не совсем. Скорее знакомый. Еще по бутылочке? Как вы? Я лично себе закажу.

Оба согласно кивнули.

– Плачу за все я, – сказал Шелк подавальщику. – И за первые три, и за новые.

– Пять долек, патера, если желаешь расплатиться сейчас же. Скажи, знаешь ли ты что-нибудь об этом патере Шелке из города?

– Разве что очень немногое, – отвечал Шелк. – Определенно, гораздо меньше, чем следовало бы.

– Говорят, к его Окну явилась богиня? А сам он вроде как чудотворец?

– Первое – правда, второе – нет, – проворчал Шелк и вновь повернулся к Коипу с Кервелью: – Стало быть, доктор Журавль вел с вами довольно долгий разговор? Не слишком ли я злоупотреблю нашим недолгим знакомством, если спрошу о чем?

– Это и есть патера Шелк, – пояснила Кервель подавальщику. – Ты что же, птицы его не видишь?

Шелк выложил на стол шесть долек.

– Ну, он интересовался, в добром ли здравии мои отец с матушкой, – заговорил Коипу, – и лоб мой постоянно щупал. И спрашивал, отчего бабушка умерла. Это я помню прекрасно.

– Вопросов задавал уйму, – добавила Кервель. – А мне велел его обмахивать. То есть Коипу обмахивать.

Орев, внимательно слушавший их разговоры, продемонстрировал, как это происходило, помахав в воздухе здоровым крылом, точно веером.

– Верно, птичка, в точности так, только я вместо веера шляпой воспользовалась.

– Да, кстати, надо бы приобрести, – пробормотал себе под нос Шелк. – Вернее, приобрести новую. По счастью, средства у меня есть.

– Ты о шляпе? – уточнил Коипу.

– Да. Даже тот комиссар, отправляясь в путь… впрочем, не важно. Знакомства с ним я не вожу и вовсе не хочу внушить вам обратное. Хватит с меня этих штук. Я лишь хочу сказать, что перед походом к святилищу должен купить где-нибудь широкополую соломенную шляпу. Помнится, неподалеку, в витрине одной из лавок, такие имелись.

Тут подавальщик принес им еще три запотевших бутылки и три чистых бокала.

– Ими в половине местных лавок торгуют, – заверил Шелка Коипу. – В лодке посреди озера без такой шляпы обгоришь страшно.

– Даже купаясь: ведь люди обычно, вместо того чтобы плавать, просто сидят на камнях, – со смехом добавила Кервель (на взгляд Шелка, смеялась она весьма привлекательно и явно об этом знала). – Приезжают сюда из Вирона ради прохладной озерной воды. Думают, будет приятно, но как только войдут в воду, тут же выскакивают. Почти все.

Шелк, улыбнувшись, кивнул:

– Надо бы, обязательно надо бы как-нибудь самому попробовать. Не припомните ли, о чем еще расспрашивал вас доктор Журавль?

– Спрашивал, кто построил святилище, – вспомнил Коипу. – Построил его советник Лемур лет двадцать пять тому назад. Там даже бронзовая дощечка есть, на которой об этом написано, но доктор Журавль ее, видимо, не заметил, когда был рядом.

– А после спросил, не родня ли ему Коипу, – прибавила Кервель. – Видимо, не знал, что за звери такие – коипу. Еще: знакомы ли мы с ним или с кем-нибудь из них, возрастом их интересовался… говорил, что почти все они сделались советниками больше сорока лет тому назад, наверняка совсем молодыми…

– Тут он напутал, по-моему, – сказал ей Коипу.

– Еще: знаем ли мы, как скверно обстоят дела в других городах, не считаем ли, что должны им помочь. Я ответила: первым делом надо бы убедиться, что там пищу делят по справедливости, а то вон сколько бед из-за тех, кто кукурузу скупает и ждет, пока цены не вырастут. По-моему, говорю, в Вироне и без того жуткая дороговизна – не хватало еще в Палюстрию рис отправлять!

Тут она вновь рассмеялась, а вместе с ней, пряча закупоренную бутылку родниковой воды в передний карман риз, рассмеялся и Шелк, однако мысли его уже мчались вперед, вдоль череды белых валунов, вдоль Паломничьего Пути, тянущегося от Лимны к святилищу Сциллы – святому месту на вершине прибрежных утесов, где побывали и доктор Журавль, и комиссар Симулида.

Когда он, почти часом позже, отправился в путь, солнце казалось живым врагом, огненным змеем от края до края неба – могучим, смертоносным, злокозненным. Над Паломничьим Путем дрожало знойное марево, а третий из белых камней – на него Шелк присел, дабы придать повязке Журавля новых сил, – оказался горячим, точно крышка казанка на плите.

Утирая рукавом взмокший лоб, Шелк принялся вспоминать, как обстояли дела с погодой два-три месяца тому назад, в то время, когда паломничество к святилищу совершал Симулида. Достигла ли жара того же накала, что и сейчас? Нет, определенно нет. Да, было жарко, да все вокруг без умолку жаловались на зной, но с сегодняшним пеклом тот зной не шел ни в какое сравнение.

– Пик. Апогей, – сообщил он Ореву. – Самое жаркое время дня. Возможно, куда разумнее было бы подождать до вечера, как советовала Кервель, но ближе к вечеру у нас назначена встреча и ужин с Чистиком. Одно утешение: если сможем – а мы ведь сможем – перетерпеть, выстоять против солнца, жарящего изо всех сил, далее дела наши пойдут все лучше и лучше. Мало того что назад возвращаться под горку, так еще и вокруг попрохладнее станет…

Орев нервно защелкал клювом, но не ответил ни слова.

– Помнишь, каким взглядом провожал нас Коипу, пока я хромал от столика к двери? – продолжал Шелк, в последний раз хлестнув повязкой о бок выкрашенного в белое валуна. – Я уж испугался, как бы он, узнав о моей сломанной лодыжке, не вздумал удержать меня в Лимне силой.

Поднявшись с камня, Шелк подумал, что возраст и вес Симулиды наверняка осложняли паломничество не менее, а то и сильнее, чем перелом ноги. Интересно, встретил ли он в пути других паломников? Если встретил, о чем говорил с ними?

Да, кстати: а что он сам, патера Шелк из мантейона на Солнечной улице, собирается рассказать встречным и о чем должен бы расспросить их?

Двинувшись дальше, он принялся измышлять более-менее правдивую историю, оправдывающую расспросы, не случалось ли новым знакомцам встречаться на Паломничьем Пути с Журавлем, а если да, что Журавль сказал им, и при всем этом позволяющую не раскрывать собственных целей.

Увы, случая ею воспользоваться ему не представилось. Помеченная белыми, прекрасно различимыми издали (как и заверяла Шелка чиновница из Хузгадо) вехами, крутая каменистая тропа оказалась совершенно безлюдной. Одиночество и жару искупала лишь череда видов на отливающую сталью синеву озера, все более и более великолепных… великолепных и вместе с тем устрашающих.

– Как по-твоему, – обратился Шелк к Ореву, – если б некий авгур совершал сие паломничество каждый день жизни, в любую погоду, не важно, здоров он или же хвор, явилась бы ему со временем – хотя бы в последний день бренного существования – Влагоносица Сцилла, поднявшись из озерных глубин? Я лично думаю, да, и если бы не возложенные на меня заботы о мантейоне, если бы не нуждающиеся в нем и во мне люди из нашего квартала, если бы не наказ Иносущего спасти его, непременно попробовал бы: очень уж соблазнительно. Пусть даже эксперимент не удастся: жизнь можно прожить гораздо, гораздо хуже.

Орев хрипло каркнул, забормотал что-то в ответ, озираясь по сторонам.

– В конце концов, кто, как не Сцилла, старшая среди детей Паса, выбирает среди нас авгуров? Каждый новый год прибывает к нам, словно флотилия лодок, груженных молодыми людьми и девицами… так, понимаешь ли, говорят в схоле.

Присев на корточки, сжавшись в скудной – не более пары квадратных кубитов – тени нависшего над тропой скального выступа, Шелк принялся обмахивать взмокшее от пота лицо широкополой шляпой, приобретенной в Лимне.

– Одни, влекомые к идеалу святости, проплывают совсем рядом со Сциллой, а та отбирает средь них число ни малое, ни великое – ровно стольких, сколько требуется в сем году. Другие, отпугиваемые идеалами авгуров, целомудрием и простотой, держатся от богини как можно дальше, насколько осмеливаются, и средь таких она тоже отбирает число ни малое, ни великое – ровно стольких, сколько их требуется в сем году. Посему живописцы и изображают Сциллу о множестве рук, длинных, словно бичи. Одной из них она, видишь ли, выхватила из общей массы меня… а может статься, даже тебя, Орев.

– Видеть – нет!

– Я тоже, – сознался Шелк. – Я тоже не видел богини. Не видел, однако ее влекущую руку почувствовал, да еще как. А знаешь, кажется, вся эта ходьба лодыжке только на пользу. Должно быть, она достигла той стадии, когда упражнения полезней, чем отдых. Кстати, вот и новая веха. Что скажешь? Не принести ли трость Крови в жертву Владычице Сцилле?

– Др-раться – нет?

– Нет, нет. Клянусь чем хочешь.

– Сбер-реги.

– Поскольку кто-то другой может найти ее и обратить против тебя? Не бойся. Я встану вон там и зашвырну ее как можно дальше.

Поднявшись, Шелк (с каждым шагом двигаясь все осторожнее и осторожнее) подошел к краю скалы, остановился на выступе, у самой кромки обрыва в добрых пять сотен кубитов высотой, над волнами, бьющимися о беспорядочные нагромождения каменных плит.

– Что скажешь, Орев? Принесем ее в дар? Устроим неканоническое жертвоприношение Влагоносице Сцилле? Кто, как не Сцилла, послала навстречу нам эту чудесную пару? Они охотно сообщили мне, где живут, а некоторые вопросы, заданные им доктором Журавлем, определенно наводят на размышления!

Тут он ненадолго умолк. Внезапный, словно ниспосланный богиней дар, порыв прохладного ветра, налетев с озера, захлопал полами риз, высушил пот, насквозь пропитавший рубашку.

– Видишь ли, Орев, Чистик с Синелью – и я тоже – говорили насчет выдачи его страже после того, как получим с него деньги. Меня от этого коробит с самого начала… и чем дальше, тем сильнее коробит. Настолько, что я временами готов подвести Иносущего, лишь бы не поступать так.

– Жур-равль… хор-роший!

– Именно.

Опустив трость, Шелк обнаружил, что упереться наконечником некуда, и сделал шаг назад.

– В этом-то вся и беда. Узнав, что один из моих знакомых отправился в чужой город, добывать для Вирона секретные сведения, я счел бы его смельчаком. Образцом патриота. Доктор Журавль – явно шпион некоего другого города – родного города, будь то Ур, Урбс, Тривигант, Седес или Палюстрия. Разве он не такой же смельчак? Разве не патриот?

– В дор-рогу… пор-ра?

– Да, пожалуй, ты прав. Нас ждут дела, – согласился Шелк, но даже не сдвинулся с места, замер как вкопанный, взирая на озеро. – Наверное, я мог бы сказать вот что: если Сцилла примет от меня жертву – иными словами, если брошенная трость упадет в воду, – пожалуй, Журавля можно бы отпустить с миром, как только мы обезопасим мой мантейон. Конечно, Вирон ему придется покинуть, однако страже мы ни его самого, ни собранные улики передавать не станем. Не накатим на него лягвам, как выразился бы Чистик.

Хмыкнув, Шелк стукнул концом трости о камень.

– Но нет, подобные вещи – чистой воды суеверие, недостойное сана авгура. Тут требуется уставное жертвоприношение, желательно в сциллицу, со строгим соблюдением всех канонов, перед Священным Окном.

– Р-резать – нет!

– Тебя резать никто и не собирается, сколько раз повторять? Барана либо еще какую-нибудь живность. Знаешь, Орев, на свете ведь вправду есть – или, по крайней мере, существовала – наука гидромантии, при помощи коей священнодействующий авгур читал волю Сциллы в линиях волн. Я ведь упомянул ее в разговоре с той дамой из Хузгадо чисто случайно – очевидно, вспомнив о ней, поскольку любовался озером, прежде чем войти, – но вовсе не удивлюсь, если советник Лемур, строя святилище, к коему мы с тобой направляемся, задумался именно о гидромантии. Из обихода она вышла лет сто тому назад, а значит, когда святилище строили, ее еще прекрасно помнили тысячи человек. Вероятно, советник Лемур надеялся возродить сие искусство к жизни.

Птица не ответила ни слова. Еще минуты две, а может, и более, Шелк глядел на буйные воды, не сводя взгляда с волн, и лишь затем повернулся к неровным утесам справа.

– Гляди, отсюда уже видно святилище, – заметил он, указав вверх концом трости. – По-моему, колоннам, поддерживающим купол, нарочно придали такую форму, уподобив их рукам Сциллы. Видишь, какие волнистые?

– Человек… там.

Действительно, в синеватом сумраке под изящной халцедоновой раковиной Сциллы смутно виднелся некто, расхаживающий из стороны в сторону, однако спустя пару секунд он (видимо, преклонив колени) скрылся из виду за краем скалы.

– Да, так и есть, – откликнулся Шелк, – ты совершенно прав. Должно быть, он все это время шел по тропе впереди. Жаль, мы его не догнали.

Полюбовавшись потусторонней, инокруговоротной чистотой далекого святилища еще минуту-другую, Шелк отвел взгляд.

– Полагаю, мы встретимся с ним по пути. Но если нет, наверное, придется подождать в сторонке, пока он не завершит молений. Ну, что насчет трости? Вернуться назад, зашвырнуть ее в озеро?

Орев расправил крылья, будто бы надумав взлететь.

– Швыр-рять – нет. Сбер-реги.

– Так и быть. Полагаю, до возвращения с ногой может сделаться хуже, а значит, совет твой, по всей вероятности, мудр.

– Шелк… Др-раться.

– Вот этим? Полно, Орев, – повертев тростью в воздухе, возразил Шелк. – При мне азот и крохотный иглострел Гиацинт. И первое, и второе – оружие много более действенное.

– Др-раться! – упрямо повторила ночная клушица.

– С кем драться? Здесь ведь нет ни души.

Орев присвистнул. За низкой нотой последовала еще одна, чуточку выше.

– Это по-птичьи «кто знает»? Определенно, не я. И не ты, Орев, если хочешь знать мое мнение. Я рад, что догадался прихватить оружие, поскольку, раз уж оно со мной, патере Росомахе его не найти, а я готов прозакладывать что угодно: сейчас он обыскивает мою комнату. Впрочем, принадлежи оно мне, а не Гиацинт, я бы, наверное, отправил и иглострел, и азот к богине, следом за тростью, – уж там Росомахе их точно никогда не найти.

– Сквер-рный? Др-рянь-человек?

– По-моему, да, – отвечал Шелк, шагнув назад, к Паломничьему Пути. – Разумеется, об этом можно только догадываться, но раз уж я вынужден – а по-моему, вынужден – строить догадки, то вот они: на мой взгляд, он из тех, кто полагает себя людьми порядочными, хорошими… то есть из людей самого опасного сорта на свете.

– Смотр-ри в оба.

– Постараюсь, – пообещал Шелк, хотя не понял, о чем предостерегает птица – о патере Росомахе или же о тропе, петляющей вдоль самой кромки утеса. – Таким образом, если я не ошибся, патера Росомаха – полная противоположность Чистика, порядочного человека, полагающего себя человеком дурным. Ты это, надо полагать, заметил.

– Заметил.

– Так я и знал. Чистик помог мне дюжиной всевозможных способов, не считая даже этой бриллиантовой побрякушки. Украшения вкупе с браслетом, подарком некоего безвестного грабителя, изрядно шокировавшим патеру Росомаху. Представить себе не могу, что сделал он, что сказал бы, отыскав в моей спальне азот!

– Человек… уходить.

– Ты о патере Росомахе? Да уж, если б я как-нибудь мог это устроить, устроил бы непременно, честное слово, но, увы, на данный момент сие, кажется, не в моей власти.

– Человек… уходить, – раздраженно повторил Орев. – Пр-рочь. Молиться – нет.

– То есть опередивший нас уже покинул святилище? Это ты хочешь сказать?

Поразмыслив, Шелк вновь указал наверх тростью.

– Уйти он не мог никак – разве что спрыгнул вниз. Как он вышел наружу, я не видел, а ведь отсюда святилище – как на ладони.

К немалому удивлению Шелка, Орев взвился в воздух, с превеликим трудом ухитрился подняться ввысь на полтора его роста и вновь опустился к нему на плечо.

– Видеть – нет.

– Охотно готов поверить, что отсюда тебе его не разглядеть, – отвечал птице Шелк, – однако ж он там. Должен быть там. Вероятно, под святилищем имеется часовенка, вырубленная в скале. Впереди, несколько выше, тропа вновь поворачивает в глубину берега, но тем не менее спустя от силы каких-то полчаса мы все выясним.