– Комнаты, где живет Орхидея, устраивались для домохозяина с женой, – объяснила Синель. – Рядом проживала их мелюзга, дальше селили старших слуг, а еще дальше, наверное, горничных. Моя комната где-то посередине, на полпути внутрь. Бывает хуже.

Следуя за ней, Шелк повернул налево и оказался в затхлом, изрядно пропахшем кислятиной коридоре.

– Половина комнат выходит на двор, как моя. Только это не так хорошо, как кажется: во дворе, бывает, устраивают большие гулянки и от шума деваться некуда, разве что торчать там до конца… а в этом тоже, знаешь ли, радости мало. Ведешь их, пьянющих, к себе, наверх, им дурно становится, а после вони ничем не вытравить. Думаешь: ну все, вроде не пахнет, но погоди, как только к вечеру дождь пойдет…

Оба свернули за угол.

– А бывает, они по мосткам за девушками гоняются – такой грохот стоит!.. Но наружные комнаты с этой стороны выходят окнами в проулок. И света мало, и вонь снизу жуткая.

– Понятно, – пробормотал Шелк.

– Так что с той стороны житье тоже не сахар, да еще решетки на окнах терпи. Нет, я от добра добра искать не стану!

Остановившись, Синель выдернула из ложбинки меж пышных грудей ключ на шнурке и отперла одну из дверей.

– А те комнаты, дальше, свободны?

– Ага, как же! Свободных, по-моему, во всем доме ни одной не найти. Орхидея уж месяц как всем приходящим дает от ворот поворот. Моя подружка хотела бы к нам перебраться – я обещала сказать ей, когда кто-нибудь съедет.

– Теперь-то она, наверное, сможет занять комнату Дриадели?

Комната, отведенная Синели, оказалась вдвое теснее хозяйкиной спальни, причем большую часть пола занимала громадных размеров кровать. Вдобавок вдоль стены ее тянулся ряд сундуков, а в углу высился старый платяной шкаф с висячим замком в приделанных к дверцам проушинах.

– Ага, наверное. Сегодня же ей скажу. Дверь – как, открытой оставить?

– Сие, на мой взгляд, вряд ли разумно.

– Ладно, – согласилась Синель и затворила дверь. – Но запирать не стану. Я вообще на замок не запираюсь, когда здесь мужчина: плохо кончиться может. На кровать со мной сядешь?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Как хочешь.

Синель устроилась на кровати, а Шелк, с немалым облегчением опустившись на один из сундуков, зажал меж коленей трость с головой львицы.

– Так, ладно. Чего тебе?

Шелк покосился в сторону распахнутого окна.

– По-моему, снаружи, на галерее, вполне можно стоять, оставаясь незамеченным изнутри. С твоей стороны было бы весьма благоразумно убедиться, что там никого нет.

– Послушай-ка, ты, – огрызнулась Синель, ткнув в его сторону пальцем, – вообще-то я тебе ничего не должна: денег – даже несчастной пары долек – ты мне не платишь. Дриадель была мне вроде подруги… ну то есть мы с ней особо не цапались, а ты ее, как-никак, пожалел, доброе дело для нее сделал, и я подумала: ладно, хочешь поговорить со мной – хорошо, идет. Однако у меня своих дел еще куча, а к вечеру нужно вернуться сюда и вкалывать как ломовая лошадь. Так что давай, говори безо всяких, да гляди, если мне разговор не понравится!..

– И что ж ты, Синель, сделаешь в таком случае? – кротко осведомился Шелк. – Прирежешь меня? Вряд ли: кинжала-то у тебя больше нет.

Невольно разинувшая рот, Синель поспешила сомкнуть ярко накрашенные губы.

Шелк безмятежно прислонился спиной к стене.

– Не такая уж все это, знаешь ли, ужасная тайна, – продолжал он. – Если б о происшествии, как положено, уведомили городскую стражу, они наверняка немедля поняли бы, что здесь случилось. Конечно, мне потребовалась пара минут, но я ведь в подобных вещах разбираюсь не очень.

Глаза Синели вспыхнули яростью.

– Она сама закололась! Сама! Ты же видел!..

С этим она кивнула в направлении собственной талии.

– Безусловно, ее руку на рукояти твоего кинжала я видел. Это твои проделки или она перед смертью просто пыталась выдернуть кинжал из груди?

– Не докажешь ты ничего!

– Будь добра, не глупи, – вздохнул Шелк. – Сколько тебе лет, только честно?

– А это тебе зачем?

– Наверное, незачем. Просто с тобой я поневоле чувствую себя многоопытным мудрым старцем, совсем как с детишками из нашей палестры… Впрочем, ты, кажется, ненамного старше некоторых из них.

Синель, умолкнув, прикусила губу.

– Девятнадцать мне, – выдержав паузу, отвечала она. – Слово-лилия… по крайней мере, я, честно, сама так считаю. По моему счету, мне около девятнадцати. Больше, чем многим другим из наших девчонок.

– А мне двадцать три, – сообщил ей Шелк. – Кстати, тебя не затруднит обращаться ко мне «патера»? Это поможет не забывать, кто я такой. Или, если угодно, какой на мне сан.

Синель покачала головой:

– Думаешь, я – лялька безмозглая, соску от сиськи не отличу, слопаю, что ни скорми? Не на ту напал! Да я знаю уйму такого, чего тебе во сне не приснится, понял?! И Дриадель не я подколола, Сфингой клянусь, не я! И тебе в жизни не доказать, что это я ее!.. Чего ты вообще ко мне вяжешься?

– По большому счету просто помочь тебе хочу, если сумею. Видят боги – особенно Иносущий, – в помощи ты нуждаешься не первый год.

– Много с вас, таких, помощи!

Шелк напоказ, картинно пожал плечами.

– Пока что совсем немного, но ведь это только начало. По-твоему, ты знаешь много больше, чем я… А читать, например, умеешь?

Синель, поджав губы, отрицательно покачала головой.

– Вот, видишь? Хоть тебе и ведомо много такого, что неведомо мне – этого я вовсе, вовсе не отрицаю, – все дело сводится к тому, что у нас с тобой разные знания. К примеру, тебе хватает ума на ложные клятвы именем Сфинги: ты знаешь, что никаких кар за сей поступок не понесешь, и, кажется, мне тоже следует этому выучиться. Еще вчера поутру я не осмелился бы на подобное, да и сейчас, говоря откровенно, вряд ли осмелюсь.

– Я не соврала!

Шелк, уложив трость Крови поперек коленей, окинул долгим взглядом резную голову львицы.

– Ну, как же не соврала, когда именно что соврала? Вот, например, утверждаешь, будто я не сумею доказать истинность своих слов. В каком-то смысле это чистая правда. Действительно, я не смог бы доказать своих обвинений в суде общего права, будь ты девицей из состоятельного, высокопоставленного семейства. Разумеется, ты к таковым не относишься, но ведь и я не намерен доводить дело до судебного разбирательства. Однако изобличить тебя перед Орхидеей или Кровью мне вполне по силам. Особенно если добавить, что ты мне во всем призналась – а ты ведь, по сути, уже признала вину, сколько бы ни отнекивалась. Полагаю, Орхидея велит тому, лысому – кажется, он тоже живет здесь – избить тебя и прогнать за порог. Что сделает Кровь, даже гадать не стану. Может, и ничего.

Малиновокудрая девушка на кровати съежилась, втянула голову в плечи и отвела взгляд.

– Кроме того, я мог бы, если потребуется, убедить в своей правоте и городскую стражу. Задача отнюдь не из сложных, поскольку твоя судьба никого не заботит… и, скорее всего, никогда никого не заботила, что и привело тебя сюда, в этот дом.

– Здесь платят прилично, вот что меня сюда привело, – буркнула девушка.

– А с этим, считай, уже покончено. Прежних заработков тебе больше не видать. Тот плешивый здоровяк – по имени мне его так и не представили – полагаю, вышибет тебе пару зубов, а Мускус, буде Кровь даст ему волю… Нет, тут я даже от догадок, знаешь ли, предпочту воздержаться. Впрочем, мне он несимпатичен, и, возможно, я слишком к нему пристрастен. Уверен, ты с ним знакома гораздо лучше.

Девушка на кровати негромко, едва уловимо всхлипнула.

– Похоже, ты не из плакс?

Синель отрицательно мотнула головой.

– А вот я, каюсь, слезлив, – с улыбкой пожав плечами, признался Шелк. – Еще один из моих прискорбно многочисленных изъянов. Едва не плачу с тех самых пор, как переступил порог вашего заведения. Даже боль в лодыжке не помогает. Прошу прощения…

Спустив книзу черный чулок, он снял одолженную Журавлем повязку. На ощупь повязка оказалась довольно теплой, однако Шелк хлестнул ею об пол и лишь после этого приладил на место.

– Ну как? Рассказать тебе, что случилось, или расскажешь сама?

– Я тебе ничего рассказывать не собираюсь.

– О-о… Вот насчет этого ты, надеюсь, со временем передумаешь. Вскоре мне будет необходимо узнать от тебя очень и очень многое.

Прервавшись, дабы собраться с мыслями, Шелк поднял взгляд к потолку.

– Что ж, ладно. Сему злополучному дому не дает покоя некий демон, а точнее сказать, демоница. Так мы, по крайней мере до времени, и будем ее называть, хотя я с уверенностью мог бы назвать ее и по имени. Насколько я понимаю, в разное время она вселялась примерно в полдюжины человек. Кстати, все ли они проживают здесь или в их числе есть и гости? О вселениях демоницы в гостей, если таковые имели место, мне не сообщили.

– Нет, гостей не затронуло. Только девушек.

– Понятно. А сама Орхидея одержимости подвергалась? Об этом она не упоминала.

Синель вновь мотнула головой.

– А Дриадель? Дриадель числилась среди жертв демоницы?

Ответа не последовало.

– А Дриадель? – настойчиво переспросил Шелк.

Входная дверь распахнулась, и в комнату заглянул Журавль.

– Вот ты где! Мне сказали, что ты еще здесь, но… Как поживает лодыжка?

– Побаливает изрядно, – посетовал Шелк. – Поначалу одолженная тобой повязка помогала прекрасно, однако…

Журавль, присев на корточки, пощупал повязку.

– Горячая. Все в порядке. Ходишь чересчур много, вот в чем беда! Я кому велел ногу беречь, а?

– Я и берегу, – сухо откликнулся Шелк. – Стараюсь беречь, насколько это возможно.

– Значит, старайся усерднее! Впрочем, об этом разыгравшаяся боль напоминать должна. А с экзорцизмом как? Движется дело?

– Еще не начинал. Сейчас мне предстоит исповедовать Синель: это намного важнее.

Синель, бросив взгляд на Журавля, покачала головой.

– Ей об этом пока неизвестно, но тем не менее исповедь пора начинать, – объявил Шелк.

– Понятно. Что ж, в таком случае оставляю вас наедине. Не смею мешать.

С этим невысокий лекарь удалился, не забыв затворить за собою дверь.

– Ты спрашивал о Дриадели, – негромко проговорила Синель. – Нет, чтоб демоница вселялась в нее, я не слышала.

– Постой. Давай-ка не станем менять предмет разговора так быстро, – возразил Шелк. – Скажи, будь любезна, отчего доктор проявляет к тебе этакий интерес?

– Не проявляет он!..

Шелк саркастически хмыкнул:

– Ну, брось, брось. Его интерес к тебе очевиден. Думаешь, я поверил, что он явился сюда ради расспросов о моей ноге? Нет, искал он тебя. О том, что я здесь, ему не мог сообщить никто, кроме Орхидеи, а я всего пару минут как ушел от нее, причем напоследок она изъявила желание побыть одна. Ладно. Надеюсь, интерес Журавля дружеский… друзья тебе очень, очень нужны.

– Журавль – наш доктор, только и всего.

– Нет, – возразил Шелк. – Действительно, он – ваш доктор, но это отнюдь не все. Когда мы с Орхидеей, услышав вопль, вышли во двор, ты единственная – единственная из собравшихся! – оказалась одета полностью, что сразу же бросалось в глаза.

– Я ж на люди шла!

– Именно, именно. Шла на люди и посему потрудилась одеться как подобает – к немалому моему облегчению и удовольствию… смейся, смейся, если угодно. Конечно, начал я не с вопроса, отчего ты одета. Для начала я задался вопросом, отчего раздеты другие. Ответ оказался вполне безобиден и ясен как день: накануне все они легли спать только под утро. Мало этого, им предстоял осмотр Журавля, а тот в любом случае потребовал бы раздеться, а если так, зачем одеваться, пока он не уйдет? Прибыли мы с Журавлем вместе, всего парой минут раньше, однако ты успела привести себя в благопристойный вид, оттого я тебя и заметил и попросил принести что-нибудь, дабы прикрыть тело несчастной Дриадели. Вывод вполне очевиден: тебя уже осмотрели, а если так, стало быть, наверняка осмотрели первой. Возможно, Журавль начал обход с дальнего конца коридора? Нет, твоя комната – всего лишь на полпути к старому мантейону в задней части дома. Как же вышло, что первой стала именно ты?

– Не знаю, – ответила Синель. – Я вообще не знала, что первая. Ждала его, он пришел, а осмотр, если все в порядке, занимает от силы пару секунд.

– Он тебе ржавь продает?

Синель удивленно, не слишком уверенно рассмеялась.

– Похоже, на сей раз я ошибся… логика подвела. Однако ржавь у Журавля имеется: сегодня утром он упоминал, что мог бы дать мне немного для улучшения самочувствия. При этом и Орхидея, и один мой знающий тебя друг говорили, что ты ею отнюдь не гнушаешься, а лгать им резону нет. Вдобавок слова их подтверждаются твоим поведением в момент столкновения с Дриаделью.

Казалось, Синель собирается заговорить, и Шелк сделал паузу. В крохотной, душной комнатке надолго воцарилось безмолвие.

Наконец девушка обреченно вздохнула:

– Ладно, патера, расскажу все как есть, начистоту, вот слово-лилия… только поверишь ли ты?

– Если ты скажешь правду? Да, разумеется.

– Хорошо, слушай. Ржавью Журавль не торгует. Вообще. А начнет торговать, Кровь из него ливер вынет. Кому надо, у Орхидеи положено брать. Но кое-кто из девчонок, случается, покупает на стороне. И я сама тоже, изредка, только не говори никому.

– Не стану, – заверил ее Шелк.

– Однако ты в точку попал: ржавь у Журавля есть, и иногда он, вот как сегодня, меня угощает. Мы с ним в друзьях, понимаешь, о чем я? Я оказала ему пару-другую любезностей и денег не взяла, а он за это осматривает меня первой и порой что-нибудь дарит по мелочи.

– Благодарю тебя, – сказал Шелк. – Особенно за обращение «патера»: поверь, я это отметил и оценил по достоинству. Ну а теперь не желаешь ли ты поведать мне о Дриадели?

Синель упрямо мотнула головой.

– Хорошо, будь по-твоему. Ты сказала, что на Дриадель демоница не покушалась, и соврала: на самом деле Дриадель пребывала в ее власти как раз перед смертью! – Ненадолго задумавшись, Шелк решил, что сейчас самое время слегка погрешить против истины во имя благого дела. – Неужели ты всерьез полагаешь, будто я, помазанный авгур, мог, видя ее тело, этого не понять? Стоило Журавлю уйти, ты нюхнула полученной от него ржави, оделась и вышла из комнаты на галерею, которую называла мостками, вон той, другой дверью.

Тут Шелк сделал паузу в ожидании возражений, но таковых не последовало.

– Уж не знаю, где ты прятала кинжал, но в прошлом году мы обнаружили, что одна из учениц нашей палестры носит клинок за ремешком на бедре. Как бы там ни было, спускаясь вниз той самой дощатой лестницей, ты нос к носу столкнулась с Дриаделью – то есть с вселившейся в Дриадель демоницей. Если б не понюшка ржави, полученной от Журавля, ты, вероятнее всего, завопила бы и пустилась бежать, однако ржавь, лишая людей страха, будит в них склонность к насилию. Кстати заметить, именно так – столкнувшись с девушкой, хватившей ржави, – я накануне вечером повредил лодыжку. Должно быть, облик Дриадели, невзирая на ржавь, привел тебя в ужас. Осознав, что перед тобой демоница, ты не додумалась ни до чего иного, кроме убийства, выхватила кинжал и ударила ее – всего раз, вонзив клинок под ребро снизу вверх.

– Она сказала, что я прекрасна, – прошептала Синель. – Руку ко мне протянула, чтоб по щеке погладить… и была это не Дриадель. Дриадель я могла бы ножом пырнуть, но не за это же! Назад попятилась, а она за мной, тут я ее и ударила. Ударила демоницу… гляжу, а на ступенях Дриадель лежит, мертвая…

– Да, понимаю, – кивнув, подтвердил Шелк.

– А что кинжал мой, ты догадался, да? Я-то в горячке не подумала… а после уж было поздно.

– То есть насчет рисунка, означающего твое имя? Да, догадался. Я и об имени Дриадели размышлял с тех самых пор, как впервые его услышал. Сейчас нам в такие подробности вдаваться незачем, но все же. А кинжал тебе подарил Журавль, верно? Ты пару минут назад говорила, что он порой дарит тебе кое-что по мелочам. Должно быть, этот кинжал и есть одна из них.

– По-твоему, он таким подарком думал меня в беду втравить, – догадалась Синель. – Нет, ошибаешься. Вообще все путаешь.

– Тогда откуда же у тебя кинжал?

– У одной из других девчонок похожий есть. И не только у нее, у многих наших… слушай, тебе это вправду интересно?

– Вправду, – твердо заверил ее Шелк.

– Стало быть, как-то вечером пошла она прогуляться. Может, с дружком где-нибудь встретиться да поужинать сговорилась, только пара уличных олухов к ней привязались, думали юбку задрать. Но она, как сама рассказала, кинжал выхватила, порезала обоих и сделала ноги. Только в крови перепачкалась. Послушала я и тоже решила себе завести, на такой же случай, но сама в них не разбираюсь, потому и спросила у Журавля, где раздобыть стоящий, чтоб без обмана. Журавль таких мест тоже не знал, но обещал выспросить у Мускуса – Мускус, мол, в ножах и тому подобном разбирается досконально. А он мне оттуда в следующий раз принес вот этот. Специально для меня заказал… если не сам кинжал, то картинку на рукояти.

– Понятно.

– Знаешь, патера, я ведь до этого синели не видела никогда. Даже не знала, каков он, мой цветок, пока он прошлой весной не принес мне букет для комнаты. С тех пор и люблю его, с тех пор и волосы крашу вот в такой цвет. Он сказал, иногда синель называют огоньком на кошачьем хвосте. Мы над этим еще посмеялись… потому, когда я попросила, он и подарил мне этот кинжал. Парни зазнобам часто такие штуковины дарят – вроде как в знак доверия: дескать, подвоха от них не ждут.

– Постой. «Он» – это доктор Журавль?

– Нет, кое-кто помоложе, только не выпытывай кто, если зла мне не хочешь. Проболтаюсь, худо мне будет, – пояснила Синель и, поджав губы, ненадолго умолкла. – Вот влипла, а? Ну да, сдашь ты меня, еще хуже будет, так? Но если промолчу, может, он меня выручит по возможности…

– Тогда не стану настаивать на дальнейших подробностях, – успокоил ее Шелк. – И Орхидее с Кровью ничего не скажу – разве что ради спасения еще кого-либо. Конечно, если за дело возьмется стража, придется сообщить обо всем их следователю, но, полагаю, оставить твой поступок безнаказанным – несправедливость далеко не столь страшная, как выдача на расправу Крови. Что ж, в силу сего обстоятельства от наказания я тебя, так уж и быть, избавлю… ну, почти, если исполнишь, о чем попрошу. Поминальная служба по Дриадели состоится завтра поутру, в одиннадцать часов, в моем мантейоне на Солнечной улице. Орхидея собирается потребовать, чтоб ее посетили вы все, и многие из вас, несомненно, придут. Среди пришедших мне очень хотелось бы видеть тебя, понимаешь?

– Ага, – закивала Синель. – Конечно, патера. Не сомневайся.

– Еще мне хотелось бы, чтоб во время службы ты помолилась и о Дриадели, и об Орхидее, и, разумеется, о себе самой. Согласна ли ты и на это?

– Помолилась… а кому? Иераксу? Ладно, патера, только скажи, что нужно говорить.

Шелк машинально стиснул в ладонях трость Крови, попробовал ее на изгиб.

– Действительно, Иеракс – божество смерти, кальд всех усопших, а значит, являет собою весьма уместный объект поклонения во время любой поминальной службы. Однако завтра день Сциллы, и посему жертву негоже приносить ему одному.

– Ага… только единственная молитва, которую я знаю, это… как ее… малая литания, вот. Пойдет?

Окончательно приняв решение, Шелк отложил трость и подался вперед, к Синели.

– Кроме этого, я хотел бы, чтоб ты помолилась еще одному из богов – богу весьма могущественному, возможно, способному помочь и тебе, и Орхидее, и несчастной Дриадели. Зовется он Иносущим. Известно ли тебе о нем хоть что-нибудь?

Синель отрицательно покачала головой:

– Я, кроме Паса с Эхидной, и по именам-то их никого не помню… ну, если не считать названия дней и месяцев.

– Тогда завтра ты должна открыть ему сердце, – велел Шелк, – и молиться, как не молилась никогда в жизни. Возблагодари его за доброту ко мне, расскажи, как отчаянно тебе… да и всем нам, живущим в этом квартале, нужна его помощь. Если молитва твоя будет искренней, чистосердечной, слова неважны: говори от себя, и этого будет довольно.

– Иносущий… ладно, запомню.

– Ну а теперь я тебя исповедую. Очищу от вины в гибели Дриадели и прочих свершенных тобою греховных делах. Преклони колени… да, вот здесь. На меня смотреть не обязательно.

Половину заброшенного мантейона занимало нечто вроде небольшого театра.

– Старое Окно все еще там, – объяснила Синель, указывая в глубину помещения. – Вроде задника, только занавесом постоянно закрыто. Занавесов у нас, кажется, пять или шесть, а туда, к Окну, мы уходим вытереться да припудриться. Шлангов там уйма – и на полу, и с потолка свисают.

Озадаченный, Шелк не сразу сообразил, что под «шлангами» имеются в виду священные кабели.

– Понимаю, – откликнулся он, – однако описанное тобою небезопасно. Надеюсь, никто из вас не пострадал?

– Как-то одна дуреха, свалившись со сцены, сломала руку, но только из-за того, что здорово перебрала.

– Должно быть, силы Паса воистину оставили это место… чему я вовсе не удивлен. Что ж, хорошо, – вздохнул Шелк, опустив на сиденья сумку и складной триптих. – Спасибо тебе, Синель. Если хочешь, ступай по делам, хотя я предпочел бы, чтоб ты осталась и приняла участие в экзорцизме.

– Если хочешь, патера, останусь, только сбегаю, поесть чего-нибудь ухвачу, ладно?

– Разумеется.

Проводив Синель взглядом, Шелк затворил за ней двери во внутренний двор. Упоминание о еде заставило вспомнить не только о сыре, припасенном на обед для себя, однако скормленном птице, но и о жареных помидорах. Несомненно, Синель побежала в кондитерскую напротив…

Твердо решив отвлечься от дум о съестном, Шелк пожал плечами и раскрыл сумку.

А впрочем, в доме ведь, кажется, имеется кухня. Если Кровь еще не обедал, по завершении экзорцизма он вполне может пригласить к обеду и Шелка… Давно ли он, сидя под смоковницей в саду, созерцал майтеру Розу, поглощавшую свежие булочки? Не один час тому назад, это точно, однако сам он небось не поделился с ней завтраком, а значит, наказан поделом.

– Не стану есть, – пробормотал он себе под нос, вынимая из сумки стеклянные лампады и небольшую скляницу с маслом. – Не стану тешить брюхо, пока кто-нибудь не пригласит к трапезе: тогда и только тогда освобожусь я от сего обета. О Могучая Сфинга, госпожа невзгод и лишений, услышь меня ныне!

Возможно, Орхидея пожелает вновь побеседовать с ним о приготовлениях к завтрашней службе, а судя по ее виду (весьма вероятно, обманчивому, как и множество внешнего), ест она часто и сытно и без труда может позволить себе каприз наподобие миски винограда либо блюда пончиков с персиковой начинкой…

– Мукор, ты здесь? – спросил он в полный голос, больше затем, чтоб заглушить мысли о пище. – Слышишь меня?

Ответа не последовало.

– Я, видишь ли, знаю: это твои проделки. Накануне ты сказала, что последуешь за мной, и утром я узнал твои черты в лице отца Ломелозии. Не ты ли, кстати, пила ее кровь? Ну а совсем недавно я снова узнал твое лицо в лице несчастной Дриадели.

Сделав паузу, Шелк вновь не услышал ни шепота на ухо, ни звука, кроме собственного голоса, отразившегося эхом от голых крылокаменных стен.

– Скажи же хоть что-нибудь!

Заброшенный мантейон исполнился зловещего, тягостного безмолвия.

– А девушка, завизжавшая в этом доме, как раз когда я остановил рядом пневмоглиссер? Не слишком ли для случайного совпадения? Нет, демоница явилась сюда вместе со мной, и эта демоница – ты, Мукор. Не понимаю, как тебе удается проделывать подобные штуки, но знаю: проделываешь их ты.

Стеклянные лампады для переноски пришлось обернуть тряпьем. Разворачивая первую, Шелк мельком, на долю секунды, увидел перед собою лицо Мукор, жуткий оскал мертвой головы, но может, сие ему лишь померещилось. Взяв в обе руки по лампаде, он прохромал к сцене, чтобы взглянуть поближе на громадный размалеванный холст – вероятно, его Синель и имела в виду под занавесом – позади.

Изображение на холсте издевательски, грубо пародировало знаменитый образ Паса на троне, созданный некогда кистью великой Смолевки. Согласно сему изображению, вдобавок к двум головам Пас обладал двумя напряженными удами, каковые и нянчил в ладонях. Преклоняющиеся перед ним люди самозабвенно предавались всем до единого извращениям, о каких Шелк только слышал, и еще полудюжине совершенно для него новых. На оригинальном образе оба служащих Пасу талоса, могучие махины необычайно прекрасного масляно-желтого цвета, завершали творение круговорота, сажая за Пасовым троном священное древо, именуемое золотым дождем. Здесь талосы щеголяли боевыми таранами весьма непристойного вида, священное древо, отягощенное гроздьями золотистых цветов, заменял титанический фаллос, а поверх всей этой сцены похотливо скалились, пускали слюну громадные туманные лики Паса Бесплотного.

Бережно водрузив лампады на край сцены, Шелк вынул из-под рубашки азот Гиацинт. Больше всего ему хотелось бы располосовать ненавистное изображение на узкие ленточки, но таким образом он наверняка окончательно уничтожит все, что осталось от занавешенного холстиной Окна…

Нажав на демона, Шелк хирургически точным ударом рассек холст поверху, справа налево. Омерзительная картина с глухим грохотом рухнула вниз, окутав сцену клубами взвившейся в воздух пыли.

Как только Шелк установил перед темным, безжизненным ликом Окна триптих, в зал вошел Кровь. Теперь подле сего заброшенного Окна снова пылали молитвенные лампады. Яркие язычки пламени вздымались над синим стеклом, прямые, словно клинки мечей, а четыре кадильницы по углам сцены испускали тонкие струйки бледного благовонного дыма.

– Ты зачем это сделал? – загремел Кровь.

Шелк безмятежно поднял на него взгляд.

– Что именно?

– Декорацию испортил зачем? – пояснил Кровь, одолевая трехступенчатую боковую лесенку, ведущую из зала на сцену. – Такая знаешь во сколько обходится?

– Не знаю, – отвечал Шелк. – Не знаю и знать не хочу. Ты собираешься нажить на моем мантейоне тринадцать тысяч карточек. Если угодно, удели из них малую толику на восстановление испорченного… но я бы не советовал.

Кровь в гневе поддел носком ботинка груду холста.

– Из прежних никто ничего подобного не вытворял!

– Однако и их обряды не возымели эффекта, а мой подействует… во что я имею все основания верить.

Сдвинув триптих чуть в сторону и убедившись, что стоит он точно посередине лампад, Шелк повернулся к Крови.

– Вам докучают демоны, точнее, по крайней мере одна демоница. Не стану пока вдаваться в объяснения, кто она такова, но знаешь ли ты, каким образом место либо человек – любой человек – подпадает под власть демонов?

– Пфе! Я в них не верю, патера! Не верю, как и в богов твоих!

– Серьезно? – Наклонившись, Шелк поднял одолженную Кровью трость. – Да, вчера утром ты говорил что-то подобное, однако перед твоей виллой имеется превосходное изваяние Сциллы, я видел.

– Оно уже стояло там, когда я приобрел усадьбу. Но если б и нет, я бы поставил во дворе что-нибудь этакое, признаю, признаю. В конце концов, я – верный сын Вирона, патера, и не стесняюсь этого – наоборот, пускай все видят!..

Нагнувшись, Кровь оглядел триптих.

– А где же Пас?

Шелк указал на среднюю доску складня.

– Вот этот смерч? Я всю жизнь думал, что Пас – такой старикан с двумя головами.

– По сути дела, любое изображение божества есть ложь, – пояснил Шелк. – Возможно, ложь допустимая, возможно, даже благоговейная, но тем не менее ложь. Фикция. Всевеликий Пас может явить себя хоть в облике твоего старца, хоть в виде буйного смерча, древнейшего из его образов, и ни одно изображение не окажется ближе к истине, правдивей любого другого… разве что более уместным.

Кровь выпрямился во весь рост:

– Так. Ты вроде о демонах рассказать собирался?

– Да, но не стану – по крайней мере, сейчас. Во-первых, это потребует времени, а во-вторых, ты мне в любом случае не поверишь. Однако ты уберег меня от весьма, весьма нежеланной прогулки. Созови сюда, в этот театр, всех живых людей в доме. Понадобятся все до единого. И ты сам, и Мускус, если он уже успел вернуться, и Журавль, и Орхидея, и Синель, и тот, лысый, и все ваши девушки, и прочие, кто здесь только найдется. К тому времени, как ты соберешь их, я как раз успею закончить приготовления.

Кровь утер носовым платком взмокший от пота лоб.

– Еще чего! С каких это пор я у тебя, патера, на побегушках?

– Тогда я, пожалуй, расскажу тебе кое-что о демонах, – решил Шелк, выпустив на волю фантазию, вмиг воспарившую ввысь. – Демоны здесь, рядом, и одна из девушек по их милости уже погибла. Однажды отведав крови, демоны обретают к ней вкус. Еще к сему можно добавить, что их поступками вполне, вполне могут руководить простые созвучия, игра слов, которую мы с тобой сочли бы лишь забавным каламбуром. Не удивлюсь, если им придет в голову, что, раз уж обычная кровь столь вкусна, кровь Крови должна оказаться много вкуснее. Полагаю, тебе отнюдь не лишне об этом помнить.

Снедаемые любопытством, девицы – по двое, по трое, под предводительством Мускуса с мускулистым лысым здоровяком (как выяснилось, его звали Окунем) – собрались в зал более-менее охотно. Вскоре к ним присоединились Голец с Молинией из мантейона Шелка, изрядно напуганные, а посему крайне обрадовавшиеся, увидев его. Затем места в последнем ряду заняли Журавль и мрачная, очевидно, вволю выплакавшаяся Орхидея. Дождавшись явления Крови и Окуня с Мускусом, Шелк звучно откашлялся.

– Позвольте мне для начала обрисовать…

Его слова утонули в трескотне девиц.

– А ну цыц! – поднявшись на ноги, рявкнула Орхидея. – Заткнуться всем, щели срамные!

– Позвольте мне для начала обрисовать, – повторил Шелк, – что здесь произошло и чего нам необходимо добиться. От начала времен наш круговорот пребывает под защитой и покровительством Всевеликого Паса, Отца Богов: без этого он попросту не мог бы существовать.

Сделав паузу, Шелк обвел пристальным взглядом лица двадцати с лишним девушек. Надо же… Ни дать ни взять – палестра, класс майтеры Мяты!

– Круговорот наш сотворен рабами Всевеликого Паса согласно его замыслу и его указаниям. Таким образом проложены были русла всех наших рек и выкопано глубокое озеро Лимна. Таким образом посажены были древнейшие из деревьев и выстроены мантейоны, благодаря каковым всем нам известно о нем. В одном из тех мантейонов вы сейчас и находитесь. Когда же круговорот был сотворен, Пас благословил его.

Вновь сделав паузу, Шелк мысленно сосчитал до трех (сколь часто он пользовался этой уловкой на амбионе!) и еще раз оглядел лица слушателей в поисках хоть какого-нибудь, хоть малейшего сходства с безумной девчонкой.

– Пусть даже вы склонны не согласиться со сказанным мною, сейчас все это, ради успеха обряда, необходимо принять за истину. Есть ли среди вас те, кто не может согласиться с моими словами хотя бы на время? Если да, будьте добры, встаньте.

С этими словами Шелк строго взглянул на Кровь, но Кровь даже не подумал вставать.

– Что ж, хорошо, – продолжал Шелк. – Теперь поймите, пожалуйста, вот что. Благословение и покровительство Паса распространяется не просто на весь круговорот как единое целое. Снизошло оно и на каждую из отдельных его частей, и большинству оных сопутствует поныне. Однако время от времени Пас – отнюдь не без веских причин! – лишает покровительства ту или иную часть сотворенного по его воле круговорота. Часть эта может оказаться чем угодно – деревом, полем, зверем, человеком и даже целым городом. В нашем случае это, вне всяких сомнений, здание – то самое, в котором мы ныне собрались, с некоторых пор ставшее частью вашего дома, отчего он весь целиком и лишился Пасова покровительства.

Пока все это укладывалось в головах слушателей, Шелк снова оглядел их лица – одно за другим, одно за другим. Все девушки относительно юны, две-три разительно, необычайно красивы, многие, если не большинство, более чем симпатичны, но на Мукор ни в коей степени не похожа ни одна…

– Что сие значит, спросите вы? Означает ли это, что дерево тут же зачахнет, а город погибнет в огне? Нет, вовсе нет. Допустим, у одной из вас имеется кошка на редкость вздорного нрава – вечно кусается, царапается, и, наконец, хозяйка, в гневе вышвырнув ее на улицу, захлопывает за нею дверь. Разумеется, эта кошка, некогда принадлежавшая ей, не погибнет сию же минуту, но если на нее нападет стая псов, защитить ее будет некому, а любой прохожий сможет безнаказанно пришибить ее камнем либо забрать себе. Точно так же выходит и с теми из нас, кто лишается благословения Паса. Сколь мне известно, некоторым среди вас довелось претерпеть одержимость, и спустя пару минут я попрошу одну из них описать пережитое.

Невысокая смуглая девушка у края первого ряда осклабилась, и хотя лицо ее от этого почти нисколько не изменилось, Шелку показалось, будто под девичьей кожей явственно виден череп. Слегка опомнившись, он осознал, что резной набалдашник одолженной Кровью трости с головой львицы в его руках скользок от пота, а испарина, крупными каплями выступившая на лбу, вот-вот потечет в глаза, и поспешил утереть лоб рукавом риз.

– Вот этот предмет за моей спиной был некогда Священным Окном… и вряд ли кто-либо из присутствующих настолько невежественен, что не знает об этом. Когда-то через Окно сие говорил с людским родом сам Владыка Пас, не говоря уж о прочих богах: как всем вам известно, они также говорят с нами при помощи Окон, сооруженных Всевеликим Пасом в равной мере для них и для нас. Разумеется, есть у них и другие способы, позволяющие говорить с нами, и способов этих не перечесть… гадания авгуров – лишь один из них, однако это отнюдь не умаляет значения Окон, главного средства общения богов с людьми. Следовательно, стоит ли удивляться тому, что Пас лишил сей дом своего покровительства, после того как мы оставили его Окно в небрежении, в неисправности? Подчеркиваю: мы, поскольку не снимаю вины и с себя самого. В разгуле демонов виновны все мы, все жители Вирона без исключения! Готовясь к обряду экзорцизма, я сделал все, что сумел, дабы привести в порядок ваше Окно. Очистил и затянул контакты, срастил и соединил заново разорванные кабели, провел кое-какие другие, более сложные ремонтные работы… но у меня, как видите, ничего не вышло. В вашем Окне по-прежнему нет ни проблеска света, ни искорки жизни. Оно закрыто для Паса, и нам остается только надеяться, что он, удовольствовавшись не деянием, но искренностью стремлений исправить упущенное, вновь благословит этот дом, согласно нашим общим мольбам.

С полдюжины девушек начертали в воздухе символ сложения.

Одобрительно кивнув им, Шелк устремил взгляд в лицо невысокой смуглянки.

– Ну а сейчас я обращусь непосредственно к демонице, таящейся среди нас, ибо знаю: она здесь и слышит меня. Слушай же, демоница: великий бог, именуемый Иносущим, отдал тебя в мою власть. У тебя, как нам обоим известно, также имеется окно. Окно твое я способен закрыть и запереть, когда пожелаю. Оставь же дом сей навсегда, не то я сделаю это сегодня же! – провозгласил он, с силой ударив о сцену тростью, одолженной Кровью. – Тебе говорю: изыди!

Девицы вздрогнули, ахнули хором, глумливая ухмылка смуглянки исчезла, как не бывало. Казалось, ее терзал жар, но жар этот на глазах унялся, схлынул, унося с собой и горячечный бред.

– Что ж, пока сказанного мною довольно. Орхидея, недавно я спрашивал Синель, не вселялась ли демоница в тебя, и Синель ответила: нет. Так ли это?

Орхидея кивнула.

– Будь добра, встань и ответь вслух, громко, чтобы все слышали.

Орхидея, поднявшись с места, смущенно откашлялась:

– Нет, патера, в меня демоница не вселялась ни разу… и век бы мне, скажу откровенно, такого счастья не знать.

Несколько из девиц захихикали.

– Не бойся, впредь ни с кем из вас ничего подобного не случится. Полагаю, в этом я смело могу ручаться. Однако тебе, вне всяких сомнений, известно, с кем это уже произошло. Назови их.

– Фиалка и Крассула.

Шелк взмахнул тростью.

– Фиалка и Крассула, встаньте, будьте добры.

Обе нехотя поднялись на ноги. Фиалка оказалась одной из самых высоких, кареглазой брюнеткой с гладкими, глянцевито блестящими волосами, а Крассула – худой, простоватой, скромной до неприметности.

– Однако это не все, – объявил Шелк. – Насколько мне известно, среди вас есть по крайней мере еще одна жертва демоницы. Если ты испытала на себе одержимость, сделай одолжение, встань, хоть Орхидея и не называла твоего имени.

Кровь в заднем ряду с усмешкой пихнул Мускуса локтем, а тот, не прекращая чистки ногтей кончиком длинного ножа, улыбнулся ему в ответ. Девушки зашептались, таращась одна на другую, а невысокая смуглянка медленно поднялась с места.

– Благодарю, дочь моя, – продолжил Шелк. – Да, это ты и есть. Теперь демоница тебя оставила?

– Думаю, да.

– Вот и мне тоже так думается. Как тебя зовут, дочь моя?

– Мак, патера… только мне до сих пор малость не по себе.

– Понятно. Видишь ли, Мак, чуть ранее Орхидея в разговоре со мной обмолвилась о тебе, поскольку… – Тут Шелк едва не сказал, что причиной тому полагает полную внешнюю противоположность Синели, но в последний момент прикусил язык. – Поскольку ты весьма привлекательна с виду. Возможно, сие как-то связано с одержимостью, хотя этого я, разумеется, точно знать не могу. Скажи, Мак, когда ты пребывала во власти демоницы?

– Только что.

– Будь добра, громче. По-моему, тебя не всем слышно.

Мак повысила голос:

– Только что… до тех пор, пока ты, патера, не сказал: изыди.

– А что ты, Мак, чувствовала в это время?

Невысокая смуглая девушка задрожала.

– Нет, если тебе чересчур страшно, не говори. Хочешь, садись на место.

– Знаешь, я… будто бы умерла. Стало плевать на все… и я вроде здесь, однако где-то далеко-далеко. Вижу вокруг все то же самое, а означает оно совсем не то, что раньше… не объяснить что. И люди стали пустыми изнутри, будто одежда, которую никто не носит. Все до единого, кроме тебя.

– А я, – подала голос Фиалка, – перед тем лучшие заколки в прическу воткнула и вдруг взяла да положила одну на умывальник. Сама не хотела, а положила, а слив ее – раз! – и вроде как проглотил. И ведь хорошая заколка была, вправду хорошая, с бирюзой… а меня только смех разобрал!

– Ну а ты, Крассула, что скажешь? – кивнув Фиалке, спросил Шелк.

– А мне захотелось летать, и я полетела. Встала в постели, спрыгнула и вроде как полетела по комнате. Он меня – хлесть по уху, а мне плевать!

– Это не минувшей ли ночью? Вчера под утро демоница вселилась в одну из вас. Выходит, ее жертвой стала ты, Крассула?

Худенькая девушка молча кивнула.

– И визжала, стало быть, ты? Я в то время проезжал мимо, по Ламповой, и слышал визг.

– Нет, визжала не я… Дриадель. Демоница вернулась, и я начала швыряться во всех чем попало. А с полетом – то было в первый раз, еще в прошлом месяце.

Шелк, снова кивнув, устремил задумчивый взгляд к потолку.

– Благодарю, Крассула. И Мак с Фиалкой, конечно же, тоже благодарю от всего сердца. До сего дня мне еще ни разу не представлялось случая побеседовать с теми, кто побывал во власти демона, и ваши свидетельства могут оказаться крайне полезными.

Мукор убралась восвояси: по крайней мере, ее черт в чьем-либо лице Шелк больше не видел. При встрече на Солнечной улице Кровь говорил о людях, человеческих существах, способных вселяться в других людей… Интересно, не закрадывалось ли ему в голову подозрений, что демоница, повадившаяся докучать этому дому, – его собственная дочь?

Поразмыслив, Шелк счел за лучшее не давать Крови времени на раздумья о дочери.

– Ну а сейчас мы споем песнь, которую будем петь, продолжая обряд. Прошу всех встать и взяться за руки. Кровь, ты, и Мускус, и остальные должны петь тоже. Пройдите вперед, возьмите за руки стоящих рядом.

Слов «Хвалы Всем Богам» большинство собравшихся, конечно, не знало, однако Шелк разучил с ними припев и три первых куплета и в итоге добился вполне похвального исполнения – тем более что Мускус, обычно столь скупой на слова, подкрепил его на удивление недурным тенором.

– Прекрасно! Репетиция окончена, и сейчас мы приступим к обряду. Начнем снаружи. Вот этот горшочек краски и кисть загодя благословлены и освящены, – пояснил Шелк, продемонстрировав всем то и другое. – Прежде всего выберем среди вас, живущих в сем доме, пятерых. Этим пятерым под пение прочих предстоит восстановить изображение пустотелого креста над дверьми с Музыкальной улицы. Лучше всего, если среди них окажутся три девушки, испытавшие на себе власть демоницы. После этого мы трижды торжественно обойдем дом по кругу, а затем вновь соберемся здесь и завершим изгнание.

Снаружи, под изумленными взглядами уличных пострелят, таращившихся, тыкавших пальцами в сторону кучки до сих пор в большинстве своем полураздетых девиц, Шелк выбрал еще двух дополнительных их представительниц, остановив выбор на самых легких из тех, что относились к происходящему серьезнее остальных. Признаться, под открытым небом, посреди Музыкальной, «Хвала Всем Богам» звучала жидковато, однако пара дюжин сторонних зевак почтительно обнажили головы. Посерьезневшие, Кровь с Гольцом торжественно, по очереди, подняли каждую из пятерых избранниц на плечи, и вскоре практически стершийся пустотелый крест, гаммадион за гаммадионом, обрел изначальную яркость. После того как крест подчеркнули итоговой линией, Шелк сжег кисть и остаток краски в самой большой из кадильниц.

– А жертвы ты приносить разве не собираешься? – удивилась Орхидея. – Те, прежние, приносили.

– Я именно это и сделал, – объяснил Шелк. – В жертву не обязательно приносить живых тварей. То, что свершилось на твоих глазах, именуется бескровным жертвоприношением. Буде обряд экзорцизма потребуется повторить, мы принесем в дар богам животное и обведем священное начертание его кровью. Понимаешь ли ты, в чем суть жертвоприношения и чего ради мы все это делаем? Я полагаю, что зло вошло в твой дом именно этой дверью, с Музыкальной улицы, ибо только она ведет в оскверненный мантейон извне.

Орхидея неуверенно кивнула.

– Прекрасно, – с улыбкой подытожил Шелк. – Верша вторую часть обряда, мы трижды торжественно, колонной, обойдем по кругу весь дом. Я, возглавляя ход, буду читать Хресмологическое Писание. Тебе лучше всего идти следом за мной, а четверо мужчин пусть займут места так, чтоб поддерживать порядок.

Откашлявшись, он возвысил голос и обратился разом ко всем:

– Шагать в ногу, подобно колонне штурмовиков, необходимости нет! Нужно всего лишь не нарушать процессии, не растягиваться и внимательно слушать, что я буду читать.

Вынув из кармана очки, он протер рукавом стекла и водрузил их на нос. Одна из девиц нервно захихикала.

Засмеялась бы точно так же и Гиацинт, увидев его с этими крохотными, вечно слегка испачканными линзами поверх глаз? Безусловно, да: ведь во время их встречи она смеялась даже над куда менее забавными вещами…

Тут Шелку впервые пришло на ум, что в ее смехе будто бы слышалось искреннее веселье. Действительно, в то время у него на сердце тоже сделалось весело, пусть и без видимых причин.

Прочищая горло, он освежил в памяти собственные чувства.

Нет. Определенно, веселье – не то слово… не то. Счастье – вот это будет вернее.

Счастье…

Попробовав вообразить, как его мать угощает Гиацинт мутным зеленоватым лаймадом, которым они каждый год утоляли жажду в самую жаркую пору, Шелк потерпел полное фиаско.

– «Во-первых и в-главных, демон глумится над собой более всего, когда он начинает, насколько это в его силах, как бы нарывать, вспучиваться раковой опухолью на теле круговорота, поскольку негодовать на что-либо в круговороте означает отрываться от полубожественной его природы, каковой крепко держится природа всякой другой части. Глумится он такоже, когда отвращается от человека достойного или еще кидается во вражду с намерением причинить ему зло, как бывает с душой разгневанных».

Тут Шелк рискнул оглянуться назад. Орхидея следовала за ним, молитвенно сложив перед собою ладони, девицы тоже старательно блюли порядок, однако некоторые, кажется, слышали его с трудом. Ничего не попишешь, пришлось снова возвысить голос:

– «В-третьих, демон глумится над самим собою, когда сдается наслаждению или боли. В-четвертых, когда, актерствуя, делает или говорит что-нибудь притворно и лживо. В-пятых, когда отправит безо всякой цели какое-либо деяние или устремление, действуя произвольно или бессвязно, между тем как…»

Едва процессия завершила половину третьего, последнего круга, над головами идущих со звоном разбилось окно, осыпав замыкавшего неровную колонну Журавля дождем осколков стекла.

– Это всего-навсего бегущая прочь демоница, – заверил доктор жмущихся к нему девиц. – Крик поднимать ни к чему.

Орхидея, остановившись как вкопанная, подняла голову, устремила взгляд в сторону выбитого окна.

– Там же одна из моих комнат!

Словно в ответ ей, из окна повелительно, гулко, но мелодично загремел женский голос, голос невиданной силы:

– Пусть ваш авгур взойдет ко мне!