Лишенная ночной таинственности, Ламповая улица снова казалась знакомой, привычной, спокойной. Нередко ходивший ею, Шелк обнаружил, что узнает и полдюжины лавок, и даже широкие, блестящие свежей восковой полировкой двери желтого дома.

Тучная дама, отворившая их в ответ на стук Журавля, изрядно удивилась его появлению.

– Ты жутко, жутко рано, патера. Я сама только-только поднялась.

С этим она, словно в доказательство своей правоты, зевнула, едва потрудившись прикрыть ладонью разинутый рот. Пеньюар ее распахнулся, вполне разделяя чувства хозяйки. Трепетный жар легкой ярко-розовой ткани придавал мертвенную бледность пышной груди, бугрящейся меж раздвинутых губ одеяния. Из-за спины толстухи наружу знойной волной хлынули сотни ароматов духов пополам с застарелой уксусной вонью скисшего вина.

– Мы с Кровью договорились встретиться здесь в час дня, – сообщил ей Шелк. – Сколько сейчас?

Тем временем Журавль проскользнул мимо них в переднюю, однако хозяйка даже не взглянула в его сторону.

– Кровь вечно опаздывает, – туманно отвечала она.

Следуя за ней, Шелк раздвинул занавесь из множества нитей сухо защелкавших деревянных бус, миновал невысокий арчатый проем и оказался в небольшом кабинете. Другая дверь и окно кабинета, выходившие в точно такой внутренний дворик, какой представлялся ему накануне ночью, были распахнуты настежь, но, невзирая на это, жара в кабинете казалась даже сильней, чем снаружи, на улице.

– Экзорцисты у нас уже бывали, – сказала тучная дама, усевшись в единственное удобное с виду кресло.

С радостью опустившись на предоставленный ему стул полированного дерева без подлокотников, Шелк опустил сумку на пол, уложил ларчик с триптихом поперек коленей, а к ларчику прислонил трость Крови, украшенную головой львицы.

– Сейчас, патера, распоряжусь принести для тебя подушку. Здесь я веду разговоры с девицами, а для таких разговоров жесткий стул куда лучше. Не дает расслабляться, а узкое сиденье наводит на мысли, будто они толстеют, и это обычно чистая правда.

Вспомнив о жареных помидорах, Шелк вновь ощутил укол совести, щедро подсоленный голодом. Уж не говорит ли устами этой щекастой неряшливой толстухи кто-либо из богов?

– Оставь, не стоит, – ответил он. – Мне тоже неплохо бы поумерить любовь к собственному брюху и мягкой постели.

– Один из тех, что до тебя приходили, велел собрать для разговора всех моих девочек. Ты собираешься говорить разом со всеми или лучше я сама расскажу, что да как?

Но Шелк только махнул рукой:

– Что эти демоны здесь, у вас, натворили, меня не интересует ни в коей мере: уделяя внимание их злонамеренным проказам, рискуешь вдохновить нечисть на новые пакости. Я знаю одно: перед нами демоны, каковым в этом доме не место, и если ты вместе со всеми прочими согласишься мне помогать, ни в каких иных сведениях я не нуждаюсь.

– Ну, будь по-твоему.

Поправив, подоткнув под бока пышные подушки, толстуха откинулась на спинку кресла.

– Стало быть, ты в них веришь? Серьезно?

Ну вот, опять!

– Да, – твердо ответил Шелк.

– Один из прежних точно не верил. Конечно, и уйму молитв произнес, и процессию устроил – все чин по чину, но сам думал, что мы тут просто посходили с ума. Сверстник твой, кстати.

– Доктор Журавль думает точно так же, хотя в его бороде немало седин, – возразил Шелк. – Правда, выразился он куда деликатнее, однако совершенно с этим согласен, и меня, разумеется, также считает помешанным.

Тучная дама с горечью улыбнулась:

– Ну-ну, а как же! Я, к слову сказать, Орхидея.

Представившись, она подала Шелку руку, будто для поцелуя, однако Шелк обменялся с нею рукопожатием.

– А я – патера Шелк из мантейона на Солнечной.

– Из этой древней развалины? Он до сих пор открыт?

– Открыт, и еще как.

Вопрос хозяйки напомнил Шелку, что в скором времени его мантейон вполне может закрыться, однако об этом он почел за лучшее умолчать.

– Ну а мы еще не открылись, – продолжила Орхидея, – и не откроемся до девяти, так что времени у тебя полно. Вот только день сегодня особый, самый бойкий и прибыльный день недели, и потому я буду тебе крайне признательна, если ты закончишь до девяти.

Наконец-то заметив отведенный в сторону взгляд Шелка, она потянула друг к дружке полы розового пеньюара, но пеньюар не сошелся на ее телесах.

– Если все вы мне поможете, церемония вместе со всеми предварительными обрядами займет никак не более двух часов, но я предложил бы подождать с началом до прибытия Крови. Вчера вечером он обещал встретиться со мной здесь и, я уверен, также захочет принять участие.

Орхидея, сощурившись, смерила его испытующим взглядом:

– Он тебе платит?

– Нет. Избавление вас от демонов – просто любезность с моей стороны… правду сказать, я обязан ему много большим. Тем, прежним экзорцистам, о которых ты упоминала, он заплатил?

– Да… одним платил он, другим я. По обстоятельствам.

Шелк слегка успокоился.

– В таком случае не стоит даже гадать, отчего их обряды не увенчались успехом. Экзорцизм есть священнодействие, а священнодействие нельзя покупать либо продавать. Да-да, – добавил он, заметив непонимание в глазах Орхидеи, – мое утверждение истинно в самом прямом смысле слова. Продать его невозможно, поскольку, будучи продана за деньги, подобная церемония теряет весь свой священный характер. Таким образом, за деньги продается всего-навсего богохульное фиглярство. Совсем не то, что мы свершим сегодня.

– Но ведь Кровь может дать тебе что-нибудь, разве нет?

– Да, если пожелает. Дары никак не меняют сущность обрядов. Дар – добровольное даяние, знак благодарности, на который нельзя рассчитывать. Залог действенности обряда состоит в том, чтоб между нами не было никаких деловых уговоров. Таковых между нами нет, и я не вправе сетовать, если не получу обещанного даяния. Теперь понимаешь?

Орхидея неохотно кивнула.

– Собственно говоря, я вовсе не жду от Крови никаких даров. Я, повторюсь, задолжал ему несколько благих деяний, и когда он попросил меня заняться вашими демонами, с радостью согласился… и с радостью помогу ему.

Орхидея подалась к нему, отчего ее пеньюар распахнулся куда шире, непристойнее прежнего.

– Допустим, патера, на этот раз из обрядов получится толк. В таком случае я ведь смогу отблагодарить тебя чем-нибудь, верно?

– Разумеется, если пожелаешь, но помни: ты мне в любом случае ничего не должна.

– Ладно, – задумчиво, не без колебаний протянула Орхидея. – Понимаешь, по вечерам сфингиц у нас, я уж о том говорила, больше всего гостей, поэтому Кровь обычно и приезжает к нам, как сегодня, проверить, все ли в порядке перед открытием. По иераксицам у нас закрыто, стало быть, тоже не подойдет… а вот в любой из других дней приходи, и я не возьму с тебя платы. Как тебе предложение?

Изрядно опешивший, Шелк надолго утратил дар речи.

– Ты ведь понимаешь, о чем я, верно, патера? Ясное дело, разговор не обо мне самой. Я имею в виду одну из наших девочек, какая придется по нраву. Пожелаешь подарить ей какой-нибудь пустячок для нее самой – хорошо, ладно; не пожелаешь – не надо, а заведение не возьмет с тебя ничего.

Сделав паузу, Орхидея вновь призадумалась.

– Что ж, грузишь воз – грузи доверху, а? Ладно, пускай будет раз в месяц в течение года. Нет, если угодно, – добавила она, оценив выражение на лице Шелка, – могу и мальчика тебе предоставить, только будь добр, предупреждай заранее.

Шелк лишь отрицательно покачал головой.

– Потому что, воспользовавшись предложением, не сможешь видеть богов – так ведь у вас, кажется, говорят?

– Да, – кивнул Шелк. – Таков уж запрет Эхидны. Можно лицезреть богов, появляющихся в наших Священных Окнах, можно вкушать все радости продолжения рода, но то и другое разом людям, увы, не дано.

– Так ведь о мелюзге разговора нет, патера.

– О чем разговор, я понимаю вполне.

– Вдобавок боги нас – по крайней мере, Вирон – все равно больше не навещают, а если так, отчего бы нет? В последний раз их видели, когда я… да я в то время на свет еще не родилась!

– Я тоже, – согласно кивнув, заметил Шелк.

– Тогда какая тебе до них забота? Все равно ведь никогда ни одного не увидишь.

Шелк скорбно улыбнулся:

– По-моему, мы слишком далеко отклонились от темы.

– Даже не знаю… – Почесав в голове, Орхидея пристально оглядела ногти. – Может, и да, а может, и вовсе нет. Известно тебе, что наш дом тоже когда-то был мантейоном?

Вновь изумленный до немоты, Шелк отрицательно покачал головой.

– Был, был. По крайней мере, задняя его часть, выходящая на Музыкальную. Только боги нас вниманием баловать перестали, хотя в те времена еще нет-нет да показывались на глаза. Потому мантейон закрыли, а тогдашние хозяева этого дома выкупили здание, заднюю стену снесли и соединили два дома в один. Может, в этом-то все и дело, а? Сейчас позову Дриадель, она тебе все покажет. Кстати, кое-что из прежней, старинной утвари сохранилось там до сих пор. Найдешь что-нибудь нужное, забирай на здоровье.

– Весьма великодушное предложение, – сказал Шелк.

– Я вообще женщина во всех отношениях приятная. Кого угодно спроси.

Орхидея пронзительно свистнула.

– Дриадель сейчас подойдет. Если что, с любыми вопросами обращайся к ней.

– Спасибо, не премину. А можно ли сакры оставить здесь до тех пор, пока не потребуются? – спросил Шелк, внезапно встревоженный перспективой разлуки с триптихом. – Не случится ли с ними чего?

– В смысле, с сумкой твоей? Не волнуйся, у меня будет целее, чем в фиске. И ящик этот чудной тоже оставь. Только, знаешь, я вот подумала об этом старом мантейоне у нас на задах – мы его вертепом зовем… может, все это из-за него, а?

– Сие мне неизвестно.

– Я одного из других спрашивала – нет, говорит. Но все-таки как-то сомнительно… вдруг богам не по нраву кое-что из того, что мы там проделываем?

– Определенно не по нраву, – твердо ответил Шелк.

– Но ты ведь еще ничего не видел, патера! Мы не настолько скверны, как ты думаешь.

Шелк покачал головой:

– Я вовсе не считаю вас скверными, Орхидея, и боги – тоже. Полагай они вас таковыми, их не смутили бы никакие ваши проделки и никакие грехи. Все творимое вами и все творимое мною зло ненавистны богам оттого, что они видят в нас благие задатки. Способность творить добро.

– А мне подумалось: вдруг они послали этого демона поквитаться с нами? – Нахмурившись, Орхидея вновь свистнула. – Да куда же запропастилась эта девчонка!

– Боги не посылают к нам демонов, – успокоил ее Шелк, – и, мало этого, истребляют их при всякой встрече, удаляют их из Майнфрейма… по крайней мере, так гласят легенды. Обо всем этом сказано в Писании, а Писание у меня с собой, в сумке. Хочешь, прочту тебе соответствующий стих?

– Не нужно. Лучше сам перескажи доходчиво.

Шелк приосанился, расправил плечи.

– Что ж, слушай. Как тебе известно, круговорот сотворил Пас. Завершив труд, он пригласил свою царицу с пятью дочерьми и двумя сыновьями, а также кое-кого из друзей разделить с ним творение его рук. Однако…

Снаружи, из озаренного солнцем дверного проема, раздался пронзительный, исполненный ужаса крик.

Орхидея вскочила с кресла с проворством, достойным всяческой похвалы. Слегка прихрамывая, снова и снова мысленно повторяя строгие запреты Журавля на бег, Шелк как можно быстрее зашагал за ней следом.

Внутренний дворик на обоих этажах опоясывали вереницы дверных проемов. Оглядевшись в поисках источника переполоха, Шелк мельком заметил множество юных девиц, захваченных происшедшим во всех мыслимых градусах неодетости, повысовывавшихся из комнат наружу, однако внимания им уделил разве что самую малость.

Посреди пролета шаткой, растрескавшейся лесенки, на полпути кверху, к провисающей во многих местах галерее второго этажа, лежала мертвая девушка. Совершенно нагая, она сомкнула пальцы левой руки на рукояти кинжала, торчавшего меж ее ребер, чуть ниже левой груди. Голова девушки склонилась в сторону Шелка под таким острым углом, будто у нее вдобавок сломана шея; гротескно искаженное лицо казалось ужасным и в то же время знакомым.

Вопреки всему, чему был обучен, Шелк прикрыл ее лицо носовым платком и лишь после в первый раз взмахнул над ней четками.

Остальных девиц это несколько успокоило, хотя и кинжал, и нанесенная им рана, и кровь, понемногу, толчками выплескивавшаяся из той раны, остались на виду.

– Кто это сделал?! Кто ее подколол?! – взревела Орхидея.

– Она сама, Орхидея… сама себя кончила, – прохныкала обнаженная почти в той же мере, как и девушка, распростертая на ступенях, брюнетка с припухшими глазами. – Головой-то подумай… а если лень, хоть глазами взгляни.

Преклонив колени на залитой кровью ступеньке под самой головой погибшей, Шелк взмахнул четками – вначале взад-вперед, затем из стороны в сторону, начертав таким образом в воздухе знак сложения.

– Властью мне данной ныне прощаю и разрешаю тебя, дочь моя, от всех грехов. Вспомни же слова Паса, рекшего: «Повинуйтесь воле моей, живите в мире, плодитесь и размножайтесь, и да не потревожит никто из вас печати моей. Так избежите вы моего гнева. Придите ко мне доброй волей, и все сотворенное вами зло вам простится». Знай же, о дочь моя, что помянутый мною Пас и все меньшие боги наделили меня властью простить тебя от их имени, и я ныне дарую тебе прощение каждой из совершенных тобою неправд, каждого твоего преступления. Все они перечеркнуты, вымараны из памяти.

С этим Шелк начертал четками в воздухе знак вычитания.

– Прими мое благословение.

Девятикратно склонив голову, как того требовал обряд, Шелк начертал четками знак сложения.

Тем временем одна из девиц где-то рядом, по правую руку, шептала вполголоса, сыпала, сыпала непристойностями пополам с богохульством:

– Пас-удоглот, лохмать твою, Пас-шлюхоимец, язык Эхидне своей засунь между ног, срамную щель до глотки вылижи…

Казалось, говорящая сама не ведает, что несет, а может, даже не сознает, что говорит вообще.

– Молю и тебя простить нас, живых, – продолжал Шелк, вновь начертав четками над укрытой носовым платком головой мертвой девушки знак сложения. – И я, и многие другие нередко поступали с тобой не по совести, дочь моя, причинив тебе бессчетное множество зол и обид. Не держи их в сердце, начни жизнь, следующую за жизнью, в невинности и чистоте, простив все тебе причиненное.

Слова эти Шелк подкрепил еще одним символом вычитания.

Статная девица с мелкими, тугими кудряшками цвета спелой малины зло сплюнула.

– Для чего это все? Ты что, не видишь: она ж уже коченеет! Мертва она и ни слова из твоей болтовни, лохмать ее, не слышит!

На последних словах ее голос дрогнул, осекся, и Шелк понял: сквернословила она.

Крепче прежнего стиснув в ладони четки, он склонился над телом еще ниже. Литургия прощения вплотную приблизилась к кульминации. Палившее в затылок солнце казалось раскаленной железной дланью самого Двоеглавого Паса, вдавливающего его в землю и в то же время неумолимо требующего, чтоб он без запинки, чеканно произнес каждое слово священных речений, не отклонился от требника ни в одном жесте.

– Я же властью мне данной навеки прощаю тебя во имя всех бессмертных богов. Прощаю и разрешаю тебя от грехов во имя Всевеликого Паса, во имя Божественной Эхидны, во имя Сциллы-Испепелительницы…

Здесь требник позволял, сделав паузу, перевести дух, и Шелк не преминул этим воспользоваться.

– Во имя Предивной Мольпы, и Сумрачного Тартара, и Высочайшего Иеракса, и Премудрой Фельксиопы, и Беспощадной Фэа, и Могучей Сфинги, и всех меньших богов.

На миг палящее солнце, неизвестно отчего, показалось ему дырявым лампионом, покачивавшимся, коптившим под потолком, в «Петухе».

– Иносущий также прощает тебя, дочь моя, ибо я говорю и от его имени, – прошептал Шелк.

Осенив покойницу еще одним, последним знаком сложения, он встал с колен и оглянулся на статную девушку с малиновыми кудряшками. К немалому его облегчению, она оказалась одетой.

– Будь добра, принеси мне что-нибудь подходящее, чтобы накрыть усопшую. Ее срок здесь подошел к концу.

Орхидея принялась за допрос брюнетки с припухшими глазами:

– Нож чей? Ее? Ты-то наверняка должна знать!

Брюнетка, бесстрашно просунув руку меж столбиков перил, выдернула кинжал из раны.

– Нет, вряд ли. Такую штуку она б мне, скорее всего, показала, а я его в первый раз вижу.

Журавль, спустившись вниз, склонился над мертвой, пощупал ее запястье, а спустя секунду-другую присел на корточки и приложил к боку девушки аускультатор.

«С какой же неохотой признаем мы переход к состоянию, именуемому смертью! – уже далеко не впервые подумалось Шелку. – Еще бы: оно ведь никак, никак не может казаться нам естественным…»

Освобожденная от кинжала рана начала кровоточить гораздо обильнее: Шелк явственно смог расслышать сквозь визгливый гвалт, как капли крови усопшей стучат о выщербленные кирпичи мостовой внутреннего двора. Перестук их явственно напоминал неровное, сбивчивое тиканье неисправных часов.

Орхидея, близоруко сощурившись, осмотрела кинжал.

– Мужское оружие… а хозяина зовут Котом. Так! Всем заткнуть пасти и слушать меня! – заорала она, развернувшись лицом ко двору. – Кто из вас знает малого по имени Кот?

Невысокая смуглая девушка в рваной камизе придвинулась ближе.

– Я знаю. Он ходит к нам время от времени.

– Вчера вечером был? Когда ты в последний раз его видела?

– Не помню, Орхидея, – ответила девушка, покачав головой. – Может, с месяц тому…

Тучная хозяйка заведения, держа кинжал в вытянутой руке, заковыляла к ней. Остальные девицы расступились, раздались в стороны, словно утята перед уткой.

– Где он живет, знаешь? К кому обычно ходил?

– Не знаю. Ко мне. Если я занята, к Дриадели.

Журавль поднялся, оглянулся на Шелка, покачал головой и убрал аускультатор.

– Что у вас тут?!

Рев Крови застал всех врасплох. Грузно сложенный, на целую голову выше большинства девиц, Кровь остановился и оглядел двор с видом генерала, осматривающего поле сражения.

Орхидея не ответила ни слова.

– Дриадель погибла, – устало сообщила ему девица с малиновыми кудряшками. – Покончила с собой.

Под мышкой она держала чистую, аккуратно сложенную простыню.

– С чего вдруг?! – прогремел Кровь.

На этот вопрос не ответил никто. Малиновокудрая девушка встряхнула простыню, подала уголок Журавлю, и оба укрыли ею тело усопшей.

Шелк, спрятав четки, спустился во двор.

– Надо же… не оправдалось. Прожила всего ничего… даже меньше, чем я.

– Верно, верно, а пока что заткнись, – прошипела, обернувшись к нему, Орхидея.

Мускус забрал у нее кинжал и, пристально осмотрев его, передал оружие для осмотра Крови.

– К нам время от времени заходит малый по имени Кот. Небось он и подарил… а может, просто забыл кинжал в ее комнате, – пояснила Орхидея.

– А украсть она его, стало быть, не могла? – осклабившись, хмыкнул Кровь.

– Мои девочки не воровки!

С этими словами Орхидея внезапно (так рушится башня, долгое время поддерживаемая потайной пружиной) ударилась в слезы. При виде ее заплывшего жиром, бесчувственного лица, вдруг исказившегося, точно лицо обиженного ребенка, Шелк неожиданно для себя самого похолодел от страха. Кровь дважды – справа налево, слева направо – хлестнул толстуху по щекам, но пощечины не возымели никакого эффекта, хотя оба удара отразились от стен, окружавших двор, звонким эхом.

– Не делай так больше, – сказал ему Шелк. – Ей не поможет, а тебе, глядишь, повредит.

Кровь, точно не слыша его, ткнул пальцем в сторону неподвижного тела под простыней.

– Кто-нибудь, уберите ее с глаз долой. Вот ты, Синель. Ишь, здоровущая какая вымахала! Возьми ее и отнеси к ней в комнату.

Малиновокудрая девушка, задрожав, подалась назад. Грубые пятна румян на ее широких скулах вспыхнули неестественно ярко.

– Будь добр, позволь-ка взглянуть!

С этим Шелк ловко выхватил кинжал из рук Мускуса. Рукоять его, выточенную из отбеленной кости, украшало выжженное по кости раскаленной иглой и раскрашенное от руки изображение алого кота, гордо шествующего куда-то с крохотной черной мышкой в зубах. Задранный кверху, точно язык пламени, кошачий хвост обвивал рукоять кольцом. Следуя примеру брюнетки с припухшими глазами, Шелк сунул руку меж стоек перил и извлек из-под простыни свой носовой платок. Гравировки на нешироком, сужавшемся к острию, до блеска отполированном лезвии не нашлось.

– Почти новенький, – пробормотал Шелк. – Не то чтоб ужасно дорогой, но и не из дешевых.

– Это любому дураку видно, – проворчал Мускус, забирая кинжал назад.

Кровь звучно откашлялся:

– Послушай, патера, ты ведь был здесь и, наверное, видел, как она это сделала.

– Что сделала? – переспросил Шелк, целиком занятый размышлениями о кинжале.

– Покончила с собой. Знаешь, пойдем-ка куда-нибудь с этого солнцепека.

Подхватив Шелка под локоть, Кровь повлек его в рябую от солнечных пятен тень галереи, без церемоний расшугав компанию оживленно болтавших девиц, до сих пор не удосужившихся одеться.

– Нет, я ничего не видел, – неторопливо ответил Шелк. – Я в это время разговаривал с Орхидеей внутри.

– Вот незадача-то! Ты поразмысли малость, припомни: может, все-таки видел? К примеру, через окно или еще как?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Однако же ты согласен, что это самоубийство, не так ли, патера? Согласен, пусть даже сам ничего не видал?

В голосе Крови чувствовалась нескрываемая угроза.

Шелк, дабы поберечь сломанную лодыжку, прислонился спиной к выщербленной крылокаменной кладке.

– Когда я впервые увидел тело, ее рука лежала на рукояти ножа.

– Вот это другое дело! – заулыбался Кровь. – В таком случае ты, патера, согласен, что сообщать об этом никакого резону нет?

– Да, мне бы на твоем месте уж точно не захотелось…

В глубине души Шелк, пусть и сам того не желая, сознавал: погибшая вовсе не покончила с жизнью, а о насильственной смерти по закону положено сообщить властям (хотя иллюзиями насчет их рвения в расследовании убийства девицы подобного сорта он не тешился ни минуты), и, оказавшись каким-либо чудом на месте Крови, он поспешил бы покинуть его немедля, однако ни честь, ни нравственные законы не требовали от него признаваться во всем этом вслух, поскольку подобные признания пропадут втуне и, несомненно, поставят под угрозу судьбу мантейона. Отменно разумные, веские доводы… вот только, окинув их мысленным взором, Шелк едва не съежился, накрытый волною презрения к себе самому.

– Ну, патера, похоже, друг друга мы поняли. Если потребуется, я запросто раздобуду трех-четырех свидетелей, видевших, как она закололась, но… да чего объяснять, сам же все понимаешь.

Заставить себя кивнуть в знак согласия удалось Шелку не без труда: прежде он и не подозревал, что даже пассивное потакание преступлению требует столько решимости.

– По-видимому, да. Ты имеешь в виду трех-четырех из этих несчастных девушек, однако, во-первых, их свидетельства не так уж много весят, а во-вторых, после они будут склонны считать, что ты перед ними в долгу.

Тем временем явившийся на зов Мускуса крепко сложенный человек с обширной, куда обширнее, чем у Крови, плешью на темени поднял тело погибшей, завернул его в простыню и вместе с ним скрылся за дверью по соседству с входом в кабинет Орхидеи, заботливо распахнутой перед ним Мускусом.

– В точку, патера. Пожалуй, я сам не изложил бы сути яснее, – понизив голос, признался Кровь. – У нас тут и без того чересчур шумно. Только за последний месяц сюда трижды наведывалась стража, и власти уже начинают подумывать, не закрыть ли нас вовсе, от греха. К вечеру нужно придумать, как бы сбыть с рук…

– Как избавиться от тела несчастной девушки? Понимаешь, я крайне скверно ориентируюсь в таких ситуациях, поскольку не привычен ни к ним, ни к людям подобного сорта. Ее ведь звали Дриаделью, так? Одна из девушек при мне обмолвилась… а ее комната, видимо, рядом с кабинетом Орхидеи, раз уж Мускус с тем, другим человеком унесли туда тело.

– Ага, Дриаделью. Обычно она помогала Орхидее управлять заведением.

Отвернувшись, Кровь двинулся через двор, и Шелк проводил его задумчивым взглядом. Накануне Кровь называл себя вором, но сейчас Шелку сделалось ясно: все это – ложь, бахвальство чистой воды, романтизация его делишек… хотя кражей он, конечно, не погнушается, буде ему представится случай украсть, ничем не рискуя. Просто Кровь из тех, кто считает воровство доблестью, потому и склонен к этакому хвастовству. По сути же он – всего лишь обычный негоциант, только его негоции запрещены законом, что и придает ему неизбежный преступный окрас… а неприязнь Шелка к особам подобного разбора, скорее всего, попросту означает, что он, патера Шелк, не понимает их в должной, требуемой призванием мере.

Подумав так, Шелк принялся приводить мысли в порядок, исключая Кровь (а заодно и себя самого) из разряда преступников. Нет, Кровь – лишь негоциант, своего рода торговец, и убийство одной из его работниц почти наверняка совершено не им и даже не по его указке.

Пришедшая на ум мысль о коте, изображенном на рукояти кинжала, заставила вспомнить гравировки, украшавшие крохотный иглострел, и Шелк, вынув из кармана оружие, осмотрел его снова. Золотые гиацинты на костяных щечках рукояти означают, что иглострел изготовлен для девушки по имени Гиацинт…

Вздохнув, Шелк сунул иглострел в карман.

Имя Крови… Если б кинжал делался для него, на рукояти, скорее всего, как-то изобразили бы кровь – например, окровавленный кинжал такого же вида или еще что-нибудь в том же роде. Конечно, нарисованный кот держал в зубах мышь, а ловля мышей без крови не обходится, однако Шелк никакой крови на изображении не припоминал, да и пойманная мышь там была совсем крохотной. Для чего она? Поставив себя на место мастера, рисовавшего и раскрашивавшего картинку, Шелк, совершенно не разбирающийся в художническом ремесле, рассудил: мышь просто указывает на то, что кот – действительно кот, а не какой-то другой зверь вроде кота (к примеру, та же пантера). Иными словами, мышь здесь – своего рода опознавательный знак.

Итак, кот. Сам кот ал, но вряд ли от крови: так много крови не выжмешь даже из самой крупной мыши. Скорее окраска кота означает, что кот отчего-то горит, и, мало этого, кончик его задранного трубой хвоста венчал язычок пламени…

Стоило отступить от стены на шаг, ногу пронзило болью. Припав на колено, Шелк спустил книзу чулок, размотал одолженную Журавлем повязку и с силой хлестнул ею о ни в чем не повинную стену, с которой только что расстался.

Приладив повязку на место, он двинулся в комнату по соседству с тесным кабинетиком Орхидеи. Обставленная отнюдь не безвкусно, комната оказалась просторнее, чем он ожидал. Оглядев подобранное с пола разбитое зеркальце и синий домашний халат, Шелк осторожно сдернул с лица погибшей край простыни.

Кровь вместе с Мускусом и дюжим малым, унесшим с лестницы тело Дриадели, обнаружился в небольшой приватной столовой. Все трое деловито обсуждали, стоит ли нынче вечером открывать желтый дом для гостей. Шелка в компанию не пригласили, однако он выдвинул для себя кресло и сел.

– Позвольте вмешаться. У меня есть вопрос и предложение. Ни то ни другое много времени не займет.

Мускус смерил его ледяным взглядом.

– Да уж, хорошо бы, – проворчал Кровь.

– Тогда вначале вопрос. Что стряслось с доктором Журавлем? Совсем недавно он был здесь, с нами, но после твоего ухода я хотел разыскать его и не нашел.

– Доктор девиц осматривает, – видя, что Кровь молчит, ответил плешивый здоровяк. – Чтобы не наградили кого чем-нибудь сверх имеющегося… понимаешь, о чем я, патера?

– Вполне, вполне, – кивнув, подтвердил Шелк, – но где именно? У вас имеется что-то наподобие инфирмерии, или…

– Нет, он просто комнаты их обходит. Девицам положено раздеться и ждать его у себя. Кого осмотрит, могут идти гулять, если желание есть.

– Понятно.

Подняв взгляд к потолку, Шелк задумчиво почесал щеку.

– Если срочно нужен, ищи его наверху. Обычно он сверху обход начинает.

– Прекрасно, прекрасно, – в нетерпении буркнул Кровь, – Журавль снова взялся за дело… а отчего бы нет? Тебе, патера, тоже неплохо бы своим делом заняться. По-моему, теперь обряд экзорцизма заведению требуется пуще прежнего, так что давай, приступай.

– Я своим делом и занимаюсь, – возразил Шелк. – То, с чем я пришел, касается его непосредственно, и, полагаю, помочь твоей беде вовсе не трудно. Помнишь, ты говорил об избавлении от тела этой несчастной девушки, Дриадели? Предлагаю похоронить ее.

Кровь недоуменно пожал плечами.

– Об этом не беспокойся, придумаем что-нибудь. Никто ее не найдет… да никто и не хватится.

– Речь о том, что ее следует похоронить, как хоронят всех умерших, – терпеливо объяснил Шелк. – Начиная, разумеется, с поминального жертвоприношения в моем мантейоне. Завтра сциллица, и я мог бы объединить панихиду с обычным еженедельным жертвоприношением. По соседству с нами живет один человек, владелец приличной повозки. Прибегать к его услугам нам уже приходилось. Если никто из этих девушек не пожелает омыть и обрядить усопшую подругу, могу обеспечить и ту, кто возьмет это на себя.

Кровь, понимающе осклабившись, от души хлопнул Шелка по плечу.

– А если кто из лягв, лохмать их, нос туда сунет – так мы ж ничего не нарушаем! У нас все честь по чести: авгур, похороны, а он, понимаешь, явился в душу к скорбящим лезть! Ну, патера!.. Ну, голова!.. Когда сможешь за ней человека с повозкой прислать?

– Очевидно, как только вернусь к себе в мантейон – то есть сразу после того, как очищу сей дом от демонов.

Кровь покачал головой:

– Нет, не годится: отсюда ее нужно убрать, и как можно скорее. А та сибилла, с которой я говорил вчера, не сможет с ним договориться?

– Сможет, – кивнул Шелк.

– Отлично! – Кровь повернулся к миловидному юноше, сидевшему рядом. – Мускус, давай-ка живой ногой в мантейон на Солнечной. Спросишь там майтеру Мрамор…

– Майтера Мрамор, скорее всего, в киновии, – перебил его Шелк. – Парадный вход – с Серебристой, а можно пройти через сад и постучать в заднюю дверь.

– Передай ей насчет завтрашних похорон, и пусть проводит тебя к тому человеку с повозкой. Как его звать, патера?

– Голец.

– Наймешь Гольца с повозкой, а если он занят, подыщи еще кого-нибудь. Что стряслось с Дриаделью, тебе неизвестно. Доктор смотрел ее, она мертва, а патера берется позаботиться о погребении – вот все, что ты знаешь. Да, и с той женщиной про омовение тела договорись тоже. Из этих шлюх такие вещи вряд ли кому по зубам.

– Ее зовут Молинией, – подсказал Шелк.

– Стало быть, нанимай и ее. И вместе с ней возвращайся в повозке: покажешь этому олуху, Гольцу, куда ехать. Если женщине для работы что-нибудь требуется, позаботься, чтоб прихватила. Давай, ноги в руки!..

Мускус, склонив голову, поспешил к двери.

– Ну а пока суд да дело, ты, патера, вернись к экзорцизму. Начать успел уже?

– Нет. Только пришел, как переполох начался. Для начала мне нужно как можно больше узнать обо всем, что здесь происходило. Обо всех проявлениях… м-да.

Сделав паузу, Шелк вновь потер щеку.

– Да, пришел я совсем недавно, это чистая правда, однако одну ошибку совершить по приходе успел. Сказал Орхидее, что не интересуюсь проделками досаждающих заведению демонов – или демона, ибо, судя по ее словам, он вроде бы всего один – ни в коей мере, а почему? Лишь потому, что так нас учили говорить в схоле, но в данном случае сие, по-моему, неверно. Мне нужно поговорить с Орхидеей снова.

– Это и я тебе могу рассказать, – проворчал плешивый здоровяк. – Обычно он зеркала бьет.

– Вот как? – Насторожившись, Шелк подался вперед. – В жизни не догадался бы. Что он вытворяет еще?

– Бывает, наряды девочкам рвет. Бывает…

Неуверенно замолчав, здоровяк оглянулся на Кровь.

– Бывает, они, – продолжил тот, – то есть девицы, с гостями не так обходительны, как хотелось бы. Пару раз чушь начинали нести, а гостям, ясное дело, такое не понравилось. Может, все из-за нервов, но досталось девчонкам крепко.

– А нам такие происшествия ни к чему, – поддержал его здоровяк. – Конечно, я обоим этим олухам трепку хорошую задал, но заведению это совсем не на пользу.

– И кто же, по-твоему, во всем виноват?

– Демоны. Так все говорят, – отвечал здоровяк и вновь оглянулся на Кровь. – Верно ж, хефе?

– Спроси Орхидею, – пожав плечами, посоветовал Кровь Шелку. – Она точно знает, что да как. Мне все известно только с ее слов, а если после экзорцизма тут всем станет легче…

Шелк поднялся.

– Тогда побеседую с Орхидеей, если удастся. Понимаю, каково ей, но, возможно, сумею хоть немного ее утешить… это ведь тоже, как-никак, мое дело. А после мне хотелось бы поговорить с Синелью. Синель… та самая – рослая, с огненно-красными волосами, верно?

– Верно, – кивнул Кровь. – Правда, она уж, наверное, ушла, но к ужину вернется. А комнаты Орхидеи наверху, как раз над большой передней.

В комнаты Орхидеи Шелка, отворив дверь на стук, впустила Синель. Сама Орхидея все в том же ярко-розовом пеньюаре сидела в просторной селларии, на широком диване, обитом зеленым бархатом. Жесткое, мясистое, ее лицо вновь сделалось сдержанным, невозмутимым, как в тесном кабинетике этажом ниже, во время первого разговора.

– Присаживайся, патера, – пригласила Синель, махнув рукой в сторону кресла, а сама, устроившись рядом с Орхидеей, обняла ее пухлые плечи. – Он говорит, Кровь послал его поговорить с нами, но, если хочешь, я велю ему прийти позже.

– Со мной все в порядке, – отрезала Орхидея.

В это Шелк, глядя на нее, мог поверить вполне: пожалуй, Синель нуждалась в утешении куда больше. Мало этого, голос Орхидеи звучал гораздо жестче, суровее прежнего.

– Что тебе нужно, патера? Рассказы о ее переселении в Майнфрейм и так далее давай отложим до лучших времен. Если тебе еще нужно осмотреть заведение, Синель все покажет.

На стене слева от дивана поблескивало стекло. Встревоженный, Шелк замер, не сводя с него глаз, однако парящего в воздухе лица в стекле пока что не появилось.

– Мне хотелось бы поговорить с тобой пару минут с глазу на глаз, вот и все. А тебе, Синель, я собирался сказать, что за время нашего разговора тебе представится возможность одеться – ведь многие из вас до сих пор не одеты, но ты, вижу, уже успела привести себя в порядок.

– Ступай за дверь, Синель, – велела Орхидея. – Заботу обо мне я оценила и не забуду.

Рослая девушка, поднявшись с дивана, оправила юбку.

– Перед тем как все это случилось, я собиралась отправиться за новым платьем.

– С тобой мне тоже нужно будет поговорить, – сообщил ей Шелк, – и займет это всего пару минут. Можешь, если угодно, подождать меня. В противном случае я буду весьма признателен, если вечером ты заглянешь ко мне в мантейон.

– Я подожду у себя.

– Да, так будет лучше, – кивнув, согласился Шелк. – Прошу простить меня за то, что не встаю: накануне ночью я повредил лодыжку.

Провожая Синель взглядом, он не сказал больше ни слова. Наконец дверь за ней затворилась.

– Симпатичная, а? – заметила Орхидея. – Правда, если б не вымахала такой рослой, могла б зашибать куда больше… но, может, тебе такие и нравятся? Или все дело в бедрах?

– Мои вкусы сейчас неважны.

– Прекрасные бедра, и талия для этакого роста очень даже ничего, а грудки-то, грудки! Самые большие в нашем заведении. Может, таки передумаешь?

Шелк отрицательно покачал головой:

– Странно, что ты не упомянула доброту ее нрава. Должно быть, в ней немало хорошего, иначе она не пришла бы к тебе с утешениями.

Орхидея поднялась на ноги.

– Не желаешь ли выпить, патера? Вот здесь, в этом шкафчике, есть и вино, и все, что угодно.

– Благодарю, но нет.

– А я себе налью малость.

Отворив шкафчик, Орхидея наполнила небольшой кубок соломенно-желтым бренди.

– По-моему, она изрядно расстроена, – рискнул предположить Шелк. – Должно быть, они с Дриаделью крепко дружили.

– На самом деле, патера, Синель, вот тебе слово-лилия, – все равно что мешок для ржави, причем бездонный, а такие вечно в расстройстве, пока не нюхнут.

Шелк щелкнул пальцами:

– Вот! Вот от кого я слышал ее имя!

Вернувшись на место, Орхидея повертела кубок в руке, понюхала бренди и водрузила посудину на подлокотник дивана. Кубок угрожающе покачнулся, но не упал.

– То есть тебе о ней кто-то рассказывал?

– Один знакомый случайно упомянул в разговоре, не более… впрочем, не важно, – махнув рукой, сказал он. – Ты налитое пить собираешься?

Едва закрыв рот, он осознал, что тот же вопрос накануне был задан ему самому.

Орхидея покачала головой:

– Я не пью, пока последний гость не уйдет восвояси. Таковы мои правила, и я собираюсь держаться их даже сегодня. Просто приятно, когда оно под рукой. Так ты, патера, о Синели пришел говорить?

– Нет. Скажи, Орхидея, подслушать нас здесь не могут? Не за себя, за тебя беспокоюсь.

Хозяйка заведения вновь отрицательно покачала головой.

– Слыхал я, будто в подобных домах нередко встречаются подслушивающие устройства.

– Только не в нашем. А были бы, уж здесь-то они мне ни к чему.

Шелк указал на стекло.

– К примеру, его смотрителю незачем показываться на глаза, чтоб подслушать, о чем говорят в комнате, если я правильно понял одного из них. Смотритель этого стекла подчиняется тебе одной?

Орхидея, взяв в руки кубок, вновь покрутила его, да так, что соломенно-желтый напиток, образуя воронку, поднялся к самым краям посудины.

– Это стекло ни дня не работало с тех самых пор, как дом стал моим, патера… о чем я жутко, жутко жалею.

– Понятно…

Прохромав через комнату к самому стеклу, Шелк звучно хлопнул в ладоши. Под потолком послушно вспыхнули светочи, однако смотритель на зов не откликнулся.

– Такое же стекло есть и у нас, в спальне… то есть в бывшей спальне покойного патеры Щуки. Как мне не пришло в голову продать его? Ведь мог бы додуматься, что стекло, пусть даже неработающее, хоть чего-то да стоит!

– Так что у тебя ко мне, патера?

Шелк отошел назад, к креслу, и сел.

– Вообще-то я подыскивал более тактичный способ начать этот разговор, но до сих пор не нашел ничего подходящего. Дриадель была твоей дочерью, так?

Орхидея покачала головой.

– Неужели ты отвергнешь ее даже мертвой?

Чего ожидать – слез, истерики или вообще ничего, – Шелк не знал и полагал, будто готов к любому из мыслимых вариантов, однако… Казалось, лицо Орхидеи распалось на части, утратило всякую целостность, словно ни губы, ни вспухшие, украшенные кровоподтеками щеки, ни жесткие зеленые глаза более не подчиняются общей, единой воле. Как ни хотелось ему, чтоб Орхидея прикрыла эту жуткую маску ладонями, ей ничего подобного в голову не пришло, и тогда он поспешил отвернуться сам.

По другую сторону от дивана имелось окно. Подойдя к нему, Шелк раздвинул плотные занавеси и распахнул раму. Окно выходило на Ламповую, и хотя Шелк счел бы день знойным, ворвавшийся в селларию Орхидеи ветерок казался прохладным, свежим.

– Откуда ты знаешь? – спросила Орхидея.

Шелк, сильно прихрамывая, вернулся в кресло.

– Вот что не так в этом доме: окон распахнутых здесь не хватает, хотя это еще не все!

Чувствуя необходимость высморкаться, он вынул из кармана носовой платок, но вовремя заметил на нем кровь Дриадели и поспешил убрать платок с глаз долой.

– Откуда ты знаешь, патера?

– А из остальных разве никто не знает? Не знает и даже не догадывается?

Лицо Орхидеи, до сих пор не успевшей взять себя в руки, подрагивало, кривилось в причудливых, едва ли не судорожных гримасах.

– Кто-нибудь, видимо, что-то подозревал, – по-рыбьи глотнув воздуха, ответила Орхидея. – Сама она, думаю, никому не рассказывала, а я обращалась с ней не лучше, чем с прочими… если какая-то разница и была, даже хуже. Растила ее такой же, как сама. Орала на нее постоянно…

– Как это вышло, спрашивать не стану: меня сие не касается.

– Спасибо, патера, – совершенно искренне поблагодарила его Орхидея. – Ее у меня еще маленькой отец забрал. Сама я в то время оставить ее у себя не могла, а он сказал… он сказал…

– Мне вовсе незачем об этом знать, – повторил Шелк.

Казалось, Орхидея его не слышит.

– А после я на улице ее нашла, понимаешь? Тринадцать ей тогда было, только она сказала, что до пятнадцати доросла, и я поверила. Сразу-то не узнала…

Тут Орхидея рассмеялась, однако смех ее оказался куда хуже, страшнее слез.

– Оставь. Тебе действительно ни к чему так себя мучить.

– А я и не мучаю. Мне ведь хотелось рассказать обо всем этом кому-нибудь еще с тех пор, как Сфинга была котенком, а ты уже сам узнал, стало быть, и вреда никакого. Кроме того, ее… ее…

– Больше нет среди нас, – подсказал Шелк.

Орхидея решительно покачала головой:

– Больше нет в живых. Мертва она, патера, мертва… единственная, пережившая младенчество, а других у меня уже не будет. Ты знаешь, патера, как устроены дома вроде нашего?

– Нет, хотя, видимо, должен бы.

– У нас порядок почти как в пансионе. Есть заведения – что твоя Аламбрера: там девочек и наружу почти не выпускают, и денег им не оставляют вообще. Когда-то я сама в таком прожила без малого два года.

– Рад, что тебе удалось бежать.

Орхидея вновь покачала головой.

– Какой там «бежать»… Захворала – сами вышибли за порог, и это, наверное, самая большая удача во всей моей жизни. Но речь, патера, вот о чем: у меня здесь не так. Мы сдаем девочкам комнаты, и любая может съехать, когда пожелает. Единственное, чего им нельзя, – гостей в дом приводить забесплатно… понимаешь?

– Э-э… нет. Не очень, – признался Шелк.

– К примеру, если встретят его на улице и приведут сюда, ему придется платить заведению. Как и тем, которые приходят сюда, к девочкам, сами. Сегодня гостей ожидается десятков пять, а то и полная сотня. Мы с них получим положенное и покажем всех девочек, кто не занят, внизу, в большом зале.

– Допустим, к вам приду я, – неторопливо проговорил Шелк. – Не в облачении, как сейчас, в обычной одежде. И пожелаю провести время с определенной девушкой.

– С Синелью?

Шелк покачал головой:

– Нет, с одной из других.

– Как насчет Мака? Миниатюрная, довольно смуглая…

– Ладно, – согласился Шелк. – Допустим, мне понравилась Мак, но ей не хочется принимать меня у себя?

– Никто ее неволить не станет, – с достоинством оскорбленной добродетели заверила его Орхидея, – и тебе придется выбрать кого-то еще. Только если она начнет чересчур часто капризничать, я ее вышибу вон.

– Понятно.

– Только она не станет капризничать, патера. Тебе-то она не откажет. Сама на тебя набросится, да и любая другая из девочек тоже, – добавила Орхидея.

При виде ее улыбки на фоне кровоподтеков Шелку ужасно захотелось прирезать Кровь. Выкинуть из головы мысли об азоте Гиацинт под рубашкой оказалось нелегким, крайне нелегким делом.

Заметив, как он изменился в лице, но неверно поняв причину, Орхидея вмиг посерьезнела.

– Да, я ведь не досказала насчет Дриадели, патера. Ничего, если продолжу?

– Разумеется, – подтвердил Шелк, – если сама того хочешь.

– Так вот, подобрала я ее, стало быть, с улицы. Есть у меня обычай время от времени гулять по окрестностям, подыскивать кого-нибудь, если… если комната свободная появилась. Назвалась она Елью – ведь настоящие имена из них поди вытяни, сказала, что полных лет ей пятнадцать, и мне даже в голову ничего не пришло. Ни сном ни духом…

– Понимаю, – пробормотал Шелк.

– Вдобавок ей циферблат здорово кто-то начистил… понимаешь, о чем я? Ну, я и сказала: послушай, у меня живет уйма девиц, и их пальцем никто не трогает. Идем со мной, покормим тебя горяченьким, денег не надо, а там подумаешь. А она сказала, что комнату снять у нее денег тем более нет. Они все так говорят. А я сказала: не страшно, первый месяц поверю в долг. Как всем им говорю. Прожила она у меня почти год и вдруг как-то улизнула из большого зала. В чем дело, спрашиваю, а она отвечает: нынче папаша ее к нам заявился. Он, говорит, ее, маленькую, известные штучки проделывать с ним заставлял, потому она от него и сбежала… понимаешь, о чем я, патера?

Шелк, молча кивнув, почувствовал, как пальцы сами собой сжимаются в кулаки.

– Назвала она мне его имя, я вышла в зал, пригляделась… смотрю: точно, он самый. Так я и поняла, кто она, и, слово за слово, объяснила ей все как есть.

С этим Орхидея вновь улыбнулась, и Шелку показалось крайне странным, что прежнее выражение ее лица также зовется улыбкой.

– Объяснила и теперь не жалею. Совсем не жалею. Предупредила: потачек, дескать, не жди, и вправду ни в чем ей не потакала… ну, разве что изредка, по мелочам, однако… однако сделала вот что…

Засим последовала долгая пауза, но Шелк, отведя взгляд в сторону, терпеливо ждал продолжения.

– С тех пор завела я обычай для всех заказывать торты ко дню рождения, чтоб и ее день рождения таким образом отмечать. И начала ее Дриаделью звать вместо Ели, а остальные в скором времени подхватили, привыкли. Вот, в общем, и все, – закончила Орхидея, промокнув глаза подолом розового пеньюара. – Так кто же тебе рассказал?..

– В первую очередь твое собственное лицо.

– Красива она была, спору нет… все о ней так говорили, – со вздохом кивнув, откликнулась Орхидея.

– Но я бы с первого взгляда так не сказал: в тот миг в ее лице имелось нечто чужое, неуместное. Однако меня тут же осенило, что ее лицо – копия твоего, только моложе, хотя это могло оказаться случайностью либо игрой воображения. Но тут я услышал ее имя – Дриадель, и мне пришло в голову, что так вполне могла назвать дочь женщина, зовущаяся Орхидеей, особенно ранее потерявшая дочь. Я ведь не ошибаюсь? Впрочем, если не хочешь, не отвечай.

В ответ Орхидея кивнула.

– Все дело в том, что у дриаделл, цветов сродни орхидеям, есть и другое название. Селяне зовут их бессмертниками, и, вспомнив об этом, я заметил – хоть и вслух, но большей частью про себя, – что ее имя не оправдалось, а ты со мной согласилась. Ну а затем, когда Кровь заподозрил Дриадель в краже погубившего ее кинжала, ты ударилась в слезы, и я окончательно убедился во всем… хотя, честно признаться, уже нисколько не сомневался в собственной правоте.

– Спасибо, патера, – медленно кивнув, поблагодарила его Орхидея. – У тебя все? Мне бы сейчас одной немного побыть…

Шелк поднялся на ноги.

– Да, вполне понимаю. Я бы и вовсе не беспокоил тебя, если б не надобность сообщить, что Кровь согласился похоронить твою дочь согласно обрядам, предписанным Капитулом. Тело ее омоют и обрядят – уберут покойную, как принято выражаться среди людей, занимающихся сим ремеслом, отвезут ко мне в мантейон, на Солнечную, а завтра утром мы отслужим по ней панихиду.

Орхидея воззрилась на него, точно не веря собственным ушам.

– И Кровь все это оплатит?

– Нет.

Сказать откровенно, над вопросом расходов Шелк пока не задумывался, хотя прекрасно, лучше кого бы то ни было, знал, что некоторых связанных с погребальными обрядами трат не избежать. Голова его пошла кругом… но тут он вспомнил о двух карточках, полученных накануне от Крови и в любом случае отложенных до сциллицы, на еженедельное жертвоприношение.

– А впрочем, да, – поправился он. – Недавно Кровь поднес мне – вернее сказать, моему мантейону – довольно щедрый дар. Им-то мы и воспользуемся.

Орхидея грузно, с трудом поднялась с дивана.

– Нет уж, патера. Дар Крови, будь добр, сбереги для другого случая. Я сама за все заплачу. Сколько?

Шелк мысленно призвал себя самого к абсолютной честности.

– Должен сказать, мы часто хороним бедняков, а у них порой нет денег вовсе. Однако великодушные боги от веку об этом заботятся и…

– Я не из бедняков! – раскрасневшись от возмущения, перебила его Орхидея. – Конечно, случалось мне оставаться с пустым кошельком, а кому не случалось? Но сейчас у меня дела – хоть куда, а речь о моей собственной мелюзге! Другую-то девочку пришлось… а-а, лохмать твою, мясника! Во что обойдутся приличные похороны?

Вот она, замечательная возможность! Прекрасная возможность не только уберечь мантейон от расходов на погребение Дриадели, но и оплатить прежние погребения, так и оставшиеся неоплаченными! В угоду моменту Шелк предпочел сбросить за борт излишнюю скрупулезность.

– Двадцать карточек… если это вправду не слишком обременительно.

– Идем в спальню, патера. Счетные книги у меня там. Сюда.

Распахнув дверь, Орхидея скрылась в соседней комнате, прежде чем Шелк успел возразить хоть словом. За дверным проемом виднелась смятая постель, загроможденный всякой всячиной туалетный столик и шезлонг, наполовину заваленный платьями.

– Входи, входи! – На сей раз в смехе Орхидеи чувствовалось искреннее веселье. – Бьюсь об заклад, ты еще никогда не бывал в женской спальне!

– Отчего же, раз или два бывал…

Не без колебаний переступив порог, Шелк дважды окинул взглядом кровать, дабы удостовериться, что в ней никто не лежит при смерти. Возможно, Орхидея считала спальню местом для отдыха, для утоления похоти, а может статься, даже для любви, однако Шелк слишком, слишком легко мог представить себе, как спустя лет этак десять либо двадцать придет сюда снова: ведь с течением времени любая кровать превращается в смертное ложе.

– Ну разве что в мамочкиной! В мамочкиной, верно я угадала?

Плюхнувшись на табурет у туалетного столика, Орхидея сдвинула в сторону дюжину разноцветных пузырьков и склянок и водрузила на почетное место, перед собой, письменный прибор из золоченой бронзы.

– О да, к маме я заходил много раз.

– И рылся в ее вещах, когда матери не случалось дома? Уж я-то знаю, что у вас, шалунов, на уме!

Из колец письменного прибора золоченой бронзы торчало по меньшей мере два десятка излохмаченных, сплошь в кляксах, павлиньих перьев. Выбрав одно, Орхидея сощурилась, с досадой сморщила нос.

– Если хочешь, могу очинить, – предложил Шелк, извлекая из кармана пенал.

– Вот как? Спасибо! – Развернувшись на табурете, Орхидея вручила ему павлинье перо. – А ее исподнее ты никогда примерять не пробовал?

Шелк, в удивлении подняв голову, отвлекся от очинки пера.

– Нет. Подобного мне даже в голову не приходило. Один только раз открыл ящик комода, заглянул внутрь, и так мне сделалось стыдно, что я на следующий же день обо всем ей рассказал. Под стружку у тебя есть что-нибудь?

– О стружке не беспокойся. Хорошая у тебя мама, наверное… Жива она?

Шелк отрицательно покачал головой:

– Очин оставить пошире?

Не дождавшись ответа, он окинул взглядом неопрятное, перепачканное перо и решил так и сделать. Правда, с широким очином чернил расходуется куда больше, но хозяйка вряд ли станет протестовать, а чем шире очин, тем дольше он держится.

– Моя умерла, когда я была совсем крохой. Наверное, тоже любила меня, только я ее почти не помню. А скажи-ка, патера, когда человек умирает, может он после вернуться назад, повидать тех, кто не был ему безразличен, если захочет?

– Смотря что ты понимаешь под «повидать».

Узкое лезвие перочинного ножика на длинной ручке отделило от очина еще одну белесую стружку. Привыкший к гусиным либо вороньим перьям, Шелк слегка растерялся: павлинье оказалось гораздо больше, толще и тех и других.

– Поговорить с ними, погостить у них малость или просто показаться им на глаза.

– Нет, – ответил Шелк.

– Вот как? Нет, и все тут? А почему?

Вернув Орхидее перо, Шелк с треском захлопнул пенал.

– Иеракс запрещает. Иначе живые жили бы по указке умерших, снова и снова повторяя все их ошибки.

– Раньше я часто гадала, отчего мать не приходит меня навестить, – вздохнув, призналась Орхидея. – И, понимаешь, не вспоминала об этом вот уже сколько лет, а сейчас подумала о Дриадели: вдруг Иеракс отпустит ее повидаться со мною разок-другой? Знаешь, патера, сядь-ка ты вон туда, на кровать, а то верчусь как на иголках…

Расправив канареечно-желтую простыню, Шелк неохотно сел.

– Так-так… двадцать карточек, говоришь? Бьюсь об заклад, дешевле просто никак.

– Да, похороны выйдут скромными, – признался Шелк, – но уж никак не постыдными.

– Ладно, а как насчет пятидесяти? Что для нее можно сделать на пятьдесят?

– О боги! – Шелк призадумался. – Даже не знаю. Лучшая жертва богам, куда лучший гроб, цветы… парадные погребальные дроги с драпри. Возможно, также…

– Пускай будет сотня, – объявила Орхидея. – На сердце станет легче. Сотня карточек, и чтоб все самое лучшее.

С этим она решительно обмакнула перо в чернила.

Не ожидавший подобного, Шелк закрыл разинутый рот и спрятал пенал в карман.

– И еще можешь сказать всем, что я – ее мать. Скажи обязательно, слышишь? Как называется эта штуковина, на которую в мантейонах забираются речи держать?

– Амбион, – подсказал Шелк.

– Да, точно. Здесь я никому об этом не говорила, так как знала – мы обе знали заранее, что девочки начнут болтать про нее, да и про меня, за спиной. Вот ты им завтра и скажешь. С амбиона. И на камне ее вели то же самое написать.

– Хорошо, – кивнул Шелк.

Орхидея принялась размашисто выписывать чек; павлинье перо замелькало, закачалось над столиком.

– Завтра, так? А во сколько?

– Начнем, пожалуй, в одиннадцать.

Лицо Орхидеи окаменело.

– Непременно приду, патера. Все придем, до единой.

Затворяя за собой дверь в комнаты Орхидеи, Шелк в который уж раз изумленно покачал головой. У двери, в коридоре, его дожидалась Синель. Уж не подслушивала ли? Если да, многое ли сумела услышать? Обо всем этом оставалось только гадать.

– Ты хотел поговорить, – сказала она.

– Да, но не здесь же.

– Я ждала у себя, а тебя нет как нет. Пойду, думаю, погляжу, что стряслось.

– Разумеется…

Вспомнив, что до сих пор держит полученный от Орхидеи чек на сотню карточек в руке, Шелк аккуратно сложил его пополам и сунул в карман риз.

– Разумеется, я же сказал, что приду через минуту-другую, не так ли? Боюсь, мы с Орхидеей беседовали куда дольше. Что ж, могу лишь принести извинения.

– Ты все еще хочешь поговорить у меня?

Шелк, в нерешительности замешкавшись, поразмыслил и, наконец, кивнул:

– Да. Нам нужно побеседовать с глазу на глаз, а еще я хотел бы взглянуть, где твоя комната.