«Что ж, вот и мольпица, – напомнил самому себе Шелк, оторвав голову от подушки. – Мольпица… день бодрости, легкости на ногу, а также песен и танцев по завершении дневных трудов».

Отнюдь не чувствуя за собою особой легкости на ногу, он сел, коснулся пятками пола, протер глаза, почесал щетинистый подбородок. Проспал он… а сколько же он проспал? Похоже, немало, но, если поторопится, вполне успеет присоединиться к сибиллам за утренними молитвами. Кстати, так хорошо выспаться ему не доводилось с самой… да, с самой фельксицы.

От души потянувшись, он велел себе пошевеливаться. Завтрак подождет, а можно и вовсе потерпеть до обеда, хотя фруктов и овощей в запасе хватит на полквартала.

Собравшись с духом, Шелк поднялся на ноги, однако, вознагражденный за рвение вспышкой боли в правой лодыжке, вновь плюхнулся на кровать. Увенчанная головой львицы трость Крови стояла у изголовья, а рядом с ней, на полу, лежала повязка доктора Журавля. Подобрав повязку, Шелк хлестнул ею о половицы.

– На сегодняшний день моей богиней, моей поддержкой и опорой станет Сфинга, – пробормотал он себе под нос, чертя в воздухе символ сложения. – О Меченосная, Разящая, Громогласная Сфинга, о Львица, о Амазонка, сопутствуй же мне до конца, ниспошли мужества в час лишений и тягот!

Обжигающе горячая, повязка Журавля сжала лодыжку, словно тиски. Вмиг оживившись, почувствовав себя просто великолепно, Шелк рысцой сбежал вниз, к кухонной помпе, дабы наполнить таз для умывания.

Орев, стоя на одной ноге, а голову спрятав под здоровое крыло, спал крепким сном на шкафу для съестных припасов.

– Подъем, старая курица! – окликнул его Шелк. – Корма? Свежей воды? Пора бы уж требовать!

Однако Орев лишь протестующе каркнул, даже не высунув клюва из-под крыла.

В ящике для растопки еще оставались обломки его старой клетки, а в плите, разожженной вчера для приготовления так и не приготовленных овощей, обнаружился замечательный, крупный, пышущий жаром уголек. Уложив поверх тлеющего уголька с полдюжины прутиков, Шелк дунул в глубину топки и удовлетворенно потер руки при виде юного пламени: в кои-то веки ему удалось обойтись без трат драгоценной бумаги!

– Утро на дворе, – с укоризной сообщил он Ореву. – Тень поднялась, и тебе подниматься пора.

На этот раз отклика не последовало вообще.

Похоже, Орев беззастенчиво его игнорирует…

– У меня сломана лодыжка, – жизнерадостно сообщил Шелк птице. – И рука плохо гнется… я рассказывал, что мастер Меченос за левшу меня принял? И живот исцарапан, и грудь украшает роскошный, здоровенный, чернющий кровоподтек, оставленный рукоятью Мускусова ножа, – добавил он, укладывая поверх полыхающих, потрескивающих прутиков три небольших поленца. – Но мне плевать. Я бодр и весел. Сегодня мольпица, расчудесная мольпица, и чувствую я себя расчудесно. И ты, Орев, если всерьез вознамерился стать моим, должен бы разделять мои чувства…

С лязгом затворив дверцу топки, Шелк поставил на огонь таз с водой для бритья.

– Р-рыбьи головы?

– Нет. На рыбьи головы, извини, не было времени, но, кажется, в запасе у нас оставалась прекрасная груша. Ты груши любишь?

– Гр-руши… Любишь!

– Я тоже, так что разделим напополам.

Выудив из раковины нож, которым нарезал помидоры, Шелк вытер лезвие (причем со стыдом заметил, что сталь начала ржаветь), рассек грушу надвое, впился зубами в свою половину, опорожнил раковину, накачал в нее свежей воды, ополоснул лицо, шею, волосы.

– А не желаешь ли ты, Орев, присоединиться к нам за утренними молитвами? Для тебя они, разумеется, не обязательны, но, пожалуй, на пользу пойти вполне могут. Причем не только тебе, но и мне, – со смехом прибавил он, вообразив, как воспримет появление Орева майтера Роза.

– Птичка… спать.

– Но прежде, я полагаю, покончишь с грушей. Гляди, если вернусь и увижу ее на месте, съем сам.

Орев спорхнул со шкафа на стол.

– Кор-рм… Сейчас же.

– Весьма разумно, – похвалил его Шелк.

Вновь впившись зубами в свою половинку груши, он задумался о приснившемся. То, что запомнилось, казалось сновидением весьма, весьма незаурядным. Далее из недр памяти всплыл желтоватый хирургический кетгут, стягивавший кожу на голове Мукор. Вправду ли он видел шов или это ему просто пригрезилось?

Ну а затем мысли закономерно свернули в сторону Журавля – тоже доктора, причем, скорее всего, того самого, кто вживлял в утробу безумной девчонки рогатых кошек, вне всяких сомнений, по две, а то и по три зараз…

Наверху, в спальне, намылив лицо и сбривая щетину, Шелк вспомнил совет Синели раздобыть денег на спасение мантейона у Журавля. В обычных обстоятельствах он отверг бы столь дикое предложение сразу, без церемоний, однако исходило оно вовсе не от Синели – точнее выразиться, не от одной Синели: что б она ни утверждала, обманываться на сей счет смысла не было никакого, хотя учтивость, разумеется, требовала притворства. Он-то молил Пригожую Киприду вернуться, но богиня, превзойдя все его ожидания, попросту не ушла – вернее, покинув Священное Окно, вселилась в Синель.

Вселилась… и тем самым, безусловно, оказала Синели великую честь. На миг Шелк ей даже позавидовал, однако он сам удостоился просветления от Иносущего, а это ведь честь еще большая. Уж ему-то теперь вообще грешно когда-либо завидовать хоть кому-нибудь хоть по какому-нибудь поводу! Киприда, богиня шлюх… Возможно, Синель оказалась на редкость искусна в своем ремесле, за что и вознаграждена по заслугам? Вчера она (а вернее, богиня, а может, обе они) говорила, что возвращаться в заведение Орхидеи не собирается…

Очистив и насухо вытерев бритву, Шелк пристально осмотрел собственное лицо в зеркале.

Не означает ли все это, что Киприда, любя их, не питает любви к их занятию? Воодушевляющая догадка… воодушевляющая и, вполне вероятно, верная. Как жаль, что о Киприде ему известно до обидного мало, да и об Иносущем он до сих пор пребывает в прискорбном неведении, хотя Иносущий показал ему столь многое, а Киприда накануне вечером поведала кое-что о себе – особенно о собственных отношениях с Пасом!

Утерев лицо, Шелк полез в платяной шкаф за чистой рубашкой и вспомнил, что патера Ремора не менее как приказал ему озаботиться приобретением новой одежды. Ничего, при карточках, оставшихся от прощания с Дриаделью, это труда не составит.

Гиацинт придержала его рубашку, помогла одеться, несмотря на поврежденную руку…

Опомнившись, Шелк обнаружил, что, вместо того чтоб бежать вниз, в мантейон, к сибиллам, сидит на кровати, подперев подбородок ладонями, а голову его кружат мысли о Гиацинт. Как же она прекрасна и как добра! Как чудесно было сидеть с нею рядом по дороге к могиле! Да, в свое время он умрет – все люди смертны, и она тоже, – но к чему, к чему им умирать в одиночестве? Слегка потрясенный, он вдруг осознал: сон его – вовсе не праздные шалости ночи, а наверняка послан кем-либо из богов, вне всяких сомнений, Иераксом, также фигурировавшим в сновидении (что само по себе практически равноценно собственноручной подписи) с полупрозрачным духом Дриадели в руках.

Вновь исполнившись радости, Шелк поднялся и выхватил из платяного шкафа свежую рубашку. Кровь назвал Иераксом ручную птицу, то есть совершил преднамеренное святотатство. Он, Шелк, убил эту птицу или, по крайней мере, дрался с нею и стал причиной ее гибели. Посему Иеракс благосклонен к нему – благосклонен с тех самых пор, ибо ниспослал ему не только сон, полный собственных символов, но и прощание с Дриаделью, принесшее мантейону изрядный доход. Кто после этого упрекнет Иеракса в неблагодарности?!

Ризы, в которых он ходил накануне, здорово пропотели, да еще оказались обильно испачканы запекшейся кровью, однако чистых им на замену у Шелка не было. Отыскав платяную щетку, он принялся за дело, да с таким рвением, что пыль поднялась до потолка.

Вылепленные из глины (причем изначально, согласно одному довольно сомнительному стиху из Писания, не кем иным, как Иносущим), люди в итоге вновь обращаются в пыль. Рассыпаются пылью и, правду сказать, слишком уж, чересчур быстро… и, помнится, сия отрезвляющая мысль приходила Шелку в голову еще накануне, под конец прощания с Дриаделью, когда он завинчивал крышку ее гроба.

А Синель помешала ему, поднявшись, будто… будто…

Увы, подходящее сравнение никак не давалось в руки. Тогда Шелк постарался воссоздать вчерашнюю сцену в уме. Синель… рослая, выше большинства мужчин, с тугими огненными кудрями, широкая в кости, плоскоскулая, полногрудая… неловкие, дерганые движения деревянной куклы, простое синее платье…

Нет. Не синее – черное, как и положено. Откуда же взялось синее? Может, из воспоминаний о первой встрече, у тела Дриадели? Тоже нет, там было зеленое… да, точно, зеленое.

Игрушка Бивня! Вот оно! В самую точку. Правда, ее Шелк никогда не видел (тут он заработал щеткой усерднее прежнего), однако не раз видел похожие – суставчатые фигурки, управляемые четырьмя нитями на деревянной крестовине. Кукла Бивня была одета в нарисованный синий плащ, а Синель поначалу двигалась в точности как такая игрушка, словно богиня еще не выучилась управляться с нитями. И говорила, кстати, не лучше Орева…

Неужели даже богине приходится учиться, осваивая нечто непривычное? Вот уж, поистине, новость!

Но обучалась богиня, по всему судя, быстро: к приходу патеры Реморы выучилась метать Мускусов нож лучше самого Мускуса. Мускуса, накануне вечером урезавшего срок выкупа мантейона до какой-то жалкой недели. Мантейон… быть может, мантейон и не стоит спасения, но Иносущий наказал спасти его, а значит, Шелк должен, обязан его сохранить.

Да, положение аховое. Что делать, что предпринять сегодня? Времени исчезающе мало, и тратить его понапрасну нельзя. Сегодня нужно каким-то образом вытребовать у Крови побольше времени… либо где-то добыть большую часть этой чудовищной суммы, если не всю ее целиком.

С этими мыслями Шелк хлопнул по карману брюк. Иглострел Гиацинт оказался на месте. Припав на колено, Шелк вытянул из-под кровати денежный ящик, отпер дверцу, извлек азот, спрятал его под рубашку, запер ящик, вернул ключ на место, а опустевший ящик отправил назад, под кровать.

– О Меченосная Сфинга, – пробормотал он, – не забудь слуг своих, живущих мечом и от меча умирающих!

Конечно, эта молитва предназначалась для стражников, но Шелк решил, что ему она подойдет по меньшей мере не хуже.

Когда Шелк, следуя за майтерой Розой, с майтерой Мрамор и крохотной, хрупкой майтерой Мятой за спиной, вышел из мантейона боковой дверью, Синель ожидала в саду.

– Шелк… хор-роший! – объявил Орев с ее плеча и перепрыгнул на плечо Шелка.

Увы, майтера Роза шла впереди, а посему оценить выражение ее лица Шелку не удалось. Возможно, сибилла и вовсе не заметила воскресшей птицы.

– Я было думала пригласить тебя, Синель, присоединиться к нам, но ты так сладко спала…

Синель улыбнулась:

– И очень рада, что ты воздержалась, майтера. Устала я жутко… но позже украдкой заглянула к вам. Надеюсь, вы меня не заметили.

– Вот как? – с ответной улыбкой (то есть подняв лицо кверху и склонив голову чуточку вправо) удивилась майтера Мрамор. – А отчего же не вошла помолиться с нами? Это вполне позволительно.

– Со мною был Орев, а он испугался… да и вы все равно уже заканчивали поминовение.

Шелк кивнул собственным мыслям. От Киприды в лице Синели не осталось ровным счетом ничего, и солнце, уже палившее вовсю, его отнюдь не щадило, однако слова «поминовение» Синель не знала наверняка.

– Надеюсь, минувшим вечером Синель не доставила тебе особых хлопот, майтера? – спросил он.

– Нет-нет, никаких хлопот. Совершенно никаких. Однако сейчас прошу меня извинить: вскоре сбегутся детишки. Нужно отпереть двери и еще раз обдумать урок.

– Боюсь, в моем присутствии ей беспокойно, – заметила Синель, глядя вслед спешащей прочь сибе. – Ей и хотелось бы относиться ко мне хорошо, но она опасается, как бы я не совратила тебя с пути истинного.

– В твоем присутствии мне самому беспокойно… Синель, – признался Шелк.

Тут оба заметили майтеру Мяту, потупив взгляд, дожидавшуюся завершения их разговора в пятнистой, прореженной лучами солнца тени беседки.

– Ты хочешь о чем-то поговорить, майтера? – понизив голос, осведомился Шелк.

Майтера Мята, не поднимая глаз, отрицательно покачала головой.

– Быть может, тебе хочется попрощаться с гостьей? Говоря откровенно, я не уверен, что ей не придется остаться у вас, в киновии, еще на одну ночь.

И тут майтера Мята впервые за все время знакомства действительно поразила Шелка до глубины души.

– Мне с тобой рядом вовсе не беспокойно, – заговорила она, выступив из тени, подняв голову, взглянув в лицо Синели с непостижимой, невесть чем порожденной страстной тоской в глазах. – С единственной среди взрослых. Наоборот, меня… влечет к тебе. Об этом я и хотела тебе сказать.

– Ты мне нравишься тоже, – негромко сказала Синель. – Очень, очень, майтера.

Майтера Мята кивнула – кивнула, как показалось Шелку, с приязнью и пониманием.

– Должно быть, я лет на пятнадцать старше тебя. Возможно, и более: на будущий год мне исполнится тридцать семь. И все-таки ты для меня… может, лишь потому, что ты много выше… такое чувство…

– Какое же? – мягко осведомилась Синель.

– Такое чувство, будто на самом деле ты – моя старшая сестра. Хотя старших сестер у меня вовсе не было. И я люблю тебя.

С этим майтера Мята развернулась, да так, что черная бумазея ее одеяний закружилась вихрем, поспешила к киновии, однако на полпути внезапно свернула с дорожки и прямиком, через поросшую иссохшей бурой травой лужайку для игр, устремилась к палестре.

– Пр-рощай! До скор-рого, девочка! – каркнул ей вслед Орев.

Шелк в удивлении покачал головой:

– Вот уж от кого не ожидал бы! Поистине, круговорот полон чудес, намного превосходящих возможности воображения!

– Скверное дело, – вздохнула Синель. – Мне следовало объяснить тебе… предупредить… Шелк. Патера. Сейчас нам надо бы обсудить совершенно другое. Подумать, как вытрясти из Журавля деньги. Но я… понимаешь, у нас осложнения. С нею, с бедной майтерой Мятой. И все из-за меня. В определенном смысле из-за меня.

– Надеюсь, не слишком серьезные, – откликнулся Шелк. – Мне она симпатична, и, на мой взгляд, я за нее в ответе.

– Мне тоже. И все-таки мы можем… да, знаю, можем. Давай вернемся в твой домик? Там и поговорим.

Шелк покачал головой:

– Женщинам вход в обитель настрого запрещен, хотя на сей счет существует целый ряд исключений – к примеру, если авгур захворал, женщина может войти к нему, дабы о нем позаботиться. Когда мне нужно поговорить с майтерой Мрамор, мы разговариваем здесь, в беседке, либо в ее классе палестры.

– Что ж, хорошо, – согласилась Синель, нырнув под свисавшие книзу виноградные лозы. – Ну а майтера Мята и та старуха, майтера Роза? С ними ты где разговариваешь?

– О, по сути, в тех же местах.

Шагнув в беседку, Шелк с легким чувством вины занял старую деревянную скамью напротив Синели, ту, где обычно сидела майтера Мрамор.

– Однако, сказать откровенно, с ними я редко разговариваю подолгу. Майтера Мята, как правило, стесняется отвечать, а майтера Роза вечно читает мне нотации, – продолжал он, покачав головой. – Боюсь, мне следовало бы прислушиваться к ее словам внимательнее, но спустя пять, максимум десять минут я уже не могу думать ни о чем, кроме бегства. Нет, я вовсе не имею в виду, что та или другая не слишком-то хороша. Нет, обе они – женщины добрые.

– Майтера Мята – уж точно, – облизнув губы, подтвердила Синель. – Оттого на душе и тягостно. Вправду тягостно, Шелк. Это… ну, это не я ее так. Не Синель.

– Ну разумеется! – энергично кивнув, вскричал Шелк. – Она чувствует в тебе богиню! Мне следовало сразу понять! А ты не хочешь, чтоб она рассказала об этом…

– Нет, нет. Чувствует, но дело не в том. И никому ничего не скажет. Она сама этого не понимает. Не сознает умом.

Шелк негромко откашлялся:

– Если ты чувствуешь плотское влечение с ее стороны… мне ведь известно, что подобное случается и между женщинами, и между мужчинами… тебе определенно лучше заночевать где-либо в другом месте.

– Ну, это как раз не страшно, – отмахнувшись от его опасений, отвечала Синель. – Но дело не в том. Ей вовсе не хочется… да ничего ей не хочется. Ничего не хочется от меня. Ей хочется мне помочь. Поделиться со мной чем-нибудь. Что-нибудь подарить. Я это понимаю. Это ее совсем не… компрометирует. Так ведь у вас говорится? «Компрометирует»?

– Да, ты, полагаю, права.

– Но все это… Все это вздор. Пустяки. Я собираюсь рассказать тебе кое-что. Много большее. И лгать не стану. Не стану! – сверкнув глазами, воскликнула Синель.

– Я и не думал требовать от тебя лжи, – заверил ее Шелк.

– Да. Да, Шелк. Шелк. Одержимость ты… мы говорили об этом вчера, вечером. По-твоему, любой из богов… я? То есть Киприда. Или кто-то другой. Та ужасная женщина со своими змеями. По-твоему, мы овладеваем людьми. Как лихорадки?

– Ну, уж таким-то образом я не выразился бы ни за что!

Синель смерила Шелка пристальным, голодным взглядом из-под тяжелых век. Глаза ее словно бы сделались куда больше, чем пару минут назад, вне беседки, потемнели, засияли собственным внутренним светом.

– Однако именно так и думаешь. Я знаю. Мы… то есть все это проникает внутрь через глаза. Мы, боги, вовсе не существа… не то что можно… увидеть? Мы – схемы. Алгоритмы. Меняемся. Учимся. Растем. Но так и остаемся… алгоритмами? И я вовсе не Киприда. Как и предупреждала… но ты решил, что это обман.

– Бедная девочка! – присвистнув, прокаркал Орев.

И тут Шелк, отвернувшийся было в сторону, напуганный мощью и вожделением в ее темных глазах, увидел, что из них текут слезы. Пораженный, он протянул ей носовой платок… совсем как майтера Мрамор, предложившая ему свой платок здесь, под сенью этой же самой беседки, перед отбытием на виллу Крови.

– А я даже не думала… не думаю лгать. Разве что самую малость. И то если уж очень потребуется. А мне ни к чему. Но то, что ты зовешь одержимостью… Киприда просто скопировала частицу, всего-то частицу себя.

Умолкнув, Синель негромко высморкалась.

– Ни понюшки себе не позволила. С тех самых пор, как Дриадель… вот так оно и действует, патера. То есть воздержание. На что ни взгляни, думаешь: не ржавь… и такая тоска разбирает!

– Это быстро пройдет, – утешил ее Шелк, всем сердцем надеясь, что не дал маху. – Главное, потерпеть немного.

– Неделю. А то и две. Я уже как-то раз пробовала, только… ладно, чушь это все. Брошу. Теперь точно брошу. Если б ты мне сейчас полную чашку ржави предложил: бери, мол, сколько угодно, – ни понюшки бы не взяла.

– Вот и чудесно! – ничуть не кривя душой, воскликнул Шелк.

– А все из-за того самого алгоритма. Крохотного кусочка Киприды, подсаженного в меня через глаза вчера, у тебя в мантейоне. Не понимаешь, да? Вижу, не понимаешь.

– Насчет алгоритмов не понимаю, – признался Шелк, – но остальное, по-моему, понял вполне. Думаю, понял.

– Это… как стук сердца в груди. Как ритм. Да-да-нет, нет, нет, да, да. В той штуке, которая у каждого позади глаз. Я сама всего до конца не понимаю. Вот та механическая женщина? Мрамор? Кто-то чересчур хитроумный додумался проделывать такое с ними. Чуть-чуть менять программы. В машинах, сделанных людьми. Как раз вот для этого. Чтоб люди вроде майтеры Мрамор работали на них, а не на государство. Воровали для них. А он?.. Да, вы его зовете Пасом. Велел он вникнуть во все это, а его люди выяснили, что похожие штуки можно проделывать и над человеком. Только труднее. Частота куда выше. Но можно, как видишь. У нас получается. Так оно все и началось… Шелк. Через терминалы, через глаза…

– Вот теперь я совершенно запутался, – посетовал Шелк.

– Не важно. Но дело во вспышках света. Света, который не виден никому другому. Из ритма, из пульса складывается бог. Программа, выполняющаяся в Майнфрейме. Киприда и есть такая программа. Такой бог. Только она… Мята. Майтера Мята… закрыла глаза. И я не успела скопироваться целиком. Завершить переход.

Шелк покачал головой:

– Я знаю, что все это крайне важно, и изо всех сил стараюсь понять, но, положа руку на сердце, даже не представляю себе, о чем ты.

– Тогда я солгу, – решила Синель и придвинулась к нему, коснувшись коленями его коленей. – Солгу, чтоб ты, патера, сумел наконец понять. Слушай внимательно. Мне… то есть Киприде захотелось вселиться в майтеру Мяту. Зачем – дело десятое.

– Ты же сейчас Синель.

– Синель я всегда. Хотя нет, не так. Врать, стало быть, врать. Я – Киприда. Да, верно. Сейчас я Киприда, разговаривающая как Синель. Согласись. Скажи «да».

– Да, о Великая Богиня, – кивнув, откликнулся Шелк.

– Чудесно. Мне захотелось вселиться в майтеру Мяту, отправив свою божественную особу в ее голову. Через глаза. Из Священного Окна. Понимаешь?

– Разумеется, – вновь кивнув, подтвердил Шелк.

– Я так и знала, что ты поймешь. Если соврать. Ладно. Вообще, это приятно. Вправду приятно. Настолько, что глаз не закрывает почти никто. Всем хочется еще и еще. Принимают, впитывают, не смея даже моргнуть.

– Но ведь желание хоть в малом приобщиться к вашей божественной жизни для человека вполне естественно, о Великая Богиня, – заметил Шелк. – Так велит один из основных, глубочайших наших инстинктов.

– Да, только она закрыла глаза. Это-то тебе и нужно понять. Закрыла. Приняла только кусочек меня… то есть богини. И я не могу даже предположить, чем это для нее кончится.

Шелк поник головой, машинально почесывая щеку.

– Девочка… хор-рошая! – пробормотал Орев, покинувший плечо Шелка, дабы исследовать виноградные лозы.

– Да, Орев, да. Отчасти поэтому случившееся и тревожит меня так сильно.

– Хор-рошая… тепер-рь!

Напряженная пауза затянулась на добрую половину минуты.

– Надо же! Мне бы и в голову не пришло, что бог может быть разделен на части! – вскинув кверху ладони, воскликнул Шелк.

– Мне тоже, – кивнув, призналась Синель.

– Но ты же сказала…

– Я сказала, что это произошло, – напомнила собеседница, накрыв ладонью его колено. – Но даже не подумала бы, что так может быть. Получается, может. И вскоре она, чего доброго, здорово изменится. По-моему, уже. Уже изменилась. Я – Синель, но чувствую: сейчас со мной, в голове, есть кто-то еще… манера думать, манера делать всякое… куча разного, чего там до вчерашнего дня не было. С нею не то. В ней часть Киприды живет… ну, вроде сна у тебя в голове.

– Наверное, это ужасно… Синель. А исправить? Исправить дело никак нельзя?

Синель покачала головой так, что огненные кудряшки у висков запрыгали, заскакали из стороны в сторону.

– Мы не сможем. Киприда смогла бы. Но для этого майтере… Мяте? Нужно подойти к терминалу – к Священному Окну, к стеклу, не важно – когда в нем появится Киприда. И даже после этого хоть что-нибудь да останется. Как всегда. А доля собственного… духа майтеры Мяты перейдет к Киприде.

– Но ведь ты и есть Киприда, – напомнил Шелк. – Помня об этом, мне постоянно хочется преклонить перед тобою колени.

– Не взаправду, патера. Вспомни: это обман. Была б я настоящей богиней, ты бы не смог мне противиться. На самом деле я Синель… с кое-какой добавкой. Слушай: вот еще вранье, которое может помочь. Разве ты не слышал, как о пьяном порой говорят: это, мол, бренди его языком разговаривает? Ну, или пиво, или еще что в этом роде.

– Да, поговорка весьма известная. Но я не думаю, что кто-либо понимает ее буквально.

– Пускай. Вот и тут вроде как то же самое. Может, не в точности то же, но близко. Очень близко. Только из нее это не выветрится на манер бренди. Теперь майтера Мята останется такой, как сейчас, до конца своей жизни… ну, если сама Киприда не заберет себя обратно. Не скопирует назад, что получила, со всеми изменениями, и не сотрет, что передала.

– Тогда нам остается одно: присматривать за ней в оба глаза и… э-э… – (тут Шелка внезапно накрыло волною сочувствия к патере Реморе), – проявлять снисходительность к неожиданному.

– Боюсь, ты прав.

– И майтеру Мрамор надо предупредить. Нет, пересказывать ей услышанное от тебя я не собираюсь, но на всякий случай предостерегу. Майтера Роза нам тут не помощница. Только испортит все. А вот помощь майтеры Мрамор вовсе не помешает. Майтера Мрамор вообще настоящее чудо, хотя, разумеется, одновременно находиться в своем классе палестры и в классе майтеры Мяты ей не по силам. Спасибо тебе, Синель.

– Должна же я была хоть слово сказать, – проворчала Синель, промокая платком нос и глаза. – Теперь насчет денег. Я о них думала, пока ты был занят в мантейоне, потому что деньги мне скоро потребуются. Новое занятие себе буду искать. Лавку, к примеру, заведу или еще что-нибудь этакое… и тебе, Шелк, помогу всем, чем могу. Делим поровну?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Мне нужны двадцать шесть тысяч для Крови, чтоб выкупить у него наш мантейон, и это прежде всего. А что останется, можешь забрать себе. Допустим, нам каким-то образом удастся раздобыть сто тысяч, хотя я понимаю, насколько это абсурдная сумма… тогда забирай из них семьдесят четыре. Но если добудем только двадцать шесть, вся сумма достанется Крови.

Сделав паузу, он окинул Синель пристальным взглядом.

– Да ты дрожишь! Может, тебе одеяло из обители принести?

– Не нужно, патера. Минута-другая, и все пройдет. И все будет в порядке. Я с этим справляюсь куда лучше нее. Да, я согласна. На твое… предложение? Я об этом уже говорила? Да, на твое великодушное предложение. Думаю, так его следовало бы назвать… А какой-нибудь план у тебя уже есть? Я неплохо справляюсь с… с некоторыми вещами, но строить планы – не мой конек. Совсем не мой. Шелк… Шелк? Да, и не ее тоже. Правильно я говорю?

– По моим впечатлениям, да, хотя я не слишком хорошо ее знаю. Однако я надеялся, что план разработаешь ты. Как Синель, ты знакома с Журавлем куда лучше, чем я, и куда отчетливее представляешь себе шпионскую деятельность, в коей он, согласно тобою сказанному, замешан.

– Я пробовала придумать что-нибудь. Вчера вечером, да и сегодня с утра. Проще всего, наверное, пригрозить ему разоблачением. Посмотри, что у меня есть.

С этими словами она извлекла из кармана платья фигурку Сфинги, вырезанную из твердого темного дерева.

– Вот это я должна была отдать женщине, держащей лавку на… рынке? К ней-то я и собиралась, когда… сам знаешь. Потому и оделась так… быстро? Но до рынка так и не дошла. Пришлось остаться у Орхидеи. Отчего, тебе прекрасно известно. А там начался обряд экзорцизма. Твой обряд, Шелк? Поэтому до рынка я добралась перед самым… закрытием? К тому времени все торговцы уже разошлись, кроме тех, кто собрался остаться там до утра. Чтобы присматривать за… товаром? И женщина та ушла тоже.

– Сфинга здесь при мече, – пробормотал Шелк, приняв у нее моленный образок. – С мечом ее изображают почти всегда, но в другой руке она держит нечто квадратное… возможно, скрижаль или лист бумаги. По всей видимости, он должен представлять собою наказы Паса, но, кажется, подобного я прежде не видел ни разу.

Пожав плечами, он вернул резной образок Синели.

– А завернув в лавку этой торговки, увидел бы. У нее всегда имеются три или четыре… таких же? Но чаще всего больше этой. Мне было велено отдать ей свою, а она должна была сказать в ответ что-нибудь вроде: неужто не нравится, такая красота, и почти даром? Я покачала бы головой и отправилась восвояси, а она выставила бы фигурку на прилавок, к остальным, будто я только на минутку ее брала, поглядеть.

– Понятно. Возможно, эту лавку действительно стоит посетить в ближайшее время.

Тут Шелк на минутку замялся, не зная, до каких пределов может злоупотреблять благосклонностью богини, и наконец решился рискнуть.

– Какая жалость, что ты в действительности не Киприда! Быть может, Киприда сумела бы объяснить мне значение…

– Человек… пр-ришел! – объявил Орев с вершины беседки.

Спустя еще миг оба услышали громкий стук в дверь обители.

Шелк поднялся на ноги и выступил из-за плетей винограда.

– Чистик, мы здесь! Присоединишься? Рад видеть тебя! Со мной еще некто, кого, может статься, будешь рад видеть ты.

– Чистик? Это ты? – окликнула гостя Синель. – Нам нужна твоя помощь.

Чистик в изумлении разинул рот.

– Синель?

– Да! Тут, в беседке. Иди сюда, сядь со мной.

Шелк раздвинул виноградные лозы, чтоб Чистику проще было войти в беседку, и к тому времени, как он нырнул внутрь сам, Чистик уже сидел рядом с Синелью.

– Очевидно, друг друга вы знаете, – заметил Шелк.

Улыбнувшись до ямочек на щеках, Синель внезапно показалась ему нисколько не старше девятнадцати лет, на каковые и претендовала.

– Помнишь, позавчера днем, патера? Я говорила кое о ком помоложе. Кое о ком помоложе Журавля. И еще говорила, что он, наверное, согласится мне… нам помочь. Помочь с Журавлем.

Чистик, заулыбавшись от уха до уха, обнял ее и привлек к себе.

– А знаешь, Синель, я ж, кажется, днем тебя еще ни разу не видел! Ну что сказать… выглядишь куда лучше, чем ожидалось!

– А я всегда знала, как ты… симпатичен? Как ты симпатичен, Чистик, – откликнулась Синель, легонько, быстро поцеловав его в щеку.

– Синель собирается помочь мне с добычей денег, необходимых для спасения мантейона, – объяснил Шелк. – Мы как раз говорили об этом и будем очень рады твоим советам. А тебе, – добавил он, повернувшись к Синели, – я должен сказать, что Чистик уже немало помог мне – по крайней мере, советами. По-моему, против рассказа тебе о сем обстоятельстве он возражать не станет.

Чистик кивнул, подтверждая его правоту.

– Ну а теперь нам с тобой требуется то же самое. Надеюсь, с нами обоими он обойдется столь же великодушно, как и со мной.

– Чистик всегда был ко мне… очень добр. Патера? Всякий раз меня спрашивал. С самой… с самой весны? Я больше не стану жить у Орхидеи, – сообщила Синель Чистику, стиснув в ладони его свободную руку. – Хочу поселиться где-нибудь еще, и не… ну, понимаешь. Не клянчить деньги у мужчин. И ржави больше – ни-ни. Ржавь… ржавь – штука, конечно, знатная. Иногда. Когда страшно. Только делает чересчур… храброй? А со временем власть над тобой забирает. Нет ржави – и худо тебе, да так худо… всего на свете боишься. Боишься, и нюхаешь, нюхаешь, все больше и больше, и глядь – забрюхатела. Или прирезана. С храбростью меня заносило. Случалось. Но чтоб забрюхатеть – нет. Ни разу… хоть у патеры спроси. Чистик?

– Вроде неплохо придумано. Мне нравится, – откликнулся Чистик. – Вы, надо думать, после похорон спелись, а?

– Точно, – подтвердила Синель, снова поцеловав его в щеку. – Сидела я там и начала думать. О смерти, обо всяком таком… понимаешь? Вот Дриадель лежит. Молодая совсем была, здоровая и так далее? Патера Шелк, я как, лучше теперь говорю? Скажи правду и, будь добр, не щади моих чувств.

– Говор-рить… хор-рошо! – объявил Орев, сунув внутрь, сквозь наполовину засохшие виноградные листья, голову в ярком убранстве.

Шелк, надеясь, что выражение лица его не выдаст, согласно кивнул.

– Да, Синель, превосходно.

– Патера помогает мне разговаривать… ну, понимаешь. Козырнее? Чистик… а еще я подумала, что могла оказаться на месте Дриадели сама. И потому решила подождать. Большой разговор у нас вчера вечером был, верно ведь, Шелк? А потом я осталась ночевать у сибилл, – захихикав, призналась Синель. – Кровать жесткая, ужина не дают… совсем не как у Орхидеи! Ладно хоть завтраком накормили. А ты, Чистик, уже позавтракал?

Чистик с широкой улыбкой помотал головой.

– И даже еще не ложился. Ты ж, Дойки, слышала, что богиня вчера говорила? Ну, так гляди сюда.

Убрав с плеч Синели руку, Чистик привстал и полез в карман. Извлеченное из кармана засверкало на его ладони белым пламенем.

– Тебе, патера. Бери, бери. На двадцать шесть тысяч, лохмать его, не потянет, конечно, но три, а то и четыре тысчонки выручишь, если не первому встречному продавать, а верных людей я тебе подскажу.

Видя, что Шелк не торопится принимать подношение, Чистик бросил сверкающий предмет ему на колени. Подношение оказалось бриллиантовым дамским анклетом в три пальца шириной.

– Нет, вправду, я не могу… – Осекшись, Шелк нервно сглотнул. – Хотя вздор это, все вздор. Разумеется, и могу, и приму, так как хочешь не хочешь, а должен. Но, Чистик…

Чистик от души хлопнул его по бедру.

– И даже не думай отнекиваться! Кто, кроме тебя, сумел бы понять Владычицу Киприду, а? Ясное дело, никто, а ты понял и пересказал нам. Без дураков, безо всяких там глупостей вроде: надо бы, мол, вначале кой с кем посоветоваться… Ладно, она сказала, я ей поверил, и пусть она теперь видит: я к ней тоже со всем пониманием. Не думай, камешки настоящие. Гляди сколько хочешь. Жертву ей принеси получше, да не одну, и не забудь сказать, от кого это!

– Всенепременно, – кивнул Шелк, – хотя она, надо думать, обо всем узнает сама.

– Скажи ей: Чистик, мол, жох козырный, за Чистиком не заржавеет. Дай ему кирпич, камнем отдарится.

С этим Чистик, взяв Синель за руку, надел ей на палец перстень.

– Не знал, что ты здесь, Дойки, но это тебе. Вишь, какой камешек? Прямо огнем горит. «Кровавый рубин» называется. Настоящий. Может, ты и начнешь загибать, будто видала похлеще, но ставлю пять к одному: в жизни ты таких не видела. Продашь или себе оставишь?

– Как же его продать-то, Ухорез?

Засияв, Синель поцеловала Чистика в губы столь страстно, столь энергично, что Шелку пришлось отвести взгляд в сторону, а оба они едва не свалились с крохотной дощатой скамейки.

– Это же твой подарок, – добавила она, оторвавшись от Чистика, – и я сберегу его во что бы то ни стало.

Чистик с широкой улыбкой утер губы и улыбнулся вновь, шире прежнего.

– Ну-ну, пой, пташка, пой. Гляди, передумаешь – без меня продавать не суйся. А ты, патера, – продолжил он, повернувшись к Шелку, – хоть чуток представляешь себе, что ночью стряслось? Бьюсь об заклад, на Палатине домов подломили – не меньше дюжины! И это наверняка не все, просто о других делянах я пока не слыхал. Лягвы с утра из кожи вон лезут, а… – Чистик понизил голос. – А я, патера, вот о чем с тобой поговорить хотел: что она точно сказала? Насчет возвращения?

– Сказала лишь, что вернется, – ответил Шелк.

Чистик, сузив глаза, выпятив массивный подбородок, подался к нему.

– Какими словами?

Шелк потер щеку, припоминая недолгий разговор с богиней в Священном Окне.

– А ведь ты совершенно прав. Мне ведь необходимо довести все ею сказанное до сведения Капитула, причем дословно, и, мало этого, уже пора писать донесение. Я молил ее вернуться, и… в точности ее слов передать не могу, да слова и неважны, но она ответила: «Вернусь. В самом скором будущем».

– В самом скором… а куда, куда? К тебе? Вот в этот вот мантейон?

– Ну, в этом я абсолютной уверенности не…

– Да, так и есть, ты же знаешь! – перебила его Синель. – Как раз это она и имела в виду. Обещала вскоре вернуться к тому же самому Окну.

Шелк неохотно кивнул:

– Как я уже говорил, прямо она этого не сказала, но, кажется… да, по крайней мере, теперь мне кажется, что подразумевалось именно это.

– Точно…

Подставив перстень под солнечный луч, пробивавшийся внутрь сквозь листву, Синель повертела ладонью из стороны в сторону, отчего камешек перстня вспыхнул, засверкал алым пламенем.

– Однако мы ведь собирались рассказать тебе о Журавле. О домашнем докторе Крови. Ты его знаешь, Чистик?

– Может, патера давеча что-то и говорил…

Чистик взглянул на Шелка, переадресуя вопрос ему.

– Нет, – отвечал Шелк, – Чистику я о нем не рассказывал, хотя мог намекнуть или еще как-либо дать понять, что, по-моему, доктор Журавль преподнес некоей юной даме по имени Гиацинт в подарок азот. Подобная вещь, как тебе, вероятно, известно, стоит пять тысяч карточек, а может, и больше, и посему я вполне готов был поверить: да, ты права, из него вполне можно выжать весьма крупную сумму денег. Если он… а я склонен считать, что это действительно он… вправду подарил Гиацинт такую вещь, должно быть, в его распоряжении имеются солидные неподотчетные фонды. Кстати, ты с Гиацинт знакома? – подхлестнутый неким внутренним порывом, добавил он.

– Ага. Живет тем же, чем жила я, но теперь работает прямо на Кровь, не на Орхидею. От Орхидеи съехала где-то через пару недель после того, как я туда переселилась.

Шелк нехотя сунул сверкающий анклет в карман риз.

– Будь добра, расскажи все, что знаешь о ней.

– Некоторые из других девок знают ее куда лучше, чем я. Однако мне она нравилась. Такая… не пойму толком, как объяснить. Не говорит: вот этот, дескать, хорош, а тот – нет, принимает людей, какими уродились, а при случае выручит, если сумеет, пусть даже ты ей, бывает, чем-нибудь досаждаешь. Отец ее в Хузгадо старшим писарем служит, и… знаешь, Шелк, а тебе точно хочется все это выслушивать?

– Да, разумеется.

– Ну, вот один из комиссаров увидел ее лет так, может, в четырнадцать и говорит: «Послушай-ка, мне служанка нужна. Пришли ее ко мне, пусть у нас в прислугах живет», – а у него собственной мелюзги имелось, кажется, голов восемь, а то и девять… «Денег, – говорит, – кой-каких заработает, а тебе повышение по службе выхлопочем». В то время отец Ги, видать, простым писарем был, ну и ответил: ладно, мол, и отослал Ги на Палатин, а после сам понимаешь, что случилось. Работой… то есть черной работой ее не утруждали – так, пыль смахнуть да на стол накрыть, и денег она начала получать немало, только со временем жена комиссарова на нее взъелась всерьез. Пожила Ги какое-то время у одного капитана, но там тоже что-то стряслось… и пришлось ей съехать от него к Орхидее.

Сделав паузу, Синель высморкалась в носовой платок Шелка.

– Прости, патера. Оно всегда так, если целый день или около того ни порошинки себе не позволить. Из носу течет, руки трясутся… наверное, до самой тартлицы не отпустит, зато потом все будет чин чином.

– Значит, со ржавью покончено? – не только ради собственного интереса, но и блюдя интересы Чистика, уточнил Шелк. – Покончено навсегда, как бы тебе ни сделалось худо?

– Да, если собираемся дело делать. Под ржавью чересчур храброй становишься. Я, кажется, уже говорила… разве нет? Конечно, нюхнуть – оно здорово. Или за губу заложить… некоторым так больше нравится, только и ржави уходит больше, особенно если страшно чуть ли не до смерти. Потом-то понимаешь, конечно: в ней и есть самый страх. Страшней Окуня и даже Мускуса и уж точно куда страшней того олуха, жуткого пугала из большого зала… однако поздно: ты уже на крючке. И меня она зацепила, и Ги, наверное, тоже… Шелк?

В ответ Шелк ободряюще кивнул, а Чистик потрепал Синель по плечу.

– Словом, ее-то я знаю, но, если подумать, о ней знаю не жуть как много, и большую часть уже рассказала. Ты ее видел?

– Да, – подтвердил Шелк. – Ночью, в фэалицу.

– Тогда сам знаешь, как она красива. Я-то для большинства парней чересчур высока. Им рослые девки, конечно, нравятся, но чтобы ростом не выше их и даже не вровень. Ги – в самый раз. Но будь я даже вот настолько ниже, они бы все равно бегали не за мной, а за ней. Слава… вот в чем вся штука. Прогремела она на весь город, оттого Кровь и держит ее при себе. Чтоб не делиться прибылью ни с Орхидеей, ни с кем другим.

Шелк кивнул собственным мыслям.

– У него, кроме желтого дома на Ламповой, другие заведения есть?

– Ну да, еще бы! С полдюжины, наверное. Но «У Орхидеи» – одно из лучших.

Сделав паузу, Синель задумчиво сдвинула брови.

– Когда я познакомилась с Ги у Орхидеи, она вроде как довольно плоской была… надо думать, Журавль ей еще кое-что подарил, а? Пару доек вот этаких вот, поувесистее.

Чистик загоготал.

– Судя по твоим словам, родилась она здесь, в Вироне?

– Точно, патера. Где-то на восточной стороне… по крайней мере, как я сама слышала. У Орхидеи еще девчонка из того же квартала живет.

– Патера думает, она может осведомительницей стать. Вашей с ним, видимо, – вставил Чистик.

– Ага, и платить ей собирается из моей доли, – с обидой в голосе протянула Синель. – Вот не скажу «ладно», ничего и не выйдет.

– Я вовсе не имел этого в виду! Я лишь, как и сказал тебе Чистик, полагаю, что Гиацинт может помочь мне в противоборстве с Кровью, однако у меня нет резонов рассчитывать на ее добровольную помощь против Журавля, а именно это нам сейчас и нужно. Да, Чистик, должен заметить, Синель твердо уверена, что Журавль – шпион, присланный к нам выведывать секреты Вирона, хотя для какого города, нам неизвестно. Верно, Синель?

– Нет. Насчет того, что он – шпион, он даже не заикался, и я, надеюсь, такого не говорила. Но он… хлебом его не корми, а дай только разузнать всякой чуши побольше, понимаешь, Чистик? Особенно насчет стражи. Чуть не каждый раз спрашивает: не заглядывал ли на днях кто-нибудь из полковников, а если заглядывал, что говорил? А еще я, патера, все-таки думаю, что эти статуэтки – вроде как сообщения или же сообщения у них внутри. Нет, Ухорез, – добавила Синель, чувствуя неодобрение Чистика, – ну, я ж не знала! Он со мной по-хорошему, вот я и помогала ему то в одном, то в другом. И подвоха никакого не чуяла аж до вчерашнего дня.

– Хотел бы я с этим Журавлем познакомиться, – проворчал Чистик. – Ферт небось еще тот. И ты, патера, растрясти его хочешь или хотя бы попробовать? На пару с Дойками?

– Да, так и есть… если я верно догадываюсь, что значит «растрясти».

– Значит «обобрать дочиста». Карточки его прикарманить. Вы ж собираетесь эти двадцать шесть тысяч с него получить?

Синель кивнула.

– Нет, Чистик, – отвечал Шелк, – гораздо больше, если получится. Синели хотелось бы лавку купить.

– Ну, так ему проще всего будет вас обоих на лед уложить, смекаешь?

– То есть покончить с нами или поручить сие кому-нибудь? Да, разумеется. Если Журавль в самом деле шпион, он так и сделает без колебаний, а если в его распоряжении имеется достаточно денег, чтоб одарить Гиацинт азотом, надо думать, легко сумеет нанять подходящего человека. Придется нам блюсти сугубую осторожность.

– Это уж точно. Я тебе хоть сейчас назову двадцать фертов, готовых провернуть такое дело за сотню, и некоторым из них сноровки вправду не занимать. Если этот олух, Журавль, работает на Кровь давно…

– Последние четыре года, – вставил Шелк. – По крайней мере, так сам он сказал той ночью.

– Ну, стало быть, знает, кто управится с такой работой не хуже меня. А вот эта Ги… – Чистик поскреб в затылке. – Помнишь, когда мы с тобой ужинали? Ты рассказал про азот, а я сказал, что готов спорить: Журавль у нее на крючке. Ну, так ежели он пристает к Дойкам с расспросами о приходящих полковниках, так эта самая Ги, по твоим словам судя, в этом смысле куда как лучше. Вот это крючок и есть. Живет она у Крови, за городом, верно? А в город хоть изредка выбирается?

– Похоже – да, выбирается. У нее там покои из нескольких комнат, стекло, а смотритель стекла называл ее хозяйкой, – сообщил Шелк, вспомнив о платяных шкафах Гиацинт, где смотритель советовал спрятаться. – И нарядов у нее превеликое множество.

– В городе она бывает, и даже часто, – подала голос Синель, – только куда и когда ездит, не знаю… но когда ездит, за ней наверняка кто-нибудь да присматривает, иначе Кровь расстервенеет жуть как.

Чистик, выпрямив спину, опустил левую ладонь на рукоять тяжелой, оправленной в бронзу полусабли у пояса.

– Ладно, патера. Нужен тебе мой совет – пожалуйста, только, по-моему, вряд ли он тебе легким покажется.

– И тем не менее мне хотелось бы его выслушать.

– Так я и думал. Обходи эту Ги десятой дорогой. Хотя бы до времени. Девка-то, видимо, скользкая, ненадежная, и этому олуху, Журавлю, наверняка тут же обо всем расчирикает. Вот Дойки говорит, будто сама не знала, что шпионит. Может, оно и так. Но если твой Журавль этой самой Ги азота не пожалел, ставь весь кошель, не прогадаешь: Ги все понимает и сама рысью следом за ним бежит. Было бы больше не за что ухватиться, я б первый сказал: валяй, пробуй, но расклад-то у тебя не такой. Если этот Журавль расспрашивал Дойки насчет полковников, что они говорят, и Ги про то же расспрашивает, и все это ради того, о чем мы думаем, неужели у него еще четырех или пяти таких же нет, а? Наверняка есть. В других малинниках Крови, скорее всего. И если Дойки слиняет – говорит же, что собирается, – неужто он у Орхидеи еще кого-нибудь не подыщет?

– Может, мне лучше к Орхидее вернуться? – предложила Синель. – Наболтаю чего-нибудь против Вирона, глядишь, он мне и доверится, позволит помогать в делах посерьезнее. Может, тогда я смогу разузнать, кто есть такая эта торговка с рынка.

– Похоже, одна из рыночных торговок – связная Журавля, – пояснил Шелк Чистику. – Журавль поручает Синели носить ей образки Сфинги. Всякий раз Сфинги, Синель?

Синель кивнула. Огненные кудряшки у ее висков трепетали, тряслись мелкой дрожью.

– Ага. Насколько мне помнится, точно такие же, как тот, что я тебе показала.

– Так надо проверить, куда они после деваются, – посоветовал Чистик. – Вот закрывается рынок – куда эта шкура идет?

– Шелк… хор-роший! – объявил Орев, спорхнув с виноградных лоз на колени Шелка. – Р-рыбьи головы?

– Возможно, – ответил Шелк птице, немедля вспрыгнувшей к нему на плечо. – Пожалуй, даже весьма вероятно. Да, Чистик, конечно же, ты совершенно прав. Что-то я уделяю Гиацинт чрезмерно много внимания. Мне совершенно не хочется, чтобы Синель вернулась к Орхидее, но, боюсь, оба предлагаемых вами пути – причем один из них отнюдь не исключает другого – гораздо предпочтительнее обращения к Гиацинт с пустыми руками, без единой возможности повлиять на нее. Однако, узнав несколько больше, мы такую возможность найдем. После чего и сможем предупредить ее, что Журавль – агент другого города, что у нас имеются против него хоть и косвенные, но по меньшей мере весьма, весьма многое значащие улики и что она известна нам как его пособница. И предложить заступничество при условии, что она поможет нам.

– Думаешь, Журавль – не виронец? – спросила Синель. – Говорит он совсем как мы.

– Именно так я и думаю. В основном потому что он, очевидно, распоряжается огромными суммами денег, но еще из-за того, что как-то раз от него услышал. Однако в шпионах и шпионаже я совершенно не сведущ. Ты, полагаю, тоже. А ты, Чистик?

Силач задумчиво пожал плечами:

– На улицах чего не наслушаешься… Люди говорят, шпионят по большей части купцы.

– По-моему, власти любого города наверняка расспрашивают своих купцов, возвращающихся домой, обо всем, что они видели, а некоторые из купцов, несомненно, в действительности – прекрасно вышколенные агенты разведки. Рискну предположить, что агент, снабженный большими деньгами, должен быть кем-то наподобие них – то есть гражданином, служащим родному городу и скрупулезно изучившим обычаи тех краев, куда заслан. Агент, изменивший собственному городу, безусловно, способен предать и во второй раз, особенно имея возможность сбежать с крупной суммой в кармане.

– А что такого Журавль тебе сказал, патера? – полюбопытствовала Синель.

Шелк склонился к ней:

– Какого цвета мои глаза?

– Голубого. Вот бы и мне такие!

– Предположим, один из гостей Орхидеи потребует… голубоглазую компаньонку. Сумеет ли Орхидея ему угодить?

– Аролла… а, нет, Аролла же съехала. Тогда Кампанула. У нее тоже глаза голубые.

Шелк откинулся назад.

– Вот видишь? Голубые глаза – по крайней мере, у нас, в Вироне, – встретишь нечасто, однако и жуткой редкостью их не назвать. Собери вместе сто человек, и, скорее всего, хоть один из них да окажется голубоглазым. Я это примечал, поскольку меня самого в детстве из-за глаз часто дразнили. Журавль мои глаза тоже заметил, однако, будучи много старше, чем я, сказал, что видит такие всего в третий раз. Это свидетельствует, что большая часть его жизни прошла в другом городе, где жители несколько смуглее, а голубые глаза встречаются реже, чем здесь.

– Говорят, в Генсе у жителей вообще хвосты растут, – осклабившись, заметил Чистик.

– Да, – кивнул Шелк, – о чужих городах чего только не услышишь, и большая часть, я уверен, выдумки. Тем не менее, поглядев на торговцев с рынка, сразу увидишь не только сходство, но и различия. Однако…

Тут он ненадолго умолк, собираясь с мыслями.

– Однако я позволил себе отклониться от темы. А собирался сказать вот что: да, оба предложенных вами пути выглядят весьма многообещающе, но мне еще более многообещающим кажется третий. Ты, Чистик, не виноват, что до него не додумался: просто тебя не было с нами в тот момент, когда Синель поведала мне кое о чем интересном. Помнишь, Синель, ты рассказывала о комиссаре, заглянувшем к Орхидее? И как Журавль заинтересовался, услышав от тебя, что тот комиссар обмолвился о поездке в Лимну… ты-то сказала «к озеру», но я полагаю, под этим имелась в виду именно Лимна… дабы повидаться с парой советников?

Синель кивнула.

– Это и навело меня на некоторые мысли. Советников в Аюнтамьенто пятеро. Где они все живут?

– На холме, надо думать, – неуверенно пожав плечами, предположила Синель.

– Вот и я всю жизнь думал так же. Чистик, ты наверняка знаком с обитателями Палатина куда лучше, чем Синель либо я. Где там мог бы поселиться… ну, скажем, советник Галаго?

– Я всегда считал, в Хузгадо. Говорят, там, кроме камер, есть и квартиры.

– Кабинеты в Хузгадо у советников, вне всяких сомнений, есть. Но разве у них нет особняков на Палатине или собственных загородных вилл наподобие виллы Крови?

– Где они живут, этого, патера, говорят, никому знать не положено. Не то от желающих поговорить с ними ни днем ни ночью отбоя не будет, а то, глядишь, еще найдутся желающие камнями им окна побить. Однако я знаю, кто живет в каждом из тех домов на холме, и советников среди них нет. Вот комиссары – да, все поголовно там, в громадных домищах.

Голос Шелка понизился едва не до шепота:

– Однако в случае надобности поговорить с несколькими советниками комиссар не отправился домой, на Палатин. И не просто поднялся на этаж-другой в Хузгадо. По словам Синели, он отправился в Лимну – на озеро, как сказал ей. Когда одному человеку требуется встретиться с несколькими, как правило, не они идут к нему, а он к ним, особенно если эти несколько – лица вышестоящие. Далее: если Журавль – действительно шпион, думаю, он, несомненно, должен стараться разнюхать, где проживает каждый из членов Аюнтамьенто. К примеру, даже от их слуг чего только не разузнаешь…

Оборвав фразу, Шелк надолго умолк.

– А дальше, патера? – не выдержала Синель.

Шелк улыбнулся ее нетерпению.

– Мне просто подумалось: если ты сообщила Журавлю о комиссарской похвальбе несколько месяцев тому назад, Журавль, весьма вероятно, успел побывать там, в Лимне, не раз и не два. Сегодня я хочу наведаться туда сам. Попробую разузнать, с кем он разговаривал и что им наврал. Если боги со мною – во что у меня имеются причины верить! – одно это может обеспечить нам все требуемые улики.

– Я с тобой, – сказала Синель. – А ты, Чистик, как?

Силач отрицательно покачал головой:

– Говорю же, я со вчера на ногах. Сделаем вот как. Дайте малость соснуть, а после встретимся в Лимне, там, где останавливаются повозки. Скажем, часика этак в четыре.

– К чему так себя мучить, Чистик?

– Надо. Надо. Если успеете к тому времени что-нибудь разузнать, я, может, помогу выяснить малость больше, а может, и сам чего накопаю. А еще там замечательные рыбные заведения есть. Раскошелюсь на ужин для всех и с вами уеду в город.

Синель крепко обняла его.

– Всегда знала, что ты, Ухорез, красавчик, но даже не понимала, насколько милый! Козырный ферт, одно слово!

Польщенный, Чистик довольно осклабился.

– Ну, для начала, это ж мой город, Дойки. Да, золотом не блещет, но другого у меня нет. А еще есть у меня пара друзей среди стражи… Вы с Журавлем, после того как выдоите досуха, что думаете делать?

– Наверное, властям сдадим, – ответил Шелк.

Синель протестующе замотала головой:

– Он о деньгах расскажет, и с нас сдать их потребуют. Похоже, самим его придется кончать. Разве вы, авгуры, в старые времена не отправляли мелюзгу к Сцилле?

– Нет, Дойки, так патера, чего доброго, за убийство под суд пойдет, – возразил Чистик. – Лягвам на него накатить надо, это точно, но аккуратненько. Опростоволоситесь – уж лучше б прикончили втихаря. Выбьют из вас все, гельтухи прикарманят, а вас отправят следом за ним. Тебя, Дойки, чисто лилейно запишут в его пособницы: ты ж ему впрямь помогала. Ну а патере нашему Журавль копыто лечил, к Орхидее возил в собственном паланкине… словом, его пристегнуть к делу тоже – что леденец облизать.

На этом Чистик умолк в ожидании возражений, но ни Синель, ни Шелк не проронили ни слова.

– А вот ежели все провернуть с умом, ежели сдать его на руки своим парням да кто-нибудь вроде меня побожится, что с вами все ровно, станем мы верными гражданами и даже героями. И лягвам почет, и Журавлю веревка. А нас одарят липовой улыбкой и горячо, дружески руку пожмут, надеясь, что мы им еще разок что-нибудь да подкинем. С моими-то делишками без таких приятелей никуда. С вашими тоже, просто вы этого не понимаете. Думаешь, мне в жизни не доводилось натыкаться на окровавленное тряпье, шерстя малину барыги, битком набитого карточками? Думаешь, я тряпки чем ни то прикрывал, а его оставлял в покое? Нет, поверь на слово: трепыхаться не станет, выдою досуха и пускай живет как живет. Но если что, сам виноват: накачу на него, не поморщившись.

– Понятно, – кивнув, пробормотал Шелк. – Чувствую, твои наставления принесут нам немало пользы, и, полагаю, Синель со мной полностью согласна. Согласна, Синель, или, по-твоему, я ошибаюсь?

Синель с блеском в глазах замотала головой.

– Подозрительно это: я ж еще не закончил. Дойки, как звать этого бобра?

– Симулида.

– А, ясно. Здоровый такой бычара, с усами?

Синель кивнула.

– Вернемся с озера – наверное, надо бы нам с патерой к нему наведаться. Как копыто, патера?

– Сегодня гораздо лучше, – ответил Шелк, – но что нам проку во встрече с этим комиссаром?

Орев вопросительно склонил голову набок и вновь прыгнул в гущу виноградных лоз.

– Надеюсь, встречаться с ним не потребуется. Осмотреться хочу. Пригодится, если вы с Дойками вернетесь из Лимны пустыми. Может, эти советники и живут где-то в тех краях, как ты, патера, считаешь, но может, и нет. Может, он перед ними там просто щегольнуть хотел чем-нибудь. Или они перед ним. Словом, ты просто слышал какие-то мутные разговоры об озере, и если вы с Дойками собираетесь ловить этого олуха, Журавля, на крючок, вам может потребоваться наживка. Вот мы нынче ночью к этому Симулиде на холм и заглянем. Мне пожива, вам наживка – все поровну.

На спинку старой дощатой скамьи спрыгнул Орев.

– Человек… пр-ришел!

Шелк, кивнув, поднялся и раздвинул лозы. Боковую дверь мантейона, ведущую в сад, рассеянно, не сводя изумленного взгляда с какого-то предмета в руках, затворял локтем невысокий, довольно пухлый молодой человек в черных ризах авгура.

– Мы здесь! – окликнул его Шелк. – Патера Росомаха, если не ошибаюсь?

Переступив порог беседки, он захромал по иссохшей, бурой траве и подошел к новоприбывшему.

– Да благословит тебя сим днем каждый из бессмертных богов. Рад, очень рад видеть тебя, патера.

– Патера… какой-то человек там, на улице… – Запнувшись, Росомаха поднял и показал ему некий узкий предмет, засверкавший на солнце зеленым и желтым. – Он просто… мы… и, понимаешь ли, наотрез…

Тут сзади подоспел и последовавший за Шелком Чистик.

– Большей частью топазы… но вон тот – вроде бы недурной на вид изумруд.

Протянув из-за спины Шелка руку, он бесцеремонно избавил Росомаху от браслета, поднял украшение повыше, залюбовался игрой самоцветов.

– Знакомьтесь. Это патера Росомаха, вот эту почтенную даму зовут Синелью, – продолжал Шелк, указав в сторону беседки, – а ее спутника – Чистиком. Оба они – достойнейшие из наших прихожан, жителей сего квартала, особы чрезвычайно набожные и, вне всяких сомнений, любимые всеми богами. Спустя минуту-другую я вместе с ними должен буду уйти по делам, ну а дела мантейона на время моей отлучки целиком предоставляю тебе. Вон там, в киновии, ты без труда отыщешь майтеру Мрамор – сущий фиск весьма ценных сведений и разумных советов.

– Какой-то человек… просто вручил мне вот это, патера! – выпалил Росомаха. – Всего минуту назад. Попросту сунул в руки!

– Понятно, – невозмутимо кивнул Шелк, удостоверившись, что азот по-прежнему под рубашкой, за поясом. – Чистик, будь добр, верни патере Росомахе эту штучку. Патера, наш денежный ящик найдешь у меня под кроватью. Ключ под карафом на прикроватном столике. Минутку… – С этим он подал Росомахе и вынутый из кармана бриллиантовый анклет. – Будь любезен, патера, то и другое спрячь в ящик, ящик надежно запри, а ключ до моего возвращения лучше держи при себе. Вернуться я рассчитываю примерно к часу закрытия рынка или чуть позже.

– Человек… сквер-рный! Сквер-рный! – провозгласил Орев с верхушки беседки.

– Все дело в твоих черных ризах, патера, – пояснил Шелк. – Он опасается, как бы его не принесли в жертву богам. Орев, иди сюда! Мы отправляемся к озеру. Рыбьи головы, безмозглая птица!

Увечная ночная клушица, в отчаянной спешке захлопав крыльями, грузно приземлилась на плечо Шелка, облаченного в точно такие же черные ризы авгура, как и Росомаха.