– Да благословит тебя сим… э-э… полднем каждый из бессмертных богов, патера, – заговорил Ремора, как только его протонотарий затворил за спиной Росомахи дверь.

Неслыханная снисходительность с его стороны!

– Да благословят они и тебя, Твое Высокопреосвященство, – откликнулся Росомаха, склонившись едва не до пола.

Поклон и традиционные изъявления учтивости позволили лишний раз окинуть мысленным взором основные статьи донесения, с каковым он явился к вышестоящему.

– Да пребудут же Нежная Мольпа, покровительница сего дня, Всевеликий Пас, покровитель круговорота, коему мы обязаны всем, что имеем, а также Сцилла-Испепелительница, покровительница Нашего Священного Града, Вирона, с тобою, Твое Высокопреосвященство, до конца дней!

Во время поклона Росомаха ухитрился многозначительно хлопнуть по карману со спрятанным в оном письмом и браслетом.

– Надеюсь, Твое Высокопреосвященство пребывает в наидобрейшем здравии? – выпрямляясь, добавил он. – Быть может, я, упаси боги, не ко времени?

– Нет, нет, – заверил его Ремора. – Э-э… вовсе нет. Напротив, я… м-м… рад, весьма… э-э… рад тебя видеть, патера. Прошу, садись. Как тебе показался… э-э… наш юный Шелк?

Росомаха умостил пухлые телеса на черное бархатное сиденье кресла у письменного стола Реморы.

– До сих пор мне, Твое Высокопреосвященство, представилось прискорбно мало возможностей для наблюдений за сей особой. Прискорбно мало. Он покинул наш мантейон спустя всего пару минут после моего прихода, и к тому времени, как мантейон, дабы доложить обо всем Твоему Высокопреосвященству, покинул я, не вернулся. Не вернулся и не вернется до вечера – по крайней мере, так говорил он сам, а стало быть, сейчас его там, скорее всего, нет.

Ремора кивнул.

– Однако, пусть даже я виделся с ним совсем недолго, впечатление он на меня, Твое Высокопреосвященство, произвел. Вполне определенное.

– Да… э-э… понимаю, – промычал Ремора, откинувшись на спинку кресла и сложив длинные пальцы домиком. – Не будешь ли ты… м-м… так любезен описать вашу… м-м… кратковременную беседу во всех подробностях, э?

– Как будет угодно Твоему Высокопреосвященству. Стоило мне оказаться в пределах того квартала, какой-то незнакомец вручил мне вот это.

Патера Росомаха поднял перед собой вынутый из кармана браслет.

Ремора поджал губы.

– Должен добавить, Твое Высокопреосвященство, с тех пор обитель авгура навестило около полудюжины людей того же сорта. Согласно моим впечатлениям – весьма отчетливым впечатлениям, Твое Высокопреосвященство, – являлись они с подобными же дарами, однако, узнав, что патера Шелк в отлучке, вручить их отказались.

– Но ты, патера… э-э… пробовал поднажать на них?

– Насколько осмелился, Твое Высокопреосвященство. Не те это люди, что безропотно сносят чрезмерный нажим.

Ремора озадаченно крякнул.

– Еще я как раз собирался сообщить Твоему Высокопреосвященству, что, стоило мне показать сей предмет патере Шелку, он передал мне похожую вещицу и велел запереть обе в денежный ящик. Вещица, Твое Высокопреосвященство, представляла собою бриллиантовый анклет. В то время возле него находились еще две особы, мужчина и женщина. Полагаю, все трое собирались на озеро. По крайней мере, речь между ними о чем-то подобном шла… хотя, возможно, Твое Высокопреосвященство, туда отбыли только патера с женщиной, – виновато кашлянув, уточнил Росомаха.

– Похоже, ты думаешь, что патере следовало бы вести себя осмотрительнее. Благоразумнее, – заметил Ремора, словно бы утонув в кресле глубже прежнего. – Однако ж, не установив… э-э… личностей этих двоих, оценивать меру его благоразумия… м-м… рановато. Что тебе удалось узнать о них, э?

Росомаха неуютно поежился:

– Он называл их Чистиком и Синелью, Твое Высокопреосвященство. И представил обоих мне.

– Дай-ка взглянуть на эту… э-э… побрякушку, – велел Ремора, протянув ладонь за браслетом. – Пожалуй, мне вряд ли… м-м… стоит напоминать, что сам ты, патера, должен держаться… э-э… гораздо, гораздо благоразумнее. Да. А под благоразумием я в данном конкретном… э-э… случае имею в виду решительность. Напор. Уверен, сия… э-э… интерпретация данного слова здесь как раз к месту. Благоразумие, патера, есть… м-м… проявление трезвой расчетливости, э? Ну а в нашем текущем… э-э… деле трезвый расчет побуждает к решительным… м-м… мерам? Стратегиям. Или, если угодно, подходам.

– Совершенно верно, Твое Высокопреосвященство.

Ремора, подняв браслет так, чтоб на него упал свет из фасонного окна «бычий глаз» за его спиной, покачал им из стороны в сторону.

– Любые дары от верующих тебе, патера, надлежит принимать с благодарностью и… э-э… благосклонностью. На сей… м-м… счет я, патера, не желаю слышать никаких… м-м… оправданий. Понимаешь, патера? Никаких отговорок, э?

Росомаха смиренно кивнул.

– Ведь эти… э-э… достойные граждане могут вернуться к вам, э? И, может статься, в отсутствие патеры, как при сегодняшнем… м-м… стечении обстоятельств. Таким образом, когда… э-э… пробьет час, тебе представится роскошная… э-э… возможность реабилитироваться, э? Не исключено, не исключено! Будь любезен воспользоваться ею, как надлежит, патера.

Росомаха, беспокойно заерзав, втянул голову в плечи.

– Постараюсь, Твое Высокопреосвященство. Уверяю, я буду крайне решителен.

– Вот то-то. Ну а твои… э-э… впечатления о самом Шелке? Описанием… э-э… внешности можешь не утруждаться: я его видел.

– Слушаюсь, Твое Высокопреосвященство.

Тут Росомаха слегка замялся, замер с приоткрытым ртом, выпученные глаза его затуманились.

– Казалось, он полон решимости.

Ремора опустил браслет на кипу бумаг.

– Решимости, э? Решимости… совершить что?

– Не могу знать, Твое Высокопреосвященство, однако… Крепко сжатые зубы, уверенность в движениях… и, если мне позволено будет так выразиться, стальной блеск в глазах. Возможно, Твое Преосвященство, сия метафора несколько преувеличена…

– Вполне возможно, – сурово подтвердил Ремора.

– Однако как минимум превосходно описывает, что я в нем чувствовал. В схоле, Твое Высокопреосвященство, патера учился двумя классами старше меня…

Ремора кивнул.

– Я его, разумеется, заметил, Твое Высокопреосвященство, – а кто б не заметил? Заметил и счел благообразным, прилежным в учебе, но несколько… вялым. Нерасторопным. Однако теперь…

«Теперь» Ремора отмел досадливым взмахом руки:

– Очевидно, ты, патера, полагаешь, что наш… э-э… патера Шелк решил пуститься в бега, э? С некоей парой. С семейной парой? Обвенчаны ли они… э-э… м-м… насколько ты способен судить?

– Вполне возможно, Твое Высокопреосвященство. Вполне возможно. Женщина носит на пальце прекрасный перстень.

Ремора рассеянно повертел в длинных пальцах украшенный самоцветами гаммадион.

– Опиши их, э? Как они… м-м… выглядели?

– Мужчина, Твое Превосходительство, с виду силен, крепок и, позволю себе заметить, несколько старше меня годами. Небрит, однако весьма пристойно одет. На поясе полусабля. Волосы, Твое Превосходительство, темно-русые, прямые. Рыжеватая бородка. Глаза темные, взгляд проницателен, цепок. Ростом довольно высок. Особо мне, Твое Высокопреосвященство, когда он забирал у меня вот это, – пояснил Росомаха, кивнув на браслет, – бросились в глаза его руки. И когда возвращал, тоже. На редкость велики и сильны… Твое Высокопреосвященство. Сказал бы, задира… драчун, но опасаюсь, как бы Твое Высокопреосвященство не упрекнул меня в избытке фантазии.

Ремора вновь крякнул:

– Продолжай, патера. Выкладывай все до конца. Свое мнение я выскажу после, э?

– Теперь о полусабле, Твое Высокопреосвященство. Оправлена в бронзу, с довольно большой гардой, клинок, судя по ножнам, длиннее и шире, чем у большинства подобных. Изогнут довольно круто. Такое чувство, будто оружие – вполне под стать хозяину… если Твое Высокопреосвященство понимает, что я хочу сказать.

– Я… э-э… подозреваю, что ты, патера, сам не вполне себя понимаешь. Однако сии подробности могут оказаться не совсем уж… м-м… пустячными. Ну а что женщина? Эта Синель, э? Не стесняйся, дай фантазии волю.

– На удивление привлекательна, Твое Высокопреосвященство. Лет двадцати, высока ростом, но отнюдь не дородна. И тем не менее есть в ней нечто…

Ремора, вскинув ладонь, прервал рассказ молодого авгура на полуслове.

– Волосы цвета вишни?

– Да, Твое Высокопреосвященство, именно так.

– Я ее знаю, патера. И еще прошлым вечером… э-э… отрядил двух-трех своих… м-м… ахатов на ее поиски. Выходит, нынче с утра сия… э-э… огненновласая бесовка снова оказалась в мантейоне Шелка, э? Придется, патера, придется сказать моим… э-э… адептам пару ласковых. Давай-ка еще раз посмотрим на эту безделку, – распорядился Ремора и вновь взял в руки браслет. – Полагаю, ты даже не подозреваешь, сколько она стоит? В частности, этот вот зеленый камушек, э?

– Карточек пятьдесят, Твое Высокопреосвященство?

– Понятия не имею. Тебе не пришло в голову… м-м… оценить ее? Нет, нет, не нужно. Верни ее в ящик Шелка, э? Верни и скажи ему… э-э… нет, не говори ничего. Я обо всем скажу ему сам. По пути обратно передай Наковальне, что мне угодно побеседовать с патерой в тартлицу. Пусть Наковальня отправит с тобою записку, но не упоминает, что ты побывал здесь. Пусть также отметит время аудиенции в моем дневном расписании.

– Будет исполнено, Твое Высокопреосвященство! – горячо закивав, откликнулся Росомаха.

– Так. Эта… э-э… женщина. Что в точности она говорила, что делала на твоих глазах? Каждое слово, э?

– В общем, ничего, Твое Высокопреосвященство. Кажется, она вовсе ни разу рта не раскрыла. Позволь поразмыслить?

Ремора благосклонно махнул рукой.

– Размышляй, сколько… э-э… сочтешь нужным. И помни: мелочей, не стоящих… м-м… упоминания, в сем деле нет.

Росомаха прикрыл глаза, склонил голову, прижал ладонь к виску. В большом, просторном кабинете, где патера Ремора, исправляя обязанности коадъютора, вершил дела Капитула (нередко весьма и весьма запутанные), воцарилось молчание. С бесценного полотна Смолевки на склоненную голову Росомахи в четыре пламенных ока взирал Двоеглавый Пас; внизу, на улице, тревожно заржал конь патрульного стражника.

Спустя минуту-другую Ремора поднялся на ноги и подошел к «бычьему глазу» за спинкой своего кресла. В округлом проеме распахнутого настежь окна (диаметр коего превышал даже его весьма значительный рост) виднелись стрельчатые крыши и массивные башни Хузгадо, расположившегося у подножия сего – западного, наименее крутого – склона Палатина. Поднятый ввысь над высочайшей из башен на длинном, почти неразличимом благодаря капризам слепящего солнечного света древке, реяло ярко-зеленое знамя Вирона. Судорожно оживляемые порывами нерасторопного знойного ветра, длинные белые руки Сциллы на зеленом полотнище словно манили к себе, подобно сосочкам неких беспозвоночных обитателей ее озера, колышущимся в явном подражании его поверхности, слепо, без устали ощупывающим прозрачные воды в поисках пищи – ошметков падали либо живых рыбешек.

– Кажется, я готов. Готов рассказать Твоему Преосвященству обо всем, что видел.

Ремора повернулся к Росомахе.

– Манифик. Э-э… колоссаль! Великолепно! Излагай же, патера.

– Разговор наш, как я уже сообщил Твоему Высокопреосвященству, оказался исчезающе кратким. Продлись он дольше, пожалуй, я был бы не так уверен в… Знаком ли тебе, Твое Высокопреосвященство, небольшой сад, примыкающий к нашему мантейону?

Ремора отрицательно качнул головой.

– Так вот, Твое Высокопреосвященство, там, на задах, имеется сад. В сад можно выйти из самого здания мантейона – именно таким образом по прибытии попал туда я. Первым делом заглянув в мантейон, поскольку подумал, что могу застать патеру Шелка за молитвой.

– Будь любезен, патера: ближе к женщине. К этой… м-м… Синели, э?

– Почти в самой его – то есть сада, Твое Высокопреосвященство, – середине есть увитая виноградом беседка со скамьями внутри. Там она и сидела, почти целиком укрытая свисающей книзу виноградной листвой. Полагаю, патера и этот мирянин, Чистик, беседовали с нею внутри. Далее тот и другой вышли ко мне, но она даже не поднялась со скамьи.

– Но в конце концов… э-э… соизволила выйти?

– Да, Твое Высокопреосвященство. Разговор наш продолжался около минуты. Патера, как я уже докладывал, представил мне обоих по имени, затем сказал, что уходит, а его птица… знакома ли она Твоему Преосвященству?

Ремора с досадой кивнул.

– К женщине, патера, к женщине.

– Патера сказал, что им необходимо идти, и тогда она выступила из беседки. Если не ошибаюсь, патера выразился в точности так: «Это патера Росомаха, Синель. Мы о нем говорили». В ответ на что она с улыбкой кивнула.

– А после, патера? Что же… м-м… случилось далее, э?

– А после они ушли, Твое Высокопреосвященство. Отбыли все, втроем. Патера еще сказал: «Орев, иди сюда! Мы отправляемся к озеру, безмозглая птица!» А выходя из калитки – в саду, Твое Высокопреосвященство, имеется калитка на Солнечную, – мирянин сказал: «Надеюсь, вы чего-нибудь да добьетесь, но если нет, не вешайте носа». А вот женщина не проронила ни слова. Ни слова вообще.

– А ее платье, патера?

– Черное, Твое Высокопреосвященство. Помнится, я поначалу принял его за одеяния сибилл, но в действительности оно оказалось обычным платьем – черным, шерстяным, из тех, что носят зимой светские модницы.

– А украшения? Ты говорил, на ее пальце имелся перстень?

– Именно так, Твое Высокопреосвященство. И ожерелье, и серьги – гагатовые. Перстень особенно бросался в глаза, так как сверкнул на солнце, когда она сдвинула в сторону виноградные лозы. Темно-красный самоцвет вроде карбункула – по-моему, довольно крупного – в простенькой оправе желтого золота. Если бы только Твое Высокопреосвященство изволил посвятить меня в…

– То есть объяснил, отчего… м-м… сосредоточил на ней интерес? Возможно, лишь по ошибке.

Вздохнув, Ремора отодвинул кресло от письменного стола, поднялся на ноги, отвернулся от Росомахи, вновь подошел к окну и заложил руки за спину.

– Возможно, лишь по ошибке, – неторопливо повторил он.

Подхлестнутый избытком учтивости, Росомаха тоже вскочил с кресла.

– А может статься… м-м… может статься, и нет. Тебе, патера, не терпится послужить богам… во всяком случае, согласно твоим… м-м… декларациям, э?

– О да, Твое Высокопреосвященство! Крайне не терпится!

– А заодно подняться повыше в… э-э… реестрах нашей… э-э… м-м… на редкость многочисленной семьи, э? Сие я также… э-э… также не преминул принять к сведению. А не подумывал ли ты, что с течением… э-э… времени вполне можешь занять и пост… м-м… Пролокутора, э?

Росомаха покраснел, зарумянился, словно девица на выданье.

– О нет, нет, Твое Высокопреосвященство! Это же… это… я…

– Нет-нет, подумывал, да еще как, э? Подобно любому юному авгуру. Подобно мне самому. Однако приходило ли тебе в голову, что к тому времени, как в твою сторону хотя бы легонько повеет… м-м… шелковицей, те, кого ты надеешься… э-э… впечатлить? Сразить наповал. Что к тому времени все они сойдут в могилу? Покинут нас, э? Умрут и забудутся, оставшись в памяти одних лишь бессмертных богов? В памяти одних лишь бессмертных богов да патеры Росомахи – сиречь твоей, мальчик мой! А кто поручится за бессмертных богов, э? Никто на свете. Такова правда жизни, уж поверь… э-э… на слово!

Росомаха сглотнул и (вне всяких сомнений, благоразумно) почел за лучшее промолчать.

– Не сумеешь, патера. Не сможешь ты впечатлить их, как ни старайся. Э? Как ни тужься. Ну, примешь ты должность. Допустим. Хотя вероятность сего и невелика. Но ведь не раньше, не раньше, чем уйду я, э? Не говоря уж о моем преемнике. Ныне ты… э-э… слишком, слишком уж юн. Пусть даже я проживу исключительно долго, э? Сам понимаешь. Сего не понял бы разве что полный идиот, э?

Злосчастный Росомаха согласно кивнул, отчаянно жалея, что не может немедля сбежать.

Коадъютор повернулся к нему.

– А поручиться за него я… м-м… не могу вовсе, э? То бишь за своего преемника. Нет. Разве что за себя. О-о… да. А что до меня, я… э-э… м-м… рассчитываю править куда дольше, чем старина Кетцаль, э?

– Иного я тебе в жизни не пожелаю, Твое Высокопреосвященство!

– Его покои, патера, вон там, – продолжал Ремора, указав куда-то в сторону взмахом левой руки. На этом же самом этаже дворца, э? По южную его сторону. С видом на наш сад. Куда обширнее садика патеры Шелка, – с усмешкой заметил он. – Вне всяких сомнений… э-э… много обширнее. Фонтаны… э-э… статуи, ветвистые деревья… м-м… словом, все, что положено.

– Они прекрасны, Твое Высокопреосвященство, я знаю, – кивнув, подтвердил Росомаха.

– Он занимает должность вот уже тридцать три года, э? Наш старина Кетцаль, да. А в твоем поколении, патера, сто с лишним человек, и связи у многих – у многих – изрядно… э-э… лучше, надежней твоих. Я же… м-м… предлагаю тебе цель, лежащую несколько ближе, несколько… э-э… более прямой путь к вершинам твоих амбиций.

Вернувшись в кресло, Ремора знаком велел Росомахе сесть.

– Ну что ж, а теперь давай-ка… м-м… поиграем минутку, э? Скоротаем сей… э-э… сверх меры жаркий час за невинной забавой. Выбирай себе город, патера. Назови любой, какой пожелаешь, исключая Вирон. Нет-нет, я совершенно серьезен. В… э-э… в рамках нашей игры. Подумай. Большой? Красивый? Богатый? Какой из городов тебе по сердцу, патера?

– Палюстрия, Твое Высокопреосвященство?

– К головастикам, стало быть, э? Неплохо, неплохо. Тогда вообрази себя главой Капитула в Палюстрии. Лет этак через… э-э… лет этак через десяток от сего дня. Разумеется, с выплатой десятины в пользу главного, виронского Капитула. Ты ведь не против и далее пребывать в подчинении у Пролокутора, э? Кем бы он ни был. В подчинении у старины Кетцаля либо… м-м… у меня, что спустя десять лет куда более вероятно. Находишь ли ты, патера, сие заманчивой перспективой? – Вопросительно приподняв брови, Ремора, как прежде, вскинул перед собою ладонь. – Нет-нет, если тебя… э-э… что-то смущает, так прямо и говори!

– Твое Высокопреосвященство?..

– Понятия не имею, патера. Так-таки и ничего, э? А, скажем, засуха? Ты ведь осведомлен о ней, э? От нее не спастись, не спрятаться. Сколь… э-э… мудр твой выбор, патера? Как поживает Палюстрия в засуху?

Росомаха нервно сглотнул:

– Я слышал, на рис там ныне неурожай, Твое Высокопреосвященство. И знаю, что здесь, у нас на рынке, риса не стало вовсе, хотя обычно купцы его к нам привозят.

– Волнения там, патера, – кивнув, пояснил Ремора. – Конечно, о голоде речь… э-э… не идет. Пока не идет. Однако призрак голода налицо. Солдаты стараются… э-э… держать буйные толпы в узде. Но часть этих солдат… э-э… практически износилась. Твой дядюшка из военных, э?

– Да… я… да. Один из… да, – пролепетал Росомаха, изрядно ошарашенный внезапной переменой темы.

– Майор во Второй бригаде. Спроси у него, патера, поинтересуйся, где наша армия. А может, ответ тебе уже известен, э? Может, ты слышал от него что-либо… э-э… в застольной беседе? Где она, э?

– В хранилище, Твое Высокопреосвященство. Под землей. Вирону вполне достаточно городской стражи.

– Именно, патера, именно! Однако в иных местах дела обстоят иначе. Мы с тобой смертны, э? Стареем, подобно… э-э… Его Высокомудрию, и следуем стезею, ведущей в Майнфрейм. А вот хемы держатся куда дольше. Быть может, вечно?

– Никогда в жизни не задавался сим вопросом, Твое Высокопреосвященство. Но я бы подумал…

Уголок губ Реморы дрогнул, дернулся кверху.

– И уже думаешь, э? Бесспорно, думаешь, патера. Прямо сию минуту, э? Сколь отрадно знать, что наши… э-э… руки Сциллы совсем как новые! Ну или… э-э… почти как новые. В отличие от… э-э… м-м… палюстрийских, э? Не говоря уж о многих других городах. Солдаты, оружие – все… э-э… как новенькое либо немногим хуже. Подумай о сем, патера, подумай как следует.

Сев прямо, Ремора оперся локтями о письменный стол.

– Что… э-э… еще можешь ты сообщить касательно патеры, патера?

– Вот, кстати, об упомянутом Твоим Преосвященством оружии. В его спальне я, среди прочего, обнаружил бумажный пакетик с иглами, Твое Высокопреосвященство. Начатый. Вскрытый.

– Пакетик с иглами, патера? Этого я не…

– Не швейными, вовсе не швейными, – поспешил пояснить Росомаха. – С зарядами для иглострела, Твое Высокопреосвященство. В одном из ящиков комода патеры, на дне, под одеждой.

– Над этим следует… э-э… поразмыслить, – неторопливо проговорил Ремора. – Я… м-м… это… м-м… внушает определенное беспокойство. Вне всяких сомнений. Что-либо… э-э… сверх сего?

– Последняя находка, Твое Высокопреосвященство. Да такая, о которой весьма, весьма неприятно докладывать. Вот это письмо, – отвечал Росомаха, извлекая из кармана свернутый лист бумаги. – Письмо от…

– Так ты… э-э… вскрыл его, – заметил Ремора, одарив юного авгура мягкой улыбкой.

– Писано женской рукой, Твое Высокопреосвященство, и крепко надушено. В сложившихся обстоятельствах я счел сей поступок оправданным. И искренне, Твое Высокопреосвященство, от всего сердца надеялся, что оно получено от сестры либо иной родственницы, Твое Высокопреосвященство. Но на поверку…

– Ты… э-э… храбр и решителен, патера. И это хорошо. По крайней мере, так… э-э… склонен считать лично я. Сфинга благоволит храбрецам, э? – пробормотал Ремора, вприщур взглянув на подпись. – Однако ж оно не от этой… м-м… дамы, Синели, э? Иначе ты сообщил бы о нем много раньше, м-м?

– Нет, Твое Высокопреосвященство, не от Синели. От другой женщины.

– Прочти его вслух, патера. Должно быть, ты уже разобрал эти… э-э… каракули. Я предпочту от сего… э-э… воздержаться.

– Боюсь, Твое Высокопреосвященство обнаружит, что патера Шелк пал ниже некуда. Мне очень хотелось бы…

– Об этом уж… э-э… об этом уж, будь любезен, позволь судить мне, э? Читай, патера, читай.

Росомаха, откашлявшись, развернул письмо.

– «О, милый мой, о, моя Крошка-Блошка! Зову тебя так не только из-за прыжка наружу, за окно, но и из-за прыжка в мою постель! Как же твоя чахнущая в одиночестве зазноба жаждет, ждет от тебя весточки!!!»

– «Зазноба», патера?

– Полагаю, это нечто вроде невенчанной жены, Твое Высокопреосвященство.

– Я… э-э… впрочем, ладно. Продолжай, патера. Имеются ли в письме дальнейшие… э-э… откровения?

– Боюсь, имеются, Твое Высокопреосвященство. «Мог бы и передать хоть пару строк с нашим любезным другом, принесшим тебе мой подарок – сам знаешь какой».

– Позволь-ка… э-э… позволь-ка взглянуть, патера.

Росомаха послушно вложил в протянутую Реморой руку изрядно смятый листок.

– О-о… хм-м-м…

– Вот именно, Твое Высокопреосвященство. Вот именно.

– Она действительно… э-э… вот так вот и пишет, э? Вот так и?.. Да уж… м-м… да уж! Прежде мне и в голову бы… э-э… не пришло, что человек… м-м… вправду может…

Сдвинув брови, Ремора склонился над мятым листом бумаги.

– «По-хорошему ты просто обязан сказать мне»… м-м… полагаю, здесь должно быть «спасибо», э? «И не только “спасибо”, и не только сказать, когда мы»… э-э… м-м… «встретимся снова», с еще одним восклицательным знаком. «Знаешь то»… м-м… «местечко на Палатине»… Так-так-так…

– Вот именно, Твое Высокопреосвященство.

– «Знаешь то местечко на Палатине, где Фелкс»… полагаю, тут имеется в виду Фельксиопа, но с правописанием пишущая… э-э… не в ладах. «Где Фелкс держит зеркало? В иераксицу». Последнее… м-м… подчеркнуто. Жирно подчеркнуто, э? Подпись: «Ги».

Хмыкнув, Ремора постучал по листу бумаги кончиком длинного ногтя.

– Так-так… э-э… а тебе, патера, известно? Известно, где это, э? Где можно увидеть такую… м-м… рискну предположить наугад, картину? Мантейоны исключены: их я прекрасно знаю все до единого, э?

Росомаха в растерянности покачал головой:

– В жизни не видел подобной картины, Твое Высокопреосвященство.

– Скорее всего, патера, речь о каком-либо… э-э… доме. О частной, следует полагать… м-м… резиденции. Наковальня! – взревел Ремора во весь голос, устремив взгляд за спину Росомахи.

Крохотный, лукавый на вид авгур с заячьими зубами заглянул в кабинет с проворством, недвусмысленно намекавшим на подслушивание под дверьми.

– Наковальня, где у нас здесь, на холме, можно найти Фельксиопу с зеркалом, э? Не знаешь. Наведи… э-э… справки. Результатов жду завтра к… м-м… не позднее обеда. По-моему, дело несложное, э? – промычал Ремора, покосившись на письмо со сломанной печатью. – И подыщи вот для этого печатку с… м-м… сердечком, поцелуйчиком или еще чем-то подобным, – велел он, швырнув письмо Гиацинт через весь кабинет, Наковальне в руки.

– Сию минуту, Твое Высокопреосвященство.

Ремора вновь устремил взгляд в сторону Росомахи.

– Видел ее патера, нет ли – не важно, патера… м-м… не важно. Девица явно из тех, у кого найдется круглая дюжина подобных… по меньшей мере, э? А ты, стало быть… э-э… вскрывать письма, не трогая печати, до сих пор не умеешь? Наковальня тебя научит. Весьма полезное искусство, э?

Как только протонотарий с поклоном, щелкнув дверной задвижкой, исчез, Ремора снова поднялся на ноги.

– Отнесешь это обратно, на Солнечную, э? После того, как Наковальня придаст ему прежний вид. Если патера не вернется к твоему приходу, оставь на каминной полке. Если вернется, скажешь, что его… э-э… вручили тебе на улице, э? В само письмо ты… э-э… не заглядывал?

– Естественно, Твое Высокопреосвященство, – серьезно кивнув, подтвердил Росомаха.

Ремора подался вперед, сощурился, не сводя с него глаз.

– Однако тебя что-то… м-м… что-то тревожит, патера. Выкладывай начистоту.

– Не понимаю, Твое Высокопреосвященство, как может помазанный авгур, столь многообещающий человек, компрометировать себя подобным образом? Якшаясь с этой нелепой, грязной девицей? И тем не менее богиня!.. Теперь-то я понимаю, прекрасно понимаю, отчего Твое Преосвященство считает необходимым следить за патерой в оба глаза, но… но теофания!

Ремора задумчиво цыкнул зубом:

– Наш старина Кетцаль, патера, не раз, не раз отмечал, что у богов… э-э… нет законов. У богов есть лишь пристрастия.

– Да, Твое Высокопреосвященство, умом я сие понимаю, но если авгур, о котором идет речь…

Ремора оборвал его небрежным взмахом руки.

– Возможно, нас с тобой… э-э… посвятят в эту тайну, патера. В должное время. А может, никакой тайны тут и нет. О Палюстрии ты поразмыслил?

В ответ Росомаха, опасаясь довериться голосу, безмолвно кивнул.

– Манифик. Колоссаль, – сощурившись, пробормотал Ремора. – Ну а теперь… м-м… что известно тебе об истории… э-э… кальдов, патера?

– Кальдов, Твое Высокопреосвященство? Почти ничего. Последний из них умер еще до моего рождения, и в Аюнтамьенто решили, что заменить его не способен никто.

– И посему заменили его… м-м… собой, э? По сути дела. Ты, патера, сие сознаешь?

– Думаю, да, Твое Высокопреосвященство.

Ремора неторопливо, величественно пересек кабинет и остановился у высоченного книжного шкафа.

– Я знал его, э? Последнего. Громогласного, деспотичного, буйного. Толпа… э-э… души в нем не чаяла, э? Народ таких любит.

Сняв с полки довольно тонкий том, переплетенный в краснодубную кожу, он вновь пересек кабинет, подошел к столу и бросил книгу Росомахе на колени.

– Хартия, э? Начертанная… м-м… божественной рукой Сциллы, а после исправленная Пасом. Так уж в ней… э-э… утверждается. Взгляни на седьмой ее пункт. Живей, э? Взгляни и скажи, что находишь в нем… м-м… странного.

Юный авгур склонился над книгой, и в просторном, строго обставленном кабинете вновь воцарилось молчание. На улице, точно воробьи (шуму много, а ударов – по пальцам пересчитать), дрались наемные носильщики. Встав у распахнутого окна, Ремора принялся наблюдать за их сварой. Прошла минута, другая…

Наконец Росомаха оторвал взгляд от книги.

– Здесь говорится о выборах новых советников, Твое Высокопреосвященство. Каждые три года. Полагаю, действие сего пункта временно приостановлено?

– Весьма деликатно… м-м… сформулировано, патера. Быть может, Палюстрию ты… э-э… в конечном счете заслужишь. Ну а еще?

– Еще здесь сказано, что кальд занимает сей пост пожизненно, а перед смертью вправе назначить себе преемника.

Ремора кивнул:

– Будь добр, верни книгу на полку. Однако теперь так не делается, э? Кальдов не стало, но закон остается законом. Известно ли тебе, патера, о торговле замороженными эмбрионами? Новые породы скота, экзотические ручные зверушки, а в краях наподобие Тривиганта и рабы, э? Откуда они появляются, м-м?

Росомаха опрометью бросился к книжному шкафу.

– Из других городов, Твое Высокопреосвященство?

– В каковых говорят то же самое, патера. Семена и черенки, из коих произрастают растения… м-м… весьма причудливых форм. И гибнут, э? По крайней мере, в большинстве своем гибнут. Гибнут либо… м-м… растут, множатся, процветают – куда там творениям природы!

– Об этом я слышал, Твое Высокопреосвященство.

– Ну а звери и люди чаще всего выходят вполне… э-э… обычными. Либо почти обычными, э? Однако изредка среди них попадаются… м-м… сущие уроды, э? То жалкие, то устрашающие. Цены на них поражают воображение. А вот теперь, патера, слушай со всем вниманием.

– Слушаю, твое Высокопреосвященство.

Остановившись рядом, Ремора опустил на плечо Росомахи ладонь.

– Некогда, – понизив голос едва ли не до шепота, заговорил он, – пятнадцать лет тому назад, сие было известно всякому, э? Однако ныне так называемый «кальдов каприз» всеми забыт, м-м? И ты, патера, не заговаривай о нем ни с кем. Не вороши прошлое, м-м?

– Твое Высокопреосвященство может положиться на меня целиком, – изогнув шею, дабы взглянуть в глаза коадъютора, заверил его Росомаха.

– Манифик. Колоссаль. Так вот, патера, перед тем как… э-э… снискать награду богов, кальд, выплатив сумму невероятной… м-м… величины, э? Приобрел человеческий эмбрион. Нечто… э-э… экстраординарное.

– Понимаю, Твое Высокопреосвященство, – пробормотал Росомаха, нервно облизнув губы. – Понимаю и высоко ценю твою веру в меня.

– Кого он собирался растить, э? Преемника? А может… м-м… живое оружие? Этого, патера, не знает никто. Даже Аюнтамьенто в сем отношении ничуть не… э-э… осведомленнее тебя, патера, узнавшего обо всем только что.

– Позволь поинтересоваться, Твое Высокопреосвященство, а что же?..

– Что же с ним сталось? В этом-то и загвоздка, патера… м-м… в этом-то и загадка. На что он способен? Возможно, экстраординарно силен. Возможно, умеет читать мысли, э? Передвигать предметы, не прикасаясь к ним? Слухов о подобных людях по городу ходит в избытке. Аюнтамьенто искал его, э? До сих пор ищет. Безостановочно. Не покладая рук.

– А его вживили кому-либо, Твое Высокопреосвященство?

– Этого также не знает никто. По сию пору, э?

Вернувшись к письменному столу, Ремора опустился в кресло.

– Миновал год. Два года. Пять… э-э… десять. И вот они явились к нам. Потребовали проверить всех детишек во всех палестрах города, и мы проверили. Память, э? Ловкость. Все, что только возможно. Несколькие нас… м-м… изрядно заинтересовали. Но все без толку, э? Чем пристальней мы… э-э… наблюдали за ними, тем менее… м-м… диковинными они выглядели. Раннее развитие, э? Еще год-другой, и остальные догонят.

Ремора покачал головой.

– «Ничего непредвиденного», – сказали мы, а… э-э… Лемур, Лори и прочие с этим вполне согласились. Замороженные эмбрионы далеко не всегда оправдывают ожидания. Сплошь и рядом гибнут в материнской утробе. И все об этом забыли. Понимаешь, к чему я?

Внезапные прозрения случались с Росомахой исключительно редко, но тут его вдруг осенило:

– Т-т-твое Высокопреосвященство отыскал эту особу! Эту девицу, Синель!

Ремора поджал губы.

– Я вовсе не… э-э… не утверждал ничего подобного, патера.

– Воистину, Твое Высокопреосвященство.

– Патера становится весьма… э-э… популярной фигурой, патера, о чем я намекал в разговоре с тобою еще вчера. Ну, разумеется, теофания… надписи «Шелка в кальды!», намалеванные на всех стенах от леса до озера… такое кого только не привлечет, э? Посему за ним и должен приглядывать аколуф, наделенный недюжинной… м-м… прозорливостью. И весьма, весьма недюжинной рассудительностью. Не менее пристально следует наблюдать за его приспешниками. Нелегкая задача для особы столь юных лет… однако для будущего палюстрийского коадъютора – в самый раз, в самый раз.

Почувствовав, что его более не задерживают, Росомаха встал на ноги и поклонился:

– Сделаю все, что смогу, Твое Высокопреосвященство.

– Манифик. Колоссаль. Загляни к Наковальне за тем письмом и моей запиской патере.

– Твое Высокопреосвященство полагает, что патера также о чем-то догадывается? – набравшись храбрости, осведомился Росомаха. – Или что эта женщина ему обо всем рассказала прямо?

Ремора хмуро кивнул.

Здесь, в наивысшей точке, утес выдавался в озеро, словно нос исполинской лодки. На нем-то, согласно скромной бронзовой табличке, врезанной в стену обок от входа, смиреннейший почитатель Сциллы, Владычицы Озера, секретарь Аюнтамьенто Лемур и воздвиг в ее честь сей строгий купол в виде полусферы из млечно-матового, полупрозрачного голубого камня, покоящийся на десятке (Шелк их старательно сосчитал) извилистых, точно волны, сужающихся кверху, необычайно хрупких с виду колонн. Основанием колоннам служила приземистая балюстрада, украшенная изображениями деяний богини, как действительных, так и легендарных, искусно вычеканенными в бронзе, а самым впечатляющим из них, безусловно, был бронзовый образ богини с развевающимися, парящими вокруг головы волосами, с обнаженной грудью, о десяти волнистых руках-щупальцах, протянутых к десятку колонн, врезанный в камень пола.

Однако более на вершине утеса не обнаружилось ничего. Ничего и никого.

– Ни души, Орев, – заметил Шелк. – Ни души… но я-то точно знаю: мы здесь кого-то видели.

В ответ птица лишь пробормотала нечто невнятное.

Озадаченно покачивая головой, Шелк шагнул под густую тень купола. Едва его запыленный черный ботинок коснулся пола, снизу, из-под сплошного камня, словно бы донесся негромкий, еле слышный стон.

В тот же миг Орев, к немалому удивлению Шелка, взлетел. Летел он неуверенно, неловко и тут же, пронесшись меж двух колонн, грузно опустился на голый каменный выступ в восьми, максимум в десяти кубитах от святилища, однако летел – летел вопреки ярко-синему на фоне черных маховых перьев лубку, наложенному Журавлем.

– Чего испугался, безмозглая птица? Упасть?

Орев склонил глянцевитую голову в сторону Лимны.

– Р-рыбьи головы?

– Да, да, – посулил Шелк. – Целая куча, как только вернемся.

– Смотр-ри в оба!

Обмахивая лицо широкополой соломенной шляпой, Шелк повернулся к озеру и невольно залюбовался открывшимся видом. На фоне бескрайней кобальтовой синевы там и сям приветливо сверкали крохотные белые треугольнички парусов. В тени купола жара, царившая среди скал, заметно ослабла, а в лодке наподобие тех, за которыми наблюдал Шелк, несомненно, было еще прохладней, свежее… Возможно, сохранив мантейон, как повелел Иносущий, он как-нибудь, летом, привезет сюда ребятишек из палестры – ребятишек, никогда в жизни не видевших озера, не катавшихся на лодках и не удивших рыбу. Таких впечатлений они наверняка не забудут вовеки, сохранят память о сем приключении до конца дней…

– Бер-регись! Р-рука!

Донесенный бризом со стороны берега, голос Орева прозвучал негромко, однако довольно резко, и Шелк, едва успевший опереться об одну из изогнутых колонн, машинально покосился на собственную левую руку, поднятую почти к самому куполу. Разумеется, руке абсолютно ничто не угрожало.

Шелк оглянулся в поисках Орева, но птица исчезла из виду среди голых прибрежных камней.

«Очевидно, Орев вернулся в дикие дебри, – решил Шелк, – на волю, к чему я и призывал его еще в первый вечер».

Совсем недавно заточенная в клетку птица свободна и счастлива. Казалось бы, что в этом грустного… однако на сердце слегка защемило.

Высматривая Орева среди камней, Шелк краем глаза заметил, как плавно изогнутые колонны у входа внезапно пришли в движение. Одна перегородила вход двойным S, а другая… Другая, змеясь, небрежно, едва ли не беззаботно потянулась к Шелку.

Отпрянув прочь, Шелк хлестнул по ней тростью Крови, однако колонна легко, словно каменный хобот, обвила его поперек туловища, а увенчанная головой Сфинги трость сломалась на третьем ударе.

Тем временем Сцилла посреди пола раздвинула каменные губы, щупальце неумолимо поволокло отчаянно сопротивляющегося Шелка к зияющему рту, приподняло над темным провалом и бросило вниз.

Поначалу падение оказалось не столь уж и серьезным, однако далее Шелк, рухнув на покрытые ковровой дорожкой ступени, кубарем покатился вниз и наконец, изрядно ошеломленный, растянулся на полу в двадцати, если не тридцати, кубитах ниже святилища, с расшибленными коленями, со ссадинами на локтях и солидным синяком на щеке.

– О боги!

Звук его голоса пробудил к жизни светоч. Поблизости обнаружился обширный стол в окружении просторных, удобных с виду кресел, обитых бурой и темно-оранжевой кожей, но Шелк даже не взглянул на все это великолепие. Первым делом он, крепко стискивая сломанную лодыжку, принялся хлестать по ковру повязкой доктора Журавля.

Внезапно округлая темно-синяя панель в дальней стене раздвинулась, разошлась лепестками, точно по волшебству, открыв взгляду Шелка громадного талоса – лик великана-людоеда из вороненой стали, тонкие вороненые стволы скорострелок возле блестящих клыков над кроваво-алой нижней губой…

– Опять ты?! – взревел талос.

Из глубин памяти тут же всплыли заточенные шипы поверх стены вокруг виллы Крови, безветренная знойная ночь, частая решетка калитки и этот громкоголосый гигант из бронзы и стали.

Заново перетягивая повязкой ногу, Шелк отрицательно покачал головой.

– Я никогда прежде не бывал здесь, – уверенно, как ни в чем не бывало возразил он, хотя с трудом сдерживал дрожь в голосе.

– Я тебя помню!

Левая рука талоса, стремительно удлиняясь, потянулась к нему. В отчаянии Шелк на четвереньках рванулся к устланной ковровой дорожкой лестнице.

– Я не хотел спускаться сюда! Даже не пытался войти!

– Я тебя помню!

Стальная ладонь величиной с лопату сомкнулась на правом плече, стиснула раны, нанесенные белоглавым, и Шелк, не сдержавшись, вскрикнул.

– Что, больно?!

– Да, – прохрипел Шелк. – Больно. Ужас как больно. Пожалуйста, отпусти. Я сделаю все, что ты скажешь.

Стальная рука безжалостно встряхнула его – раз, другой, третий…

– Тебе плевать!

Шелк вновь вскрикнул от боли, забился в тщетных попытках высвободиться из толстых, как трубы, пальцев.

– А Мускус меня наказал! Унизил!

Встряска прекратилась. Громадная механическая ручища вздернула Шелка кверху, оторвала от пола, точно щенка, сдавила плечо сильней прежнего.

– Ты – талос Крови, – стуча зубами, выдавил Шелк. – Это ты не пустил меня в калитку.

Стальные пальцы разжались, и он мешком рухнул на пол.

– И правильно сделал!

Азота, прихваченного с собою на озеро, за поясом брюк не оказалось.

– Можно мне встать? – с трудом сохраняя твердость голоса, осведомился Шелк в надежде нащупать оружие в штанине брюк.

– Мускус прогнал меня! – взревел талос, устрашающе склонив вперед, к Шелку, передний, вертикальный торс.

Шелк поднялся на ноги, однако азота отыскать не сумел. Когда он любовался озером из святилища, оружие точно было на месте, а значит, скорее всего, выскользнуло из-за пояса при падении и лежит где-то возле верхних ступеней лестницы…

Собравшись с духом, Шелк сделал шажок назад.

– Ужасно сожалею… нет, вправду. Конечно, никакого влияния на Мускуса, невзлюбившего меня так, как тебе и не снилось, у меня нет. Однако Кровь ко мне кое в чем прислушивается, и я сделаю все, что смогу, дабы вернуть тебя на прежнюю службу.

– Врешь!

– Вовсе нет, – заверил его Шелк, рискнув отступить еще на шажок. – Уверяю, я… постараюсь.

– Вы, мягкотелые твари!

С этим талос бесшумно, легко скользнул по ковру на паре широких черных ремней, едва не царапая потолок бронзовым гребнем шлема.

– Вы все на одно лицо, потому что все одинаковы! Ломаетесь с легкостью! Ремонту не подлежите! Бурдюки с мерзкой жижей!

– Бывал ли ты в святилище? – полюбопытствовал Шелк, мало-помалу, как можно незаметнее пятясь назад.

– Да! Мой процессор! Через интерфейс!

На сей раз талос протянул вперед обе стальные руки, удлинив их с такой быстротой, что не дотянулся до Шелка, успевшего вовремя отскочить, всего лишь на толщину пальца. Отпрянув назад, Шелк лихорадочно заслонился от одной из рук тяжелым креслом и нырнул под стол. Немедля поднятый в воздух, стол перевернулся столешницей книзу, обрушился на него, дабы прихлопнуть, словно человек – муху, но Шелк поспешил откатиться вбок. Край массивной столешницы слегка зацепил широкий рукав риз, в лицо дохнуло порывом ветра, стол с треском, с грохотом разлетелся в щепки.

На полу, менее чем в кубите от носа Шелка, тускло блеснул зеленый кристалл в серебристой оправе. Едва Шелк успел подхватить находку, талос подхватил с пола его самого – на сей раз за ворот риз, так что Шелк закачался в его ручище, словно черная бабочка, пойманная за бархатистые траурные крылышки.

– Мускус обидел меня! – проревел талос. – Обидел, унизил и выгнал! Обратно к Потто! А тот остался мной недоволен!

– Я здесь совсем ни при чем, – умиротворяюще заверил его Шелк. – Совсем ни при чем, и помогу тебе, если сумею, – клянусь, помогу!

– Ты проник внутрь! А я стоял в карауле! – встряхнув его, пояснил талос. – Ничего, туннелям красная водичка не страшна!

Не выпуская Шелка, талос медленно, но неуклонно заскользил назад, сквозь разошедшуюся лепестками стену и в то же время, укоротив руки, привлек жертву вплотную к устрашающему лику.

– Я не желаю тебе ничего дурного, – сообщил ему Шелк. – Убийство хема – грех столь же тяжкий, как и убийство био, а ты ведь практически хем.

Талос на долю секунды приостановился.

– Хемы – хлам!

– Хемы – чудесные конструкции, раса, сотворенная нами, био, в давние-давние времена, по собственному образу и подобию, из металла и полимеров.

– Био – рыбьи потроха!

Скольжение задним ходом возобновилось.

Шелк, крепко стиснув азот в левой ладони, нащупал большим пальцем демона.

– Прошу тебя, обещай не предавать меня смерти.

– Еще чего!

– Позволь мне вернуться наверх.

– Еще чего!

– Клянусь, я больше не причиню тебе никакого вреда, а если смогу, помогу.

– Я швырну тебя об пол и размозжу в кашу! – проревел талос. – Одним ударом!

Лепестки в стене сомкнулись за спиной Шелка. Далее, за ними, начинался длинный сумрачный коридор в два с небольшим раза шире талоса, пробитый в сплошном камне утеса.

– А как же гнев божий, сын мой? – в отчаянии напомнил Шелк. – Неужто ты не страшишься гнева бессмертных богов? Я ведь слуга одного из них и в дружбе еще с одной богиней.

– Я служу Сцилле!

– А я, будучи авгуром, нахожусь под защитой всех богов, включая и ее.

Стальная ладонь, встряхнув Шелка сильнее прежнего, разжала хватку. Рухнув на темный, грязный каменный пол, Шелк едва не выронил азот. Распростершийся навзничь, полуослепший от боли, он приподнял голову и разглядел в полумраке, над жуткой маской великана-людоеда, блестящий сталью кулак, поднятый к самому потолку.

Под оглушительное хлопанье крыльев Иеракса в ушах, не имея времени ни на раздумья, ни на уговоры, ни на угрозы, ни на хитрости, Шелк вдавил демона в рукоять.

Выметнувшись из рукояти, не знающая преград дизъюнкция клинка азота угодила талосу точно под правый глаз. Место удара расцвело снопом искр – частиц мелкого, добела раскаленного шлака; стальной кулак обрушился вниз, но на лету ушел в сторону от цели, грохнул о каменный пол слева.

Изувеченная голова талоса окуталась черным дымом, из пробоины с треском рванулись наружу оранжевые языки пламени. Коридор содрогнулся от оглушительного, исполненного муки и ярости рева. Стальные кулаки беспорядочно, слепо замолотили по стенам, в воздухе засвистели острые, точно кремешки, осколки камня. Горящий, лишившийся зрения, талос неуверенно качнулся в сторону Шелка.

Всего один взмах азотом, и оба широких темных ремня, рассеченные надвое незримым лезвием, хлестнули по полу, по стенам, по туловищу гибнущего талоса, точно бичи, а после, обмякнув, безжизненно опали вниз. Приглушенный взрыв – и в тот же миг массивное, вроде крытой повозки, тело за вертикальным торсом талоса тоже вспыхнуло жарким пламенем.

Поспешив отползти от пылающей, окутанной дымом машины, Шелк отпустил демона, поднялся на ноги, сунул азот за брючной пояс, отряхнул от пыли черные ризы и извлек из кармана четки с пустотелым крестом.

– Властью мне данной ныне прощаю и разрешаю тебя, сын мой, от всех грехов, – зачастил он, вновь и вновь осеняя горящего талоса знаком сложения.

Вначале напев его зазвучал монотонно, едва ли не механически, но стоило только вспомнить, сколь чудесно, сколь грандиозно великодушие богов, голос набрал силу, задрожал от нахлынувших чувств:

– Вспомни же слова Паса, рекшего: «Повинуйтесь воле моей, живите в мире, плодитесь и размножайтесь, и да не потревожит никто из вас печати моей. Так избежите вы моего гнева. Придите ко мне доброй волей, и все сотворенное вами зло вам простится»…

Возвращая Росомахе письмо Гиацинт, Наковальня глумливо осклабился. На новой печати, вроде прежней, но не такой же в точности, красовалось изображение язычка пламени, пляшущего над парой сложенных горстью ладоней.

– Должно быть, полное ее имя – Гименокаллис, – заметил Наковальня. – Мило, мило. Сам раз или два таким пользовался.

– Писал все это не я, – мрачно буркнул в ответ Росомаха. – А тебе велено поскорей написать патере Шелку записку с распоряжением явиться к Его Высокопреосвященству в тартлицу. Время назначь сам и отметь в дневном расписании Его Высокопреосвященства.

Коротышка протонотарий закивал, скаля заячьи зубы.

– А ты возьмешь на себя доставку его по адресу? Не хотелось бы, знаешь, высвистывать другого мальчишку… только из-за того, что старику Реморе потребовалось загнать в будку разгулявшегося кобелька.

Пухлый патера Росомаха, побагровев, сжав кулаки, придвинулся вплотную к нему.

– Закрой рот, женка авгурская! Патера Шелк – настоящий мужчина. Что б он ни проделывал с этой девицей, он стоит дюжины таких, как ты, и трех вроде меня. Запомни сие как следует… особенно соотношения, ясно?

Наковальня, подняв на него взгляд, улыбнулся от уха до уха:

– О-о, Росси! Да ты, я вижу, влюблен!