Лика прекраснее этого Шелк не видел еще никогда. Казалось, он парит за стеклом в селларии Орхидеи, чуть выше намека на шею и плечи, а улыбка на губах его обладательницы выглядела одновременно невинной, манящей и чувственной, причем, слившиеся воедино, эти три выражения становились новым, четвертым – неведомым и непознаваемым, влекущим и ужасающим.

– Я наблюдала… ждала тебя… Шелк? Шелк. Какое чудесное имя! Я всю жизнь, всю жизнь люблю шелк, Шелк. Иди же сюда. Сядь. Ты ведь хромаешь, я видела. Придвинь кресло к стеклу. Ты починил неисправное Окно. Пусть не совсем, не до конца, но починил, а ведь оно теперь, как ты, Шелк, и сказал, – часть этого дома.

Шелк, опустившись на колени, склонил перед нею голову.

– Будь добр, сядь. Я хочу видеть твое лицо. Быть может, ты не питаешь ко мне почтения? Нет? Тогда сделай милость, выполни мою просьбу.

– Слушаюсь, о Великая Богиня, – ответил Шелк и поднялся на ноги.

Кто она? Наверняка не Эхидна: слишком красива и сердцем, кажется, слишком добра. У Сциллы восемь, либо десять, либо дюжина рук, однако руки в стекле не видны. Может, Сфинга? В конце концов, сегодня как раз сфингица, ее день…

– Сядь, Шелк. Вижу: вон, позади тебя, есть небольшое кресло. Как мило, что ты привел в порядок наш терминал!

Глаз такого оттенка, как у нее, Шелк не видел еще никогда. Необычайно глубокая, насыщенная, их синева казалась почти черной, хотя в действительности они вовсе не были ни черными, ни даже темными, а тяжесть прикрывавших их век наводила на мысли о слепоте.

– Я бы явилась тебе уже тогда, но не смогла. Видела тебя превосходно и слышала тоже, а вот явиться… увы. Очевидно, потоку лучей не хватает энергии. Он и сейчас не включается. Какая досада! Быть может, ты сумеешь исправить и это?

Лишившийся дара речи, Шелк молча кивнул.

– Благодарю тебя. Не сомневаюсь, ты постараешься. Полагаю, чиня тот терминал, ты исправил этот, только как же он пылен! – Смех богини прозвучал словно перезвон далеких колоколов – колоколов, отлитых из металла, что драгоценнее всякого золота. – Ну, не забавно ли? Разбить окно я смогла. Взяв нужную ноту и держа ее, пока стекло не треснуло. Поскольку слышала, как ты что-то читаешь снаружи. На первый мой зов ты не откликнулся… видимо, не расслышал?

Больше всего на свете Шелку хотелось пуститься в бегство, но вместо этого он лишь покачал головой.

– Да, о Великая Богиня, так и есть. Не расслышал и ужасно о том сожалею.

– А вот протереть это стекло я не могу. Протри стекло за меня, Шелк, и я прощу тебя.

– Если ты, о Великая Богиня, не… Мой носовой платок перепачкан в крови. Возможно, в этом…

– Ничего страшного, если, конечно, кровь высохла. Будь добр, выполни мою просьбу. Ты ведь не против?

Шелк извлек из кармана носовой платок, испятнанный кровью Дриадели. С каждым шагом к стеклу ему все сильнее казалось, что сейчас он вспыхнет огнем либо рассеется в воздухе, словно дым.

– Однажды мне довелось видеть, как он погубил около тысячи… около тысячи человек, большей частью мужчин. Дело было внизу, на площади, а я все видела со своего балкона. Их принудили встать на колени лицом к нему, и некоторые остались коленопреклоненными даже после смерти.

Скольжение ветхого, испачканного в крови платка вверх-вниз по прекрасному лику богини казалось верхом кощунства, однако стоило стереть пыль, черты ее словно бы сделались куда реальнее его собственных. Нет, это не Мольпа: лик Мольпы прикрыт прядями волос. Не Мольпа и не…

– Как бы хотелось мне лишиться чувств! Однако он наблюдал за мною со своего балкона, много выше, с флагом над этой штукой… над такой невысокой стеной. Я тогда гостила в доме его друга и видела столькое… Впрочем, меня это более не волнует. Приносил ли ты мне жертву сегодня или, может, вчера? К примеру, этакого крупного, пухлого белого кролика либо белую птицу?

Тут-то, услышав о предпочитаемых ею жертвах, Шелк и понял, кто перед ним.

– Нет, о Киприда, – ответил он, – каюсь, не приносил, но искуплю сей грех, как только смогу.

Смех богини вновь поверг его в трепет.

– Не стоит. Либо пусть жертву принесут те девицы. От тебя мне нужно иное служение. Но ты хромаешь. Теперь-то уж, будь так добр, сядь. Хотя бы ради меня. Кресло там, за твоей спиной.

С великим трудом подбиравший слова в присутствии богини, Шелк обнаружил, что, глядя в ее лицо, извлекать их из памяти гораздо, гораздо трудней. Кивнув, он невольно сглотнул. Что там слова – припомнить бы хоть ее атрибуты!

– Да, о Великая Богиня Киприда… Прошлой ночью я… повредил лодыжку.

– Выпрыгнув из окна Гиацинт, – улыбнувшись самую чуточку шире, продолжила за него Киприда. – Ни дать ни взять черный кролик громадной величины! А прыгать вовсе не стоило. Знаешь что, Шелк? Ги ведь не сделала бы тебе ничего дурного. Не то что этим большущим мечом – пальцем тебя бы не тронула. Ты пришелся ей по сердцу, Шелк. Я пребывала в ней, мне ли не знать?

Шелк кое-как перевел дух.

– Но ведь без этого я утратил бы… анипотенцию лицезреть тебя, о Нежная Киприда.

– А, все это из-за того, что Эхидна позволяет тебе видеть нас в Священных Окнах! Будто ребенку…

– Да, о Нежная Киприда, позволяет… В бесконечной своей доброте.

– А я, получается, первая, Шелк? До меня ты богов не видел?

– Не совсем так, о Нежная Киприда. Не совсем так. Надеялся узреть… быть может, в преклонные годы, как патера Щука. И вдруг вчера, во дворике для игры в мяч… и еще накануне ночью! Войдя без стука в гардеробную той девушки, я увидел там, в стекле, игру красок, очень похожих на Священную Радугу. Конечно, сам я не видел ее никогда, но нам объясняли… мало этого, заставляли заучивать и повторять описания наизусть.

Сделав паузу, Шелк вновь перевел дух.

– Вдобавок мне думалось… все время, с тех самых пор, как я впервые воспользовался стеклом в схоле, думалось, что кто-либо из богов вполне может воспользоваться стеклом тоже. Можно я сообщу обо всем этом в схолу?

Киприда помолчала, задумчиво морща лоб.

– Пожалуй, нет… Нет. Нет, Шелк. Об увиденном не рассказывай никому.

Шелк, не вставая с кресла, изобразил поклон.

– Да, накануне ночью я являлась туда, но вовсе не ради тебя. Всего-навсего оттого, что порой прихожу к Гиацинт поиграть. Сейчас она очень похожа на меня в былые годы, но это ненадолго. Ей уже двадцать три… а тебе, Шелк? Сколько тебе лет?

– Двадцать три, о Нежная Киприда.

– Вот видишь? Мне удалось возбудить твои чувства, я знаю. Столько лет воздержания! – вздохнула Киприда, едва уловимо покачав головой. – Столько лет воздержания, и вот ты видишь богиню. Меня. Неужто оно того стоило?

– Да, о Любящая Киприда.

Богиня вновь залилась восторженным, радостным смехом.

– Да? Почему же?

Вопрос надолго повис в безмолвии жаркой, раскаленной солнцем селларии: сколько Шелк ни подстегивал мысли, разум отказывался пробуждаться наотрез.

– Мы ведь… Мы ведь во многом подобны животным, Киприда, – с запинкой заговорил он, наконец-то рискнув нарушить молчание. – Питаемся, растем, производим потомство и умираем. Самое скромное приобщение к высшему существованию стоит любых жертв.

На этом он умолк, дожидаясь ответа, однако богиня не ответила ни слова.

– На самом деле то, чего требует от нас Эхидна, – не такая уж великая жертва, даже для мужчин. Я лично всю жизнь считал это пустяком, мелким знаком внимания, демонстрирующим ей – да и всем вам – серьезность наших намерений. Зато мы избавлены от тысячи тысяч ссор и унижений, а не имея собственных детей, считаем своими их всех.

Улыбка на прелестном лице богини померкла, сменившись выражением скорби. Сердце Шелка тревожно сжалось, ухнуло куда-то вниз.

– Что ж, Шелк, больше ты меня не услышишь. А если услышишь, то уж точно не скоро. Впрочем, нет: в скором времени жди меня снова. За мною охотятся…

Безупречный лик богини померк, исчез из виду в хороводе разноцветных пятнышек. Поднявшись на ноги, Шелк обнаружил, что жутко замерз в пропотевшей насквозь рубашке и ризах, хотя в комнате царит жуткий зной, и безучастно уставился на выбитое окно. Окно оказалось тем самым, распахнутым им во время разговора с Орхидеей. Очевидно, к сему его подтолкнули боги – сама Киприда, однако Орхидея вновь затворила окно, едва он ушел… а ведь ему следовало бы это предвидеть.

Дрожи, охватившей все тело, сопутствовало ощущение, будто он пробуждается от сна.

Казалось, опустевший дом заполнен жутким безмолвием доверху. От кого же он слышал, что тише всего в тех домах, где нечисто, за миг до того, как тишину нарушат призрачные шаги? Разумеется, все до единого ждут снаружи, на Ламповой улице, где он оставил их… Ждут его возвращения, а он ничего, ничего не сможет им объяснить!

С этими мыслями Шелк представил себе обитательниц дома, безмолвно, неровной вереницей стоящих внизу, под окном, глядя друг на дружку, а то и попросту вдаль. Многое ли им удалось услышать? Вполне вероятно, ни слова.

Как ни подмывало его запрыгать, заорать, швырнуть в окно или в потемневшее стекло безвкусным кубком с так и не тронутым Орхидеей бренди, Шелк преклонил колени, начертал в воздухе знак сложения и вновь поднялся, навалившись всей тяжестью на одолженную Кровью трость.

Снаружи к Шелку немедля подступил Кровь, требуя ответа, кто призвал его наверх, но Шелк лишь отрицательно покачал головой.

– Так-таки и не скажешь?

– Ты ведь не веришь ни в богов, ни в демонов. Чего ради рассказывать тебе о том, над чем ты разве что посмеешься?

– Это был вовсе не демон! – воскликнула девушка с волосами, высветленными до того же соломенно-желтого оттенка, что и волосы Шелка.

– Обо всем, что ты могла слышать, надлежит молчать, – оборвал ее Шелк. – Тебе и слышать-то ничего не следовало.

– Мускусу с Окунем было велено разыскать всех девиц в заведении и собрать их на эту твою церемонию, – буркнул Кровь. – Если они кого-то проморгали, мне нужно об этом знать. Орхидея, ты своих девочек помнишь. Глянь-ка, все здесь или как?

Лицо Орхидеи застыло, подобно каменной маске.

– Все, кроме Дриадели, – кивнула она.

Мускус воззрился на Шелка, словно желая его прикончить. Встретившись с ним взглядом, Шелк отвернулся, возвысил голос и заговорил, обращаясь разом ко всем:

– Мы так и не завершили третьего круга, однако без этого не обойтись. Будьте добры, вернитесь по местам. И ты, – добавил он, стукнув пальцем по плечу Крови, – займи прежнее место в процессии.

Писание во время его отсутствия, заложив пальцем место, где он был вынужден прерваться, берегла Орхидея. Открыв увесистый том на нужной странице, Шелк двинулся дальше и вновь принялся читать вслух, по слову на шаг, как того требовал ритуал:

– «Человек сам творит себе условия, необходимые для движения вперед, борясь с животными страстями и уступая оным, и ни природа, ни опыт духовный, ни опыт материальный для сего не нужны. Источник своих страданий – он сам, и только он сам, однако воздействие этих страданий всякий раз весьма и весьма существенно, вот о чем надлежит неукоснительно помнить!»

Однако все эти слова не значили ничего: смысл их полностью затмевал сверхъестественно прекрасный лик Киприды. Казалось, она нисколько, ни в чем не похожа на Иносущего, и тем не менее Шелк чувствовал, что оба они едины, что Иносущий, говоривший с ним бессчетным множеством голосов, ныне попросту заговорил еще одним, новым. Да, сколько бы раз с того бесконечного мига во дворике для игры в мяч Шелк ни напоминал себе о предупреждении Иносущего – помощи, дескать, не жди, сомнений не оставалось: помощь ему ниспослана и будет ниспослана вновь. Руки его задрожали, голос сорвался, дал петуха, точно мальчишеский.

– «…обладает всего лишь мирскими амбициями и стремлениями!»

Что ж, вот и двери оставленного в небрежении мантейона с пустотелым крестом Паса, ярко, насвежо выведенного над притолокой черной, еще не успевшей просохнуть краской. Звучно захлопнув Писание, Шелк распахнул створки, ввел процессию внутрь и, заметно прихрамывая, поднялся на сцену, некогда – алтарную часть мантейона.

– Будьте любезны, сядьте. Не важно, кто с кем: надолго я вас не задержу. Обряд почти завершен.

Опершись на трость Крови, Шелк подождал, пока все не рассядутся.

– Сейчас я обращусь к демонице. Вижу, замыкавший процессию – Окунь, если не ошибаюсь, – закрыл за собой двери. Для данной части обряда их необходимо открыть.

Из памяти вмиг, словно волею одного из богов, всплыло имя худенькой девушки.

– Крассула, ты сидишь ближе всех. Не будешь ли ты любезна распахнуть двери пошире? Благодарю тебя. Поскольку ты – одна из испытавших на себе власть демоницы, пожалуй, финальную стадию экзорцизма уместно начать с тебя. Скажи, память у тебя хорошая?

Крассула истово замотала головой.

– Ладно. Кто на память не жалуется?

– Я, патера, – поднявшись с места, объявила Синель. – Я на память не жалуюсь, и в горле у меня с ночи еще ни капельки не было.

Шелк в неуверенности сдвинул брови.

– Пожалуйста, можно мне?

Поразмыслив, Шелк неторопливо кивнул. Ясное дело, поступок ее похвален… вот только справится ли? Будем надеяться, да.

– Запоминай формулу, которую потребуется изречь каждому в свою очередь: «Изыди во имя всех сих богов и более не возвращайся». Запомнила? Повтори-ка для верности.

– Изыди во имя всех сих богов и более не возвращайся.

– Прекрасно. Надеюсь, тебя слышали все. Закончив, я укажу на тебя. Тогда ты громко произнесешь собственное имя, а затем повторишь формулу: «Изыди во имя всех сих богов и более не возвращайся». Затем я укажу на следующую из собравшихся, на девушку рядом с тобой, и ей также потребуется, произнеся свое имя, повторить формулу, только что услышанную от тебя… и так далее. Всем ли вам все понятно?

Говоря, Шелк вновь, в который уж раз, обвел взглядом лица слушателей. Нет, Мукор и след простыл.

– Прекрасно, – подытожил Шелк, заставив себя как можно шире расправить плечи и выпрямить спину. – Буде в сих стенах пребывает кто-либо, явившийся не во имя богов, тебе говорю я: изыди! Именем Всевеликого Паса, Могучей Сфинги, Сциллы-Испепелительницы…

Звучащие под сводами мантейона имена казались обычными словами – пустыми, тщетными, словно дуновения жаркого ветра, то и дело докучавшего городу с самой весны, настолько, что имя Эхидны застряло у Шелка в горле.

– Именем Иносущего и Нежной Киприды, я, Шелк, велю! Изыди во имя всех сих богов и более не возвращайся!

С этими словами он указал на малиновокудрую девушку, и та во весь голос произнесла:

– Синель! Изыди во имя всех сих богов и более не возвращайся!

– Волчеягодник! Изыди во имя всех сих богов и более не возвращайся!

После девушек то же самое звучно, отчетливо произнесла Орхидея. Голос Крови, едва очередь дошла до него, и вовсе загремел, словно гром: следовало полагать, актерскими наклонностями природа его отнюдь не обделила. Тенор Мускуса, наоборот, прозвучал еле слышно, и в этот миг у Шелка создалось отчетливое впечатление, будто он не гонит прочь – призывает демонов.

Ожидавший своего часа на верхней из трех ступеней, Шелк указал на Окуня. Произнося собственное имя, Окунь запнулся, зато формулу пророкотал без запинки, и Шелк торопливо, невзирая на боль, поспешил вниз.

– Журавль, – заговорил доктор Журавль, чья очередь оказалась последней. – Изыди во имя всех сих богов и более не возвращайся. Ну а теперь…

Шелк, громко захлопнув двери, ведущие на Музыкальную, запер их на засов.

– Ну а теперь, – продолжил Журавль, – мне тоже пора вас покинуть: я уже опоздал. Лодыжку береги, не скачи жеребцом!

– Всего хорошего, – откликнулся Шелк. – Спасибо за лечение и за то, что подвез сюда, избавив от лишней ходьбы. Все могут идти, – добавил он в полный голос. – Обряд изгнания демона завершен.

Под гнетом внезапно навалившейся усталости он опустился на вторую из трех ступеней и размотал повязку. Девушки зашумели, заговорили все разом. Хлестнув повязкой о тускло-красные плиты пола, Шелк вспомнил науку Журавля и что было сил швырнул повязку в ближайшую стену.

Оживленно болтающие девушки гурьбой повалили на двор, и вскоре вокруг сделалось тихо. Решивший, что остался один, Шелк поднял взгляд. Прямо перед ним, как всегда молча, уперев руки в бока, стоял Мускус.

– Да, сын мой? В чем дело?

– Ты когда-нибудь видел, как сокол бьет насмерть кролика?

– Нет. Увы, все детство, за вычетом одного года, я провел здесь, в городе. Ты хочешь о чем-то поговорить со мной?

Мускус отрицательно покачал головой:

– Я просто хочу показать тебе, как сокол бьет кролика.

– Что ж, хорошо, – ответил Шелк. – Я весь внимание.

Однако Мускус не отреагировал на его согласие ни словом, ни даже жестом. Подождав с полминуты, а может, чуть больше, Шелк поднялся и крепко стиснул в ладони трость Крови.

Казалось, длинный нож возник в руке Мускуса из ниоткуда, словно призванный кивком Всевеликого Паса. Удар – и грудь Шелка взорвалась болью. Пошатнувшись, Шелк выронил трость, зацепил каблуком ступеньку за спиной и рухнул навзничь.

К тому времени, как ему удалось подняться, Мускус исчез, а в руке Шелка каким-то образом оказался азот Гиацинт, хотя Шелк совершенно не помнил, чтоб извлекал его из-под рубашки. В изумлении уставившись на оружие, Шелк выронил азот, под дробный стук рукояти о камень пола схватился за грудь и распахнул ризы.

Нет, на рубашке не обнаружилось ни крови, ни даже прорехи. Задрав подол, Шелк робко ощупал место удара. Воспалившийся, побагровевший, ушиб отозвался на прикосновение изрядной болью и капелькой темно-алой крови, выступившей из-под кожи в самой его середине.

Оправив рубашку, Шелк подобрал с пола азот, чтоб осмотреть рукоять, погладил кончиком пальца венчавший ее граненый самоцвет. Да, так и есть. Никаких чудес. Нанося удар, Мускус попросту до незаметности быстрым движением повернул нож острием к себе, а рукоятью – очевидно, заостренной либо резко изогнутой на конце – ударил его в самую середину груди.

А сам он, патера Шелк, верный слуга Иносущего, готов был убить Мускуса в уверенности, что Мускус желает ему смерти. Надо же… а ведь раньше он даже не подозревал в себе подобной готовности к человекоубийству! Придется впредь следить за собой, сдерживать нрав, особенно если Мускус поблизости.

Поймав луч света из божьих врат в потолке, камень, прежде казавшийся Шелку бесцветным, сверкнул водянистой зеленью… и по какой-то туманной причине напомнил ее глаза. Едва Шелк коснулся самоцвета губами, голову переполнили мысли о невозможном.

Дабы поберечь сломанную лодыжку, он подождал, пока Молиния не закончит омывать и обряжать тело, и отправился в собственный мантейон на повозке с Гольцом.

Итак, прежде всего потребуется гроб. Гроб и лед. Лед нынче очень, очень дорог, однако как, приняв от Орхидеи целую сотню карточек, отказать ее дочери во льде? Тужебницы… Ну, этих найти несложно, причем задешево. С другой стороны…

Повозка Гольца, дернувшись, остановилась, и Шелк с удивлением воззрился на выцветший, украшенный множеством дождевых потеков фасад собственного мантейона.

– С ней как быть, патера? – осведомился Голец. – На алтарь уложить до времени?

Шелк кивнул: именно так поступали с телами усопших всегда.

– Позволь, помогу сойти, патера. Насчет положенной мне платы…

Фиск, разумеется, уже закрылся и в сциллицу не откроется…

– Подойди ко мне завтра, после жертвоприношения, – решил Шелк. – Хотя нет, загляни лучше в мольпицу. В мольпицу, не раньше.

Для крупного, солидного покупателя торговцы-ледовщики вполне могли обналичить чек Орхидеи, но слишком полагаться на это не стоило.

Вышедший из мантейона Чистик помахал рукой и придержал открытую дверь. Его появление вмиг выдернуло Шелка из пучины подсчетов.

– Прошу прощения, мне пришлось задержаться, – объяснил он. – Внезапная смерть…

Грубоватое, устрашающее лицо Чистика приняло выражение, очевидно означавшее озабоченность, а может быть, и сочувствие.

– Смерть друга, патера?

– Нет, – ответил Шелк. – Я ее даже не знал.

Чистик, заулыбавшись, помог Гольцу внести облаченное в погребальные пелены тело Дриадели внутрь, где ждал своего часа на дрогах простенький, но крепкий, добротно сколоченный гроб.

Навстречу им из густой тени поднялась майтера Мрамор. Серебристый блеск ее лица показался Шелку едва ли не призрачным.

– Это я распорядилась, патера. Присланный тобой человек сказал, что нам потребуется и то и другое. Если не подходят, их можно вернуть.

– Гроб завтра закажем другой, много лучше.

Покопавшись в карманах, Шелк не без труда отыскал чек, полученный от Орхидеи.

– Вот. Возьми, будь добра. Выписан на предъявителя. Закажи лед – полвоза льда – и поинтересуйся, не согласятся ли ледовщики его обналичить. Еще позаботься о цветах… и о могиле, если час не слишком поздний.

Изумление майтеры Мрамор при виде чека выразилось лишь в едва заметном, однако резком, неловком движении головы.

– Да, ты права, – кивнул Шелк в ответ на ее вопросительный взгляд. – Что и говорить, сумма немалая. С утра отправлюсь за жертвами – белой нетелью, если удастся ее раздобыть, и кроликом… вернее, несколькими кроликами для Киприды. И за черным агнцем с черным же петухом, обещанными накануне ночью Тартару. Но лед нужен уже сегодня, как можно скорее, и если ты, майтера, возьмешь заботы о нем на себя, я буду безмерно тебе благодарен.

– Для Киприды?.. Ладно, патера, я постараюсь.

С этим майтера Мрамор поспешила к дверям. Частые, торопливые, ее шаги прозвучали словно мягкая дробь барабанчика с жильной струной. Шелк, покачав головой, огляделся в поисках Гольца, но Голец, никем не замеченный, успел уйти.

– Если в Вироне еще имеется лед, она его отыщет, можешь не сомневаться, – заверил его Чистик. – Ты у нее учился, патера?

– Нет, и теперь жалею, что боги не послали мне в наставницы ни ее, ни майтеру Мяту. Вот только я совсем забыл попросить ее подыскать и тужениц… Ладно, туженицы потерпят до завтра. Что скажешь, Чистик? Поговорим здесь или ты предпочтешь отправиться ко мне, в обитель?

– Ты как насчет подкрепиться, патера? Может, поужинаешь со мной, а за ужином расскажешь, что ночью случилось?

– Боюсь, мне нечем будет расплатиться за трапезу.

– Я тебя пригласил, патера, и не позволил бы тебе заплатить при всем желании. Послушай-ка, вот чего скажу… – Чистик понизил голос до шепота. – Я в это дело замешан не меньше тебя. Кто тебе помогал? Я помогал, а значит, имею полное право знать, что да как: спрос-то с меня такой же.

– Само собой, само собой, – согласился Шелк, устало опускаясь на скамью возле дрог. – Будь добр, сядь. Стоя лодыжка болит уж очень. Сядь, и я расскажу тебе все что хочешь. Положа руку на сердце, мне даже нужно кому-нибудь рассказать, с кем-нибудь обсудить все это и многое другое. Все, что случилось сегодня. И мысль насчет ужина, по-моему, замечательна: ты мне становишься симпатичен, а голоден я ужасно, вот только ходить подолгу с такой ногой… словом, ценю твое великодушие, но, видимо, ужин придется отложить до лучших времен.

– Так нам совсем ни к чему до самой Орильи топать, патера. Тут совсем рядом, дальше по улице, есть замечательное заведение. Жаркого нежней и сочней, чем у них подают, ты в жизни на зуб не кидал, – заверил его Чистик, обнажив в улыбке прямоугольнички пожелтевших зубов, с виду вполне способных перекусить человеческое запястье. – Вот, скажем, угощу я голодного – вправду голодного авгура фартовым ужином, по-нашему, по-шпански: выбирай, что душа пожелает. Это ж считается за благое деяние, так?

– Думаю, да. Однако тут еще стоит подумать: вдруг авгур этого не заслужил.

– Ага. Учту.

Подойдя к гробу, Чистик откинул с лица усопшей погребальные пелены.

– Кто это?

– Дриадель, дочь Орхидеи. Прекрасная работа… но ты ее наверняка знал.

– Дочь?!

Отойдя от тела Дриадели, Чистик подхватил Шелка под локоть.

– Идем-ка, патера, идем. Будем время тянуть, придется ужинать в общем зале.

Орлицу Мускус заметил, еще не сойдя с пневмоглиссера. Устроившаяся на вершине расщепленной молнией сосны, могучая птица казалась черной фигуркой на фоне светлеющих небесных земель.

Смотрела она на кормовой стол, это Мускус знал точно. Кормовой стол в полулиге от себя орлица видела куда лучше, чем он – пальцы собственных рук. Проголодалась, должно быть, жутко: ведь, прежде чем учиться охоте, орлу, как и всякой охотничьей птице, нужно выучиться летать. Очевидно, бить ягнят ей в голову пока не пришло, но вполне могло прийти завтра – этого-то Мускус и боялся сейчас сильнее всего на свете.

Вмиг помрачневший, он обогнул виллу кругом. Сплошь облепленный мухами, ломоть мяса пролежал на кормовом столе весь день и почти засох. Лягнув стол, чтоб разогнать мух, Мускус вооружился вабилом и извлек из сумки мешочек дробленого маиса.

Раскрученное на шнуре длиною в пять кубитов, вабило запело, засвистело над головой.

– Хо, орля! Хо, орля!

На миг ему показалось, будто издали донесся негромкий звон бубенчиков на ее шее, но Мускус понимал: нет, это невозможно. Разбросав маис под самой стеной, он вернулся к кормовому столу, снова взмахнул вабилом и замер в ожидании. Час поздний… возможно, слишком поздний. Вскоре стемнеет, а в темноте орлица уж точно никуда не полетит.

– Хо! Хо, орля!

Насколько он мог судить, орлица вдали, на расщепленной сосне, не шевельнула даже перышком, однако в коротко стриженную траву у стены спорхнул, принялся клевать маис упитанный бурый лесной ткач.

Бросив вабило, Мускус присел, стиснул в обеих ладонях рукоять иглострела, оперся левым локтем о колено. Далековато для верного выстрела и света мало…

Лесной ткач рухнул наземь, вспорхнул, врезался лбом в стену, снова упал. Прежде чем подбитая птица успела взлететь во второй раз, Мускус схватил добычу и вернулся к кормовому столу. Здесь он распустил петлю на шнуре вабила, бросил красную с белым приманку под ноги, крепко затянул петлю на правой лапе лесного ткача и раскрутил его над собой, обдав все вокруг мельчайшими, почти незримыми брызгами крови.

– Ха, орля!

Орлица распростерла крылья во всю ширину. На миг Мускусу, не сводившему глаз с орлицы, в то время как полумертвый лесной ткач все быстрее, быстрее описывал над лужайкой круги по десять кубитов шириной, почудилось, будто его власть над добычей не имеет границ.

Сам ощутивший себя огромной могучей птицей, в эту минуту Мускус был счастлив – счастлив как никогда.

Усаживаясь, Чистик выбрал кресло, обращенное к двери.

– Сам видел, патера, что там, на стене, намалевано. Наверное, прав ты, мелюзга из палестры балуется, но я бы на твоем месте поговорил с ними, что ли. Плохо кончиться может.

– Я не в ответе за любого мальчишку, раздобывшего где-нибудь кусок мела, – возразил Шелк.

Харчевня, куда привел его Чистик, казалась изрядно далекой, хотя находилась практически в виду его мантейона. Опустившись в глубокое кресло, заботливо предложенное хозяином, он оглядел беленные известью крылокаменные стены. Доставшийся им с Чистиком кабинет оказался теснее его спаленки на втором этаже обители авгура и не сделался просторнее даже после того, как подавальщик вынес за дверь два лишних кресла.

– Стены толстые, прочные, – заверил его Чистик, отвечая на невысказанный вопрос, – и дверь тоже. Здесь ведь раньше, в старые времена, Аламбрера была. Ты что будешь?

Шелк скользнул взглядом по аспидной доске, исписанной аккуратным, убористым почерком.

– Пожалуй, вот это… мясо на ребрышках.

Стоившее восемнадцать долей карточки, мясо на ребрышках оказалось самым дешевым из предлагаемых блюд, но если даже ребрышко в порции всего одно, этот ужин обещал стать самой сытной из трапез Шелка за всю минувшую неделю.

– Как ты через стену перелез? – спросил Чистик, дождавшись ухода хозяина. – Без трудностей?

И Шелк, слово за слово, рассказал ему обо всем, начиная с рассеченной острогранным стальным шипом веревки из конского волоса и заканчивая поездкой обратно, в город, на заднем сиденье пневмоглиссера Крови. К тому времени, как подавальщик принес им заказанное, Чистик хохотал во весь голос, но как только дело дошло до разговора с Кровью, вмиг посерьезнел.

– Ты случаем обо мне как-нибудь невзначай не обмолвился разок-другой?

Шелк с наслаждением разжевал и проглотил кусок сочного мяса.

– Нет, не обмолвился, однако крайне, до глупости неосторожно пытался поговорить с тобой посредством стекла в будуаре Гиацинт, о чем уже поминал.

Чистик задумчиво поскреб щетинистый подбородок.

– Об этом Кровь, может, и не узнает. Смотрители со временем забывают, что видели да слышали.

– Но может и узнать, – возразил Шелк, – а стало быть, тебе нелишне держаться настороже.

– Скорей уж не мне, а тебе, патера. Он же захочет вызнать, о чем ты собирался со мной говорить, а разговора-то не было, значит, из меня этого не вытянешь. И что ты намерен ему сказать, если прижмет?

– Если уж придется что-либо говорить, скажу чистую правду.

Чистик отложил вилку.

– Что я помогал тебе?

– Что ты беспокоился обо мне. Предупреждал меня насчет опасностей, подстерегающих путников за городом поздними вечерами. И мне хотелось сообщить тебе, что со мной все в порядке.

С этим Шелк вновь принялся за еду, а Чистик надолго задумался над услышанным.

– А что, патера, может быть, и пройдет. Может быть, и пройдет… если он вправду считает тебя за чокнутого.

– То есть за честного человека? Что ж, лучший способ слыть честным – быть честным… во всяком случае, способа еще лучшего я найти не сумел, вот и стараюсь жить честно.

– Притом что всерьез собираешься награбить для него двадцать шесть тысяч карточек?

– Да, если это необходимо для спасения нашего мантейона, а иначе их раздобыть не удастся. Тут уж поневоле придется выбирать из двух зол, совсем как минувшей ночью. Но, разумеется, я постараюсь никому не чинить вреда, а деньги брать только у тех, кто легко переживет их утрату.

– Так Кровь заберет твои деньги, патера, да посмеется над тобой от души.

– Ну, деньги я передам ему не прежде, чем он представит гарантии… однако слушай, я должен рассказать кое о чем еще. Я ведь уже упоминал, что Кровь просил меня очистить от демонов тот желтый дом?

– Заведение Орхидеи? Ага, было дело. Там и жила эта девчонка, Дриадель, только я раньше не знал, что Орхидея ей мать.

– Да, так и есть.

На середине стола имелось масло и мягкий, свежий хлеб. Намазывая себе ломоть, Шелк пожалел, что не сможет забрать с собою, в обитель, всю ковригу.

– Так и есть, и сейчас я расскажу об этом в подробностях. И об этом, и о Дриадели, умершей одержимой.

– Это уж твоя деляна, патера, а не моя, – крякнув от неожиданности, проворчал Чистик.

– Одержимость? Боюсь, ныне такими вещами всерьез не занимается никто. Вероятно, в прежние времена большинство авгуров верило в демонов – тот же патера Щука сему наглядный пример. Однако ныне я вполне могу оказаться единственным живым авгуром, искренне верящим в них, и то сомневаюсь, что моя вера в точности соответствует его воззрениям… его вере в демонов как духов, прокравшихся в наш круговорот без позволения Паса и стремящихся его погубить.

– А что насчет Дриадели? Она вправду дочерью Орхидеи была?

– Да, – подтвердил Шелк. – Я говорил о ней с Орхидеей, и та признала ее родной дочерью. Можно сказать, даже хвастала этим. А ты что о Дриадели можешь сказать? Какой она была при жизни?

– На вид симпатичная… – Запнувшись, Чистик ненадолго умолк. – Знаешь, патера, как-то неудобно с тобой о таких вещах. Она… ну, много чем могла порадовать, потому, как обычно, плевать хотела, что вытворяет и что о ней кто подумает… понимаешь, о чем я? Если б еще умела внушать людям, будто они ей нравятся, озолотилась бы, вот слово-лилия!

– Да, понимаю, – подтвердил Шелк, проглотив прожеванное. – Я отчего спрашиваю: задумался о личностях, свойствах характеров и так далее – не склонны ли люди определенного нрава подпадать под власть демонов чаще других… а Дриадели мне при жизни видеть не довелось. Разговаривали с ее матерью, услышали вопль, поспешили наружу и нашли ее лежащей замертво на ступенях. Заколотую кинжалом. Кое-кто заподозрил, будто она могла заколоться сама, а лицо ее… Тебе приходилось когда-нибудь видеть одержимых?

Чистик отрицательно мотнул головой.

– Вот и я впервые столкнулся с таким только сегодня утром, незадолго до того, как увидел тело Дриадели, – утерев губы салфеткой, продолжил Шелк. – И, видишь ли, умереть-то она умерла, однако ее лицо даже после смерти осталось… словно бы не совсем ее собственным. Помнится, мне оно показалось довольно-таки ужасным, а еще очень, очень знакомым. Глаза, нос, губы… и я, поразмыслив минутку, понял: да ведь она невероятно похожа на Орхидею, с которой мы только что разговаривали! А после спросил прямо, и Орхидея призналась, что Дриадель – ее дочь. Как я и предположил.

– Может, и мне следовало бы сообразить, но нет, даже в голову ничего подобного не приходило, – признался Чистик. – Дриадель ведь вон насколько младше.

Шелк скромно пожал плечами:

– Уверен, ты знаешь о женщинах гораздо больше, чем я. Возможно, я и разглядел так много, поскольку так мало в них смыслю. Понимаешь, не разбираясь в предмете, человек обычно примечает в нем самое основное, если вообще заметит хоть что-нибудь. Однако я вот что хотел сказать: ужасающее в ее лице тоже оказалось знакомым.

– Вот оно как? – Сдвинув брови, Чистик снова наполнил бокал вином. – Выкладывай, слушаю.

– Вся моя нерешительность и многословие – оттого, что я точно знаю: ты в это не поверишь. Однако Дриадель напомнила мне еще одну особу, с которой я также недавно имел разговор, а именно – Мукор, безумную девчонку, живущую у Крови на вилле.

Чистик отложил вилку в сторону, так и не отведав телятины, аппетитно дымящейся на ее зубьях.

– То есть ты, патера, хочешь сказать, ими обеими овладел один и тот же демон?

Шелк покачал головой:

– Этого я не знаю, но должен, обязан предупредить тебя вот о чем. По моему глубокому убеждению, дух Мукор следует за мной по пятам. Еще я обнаружил, что она, подобно демонам, а порой якобы и богам, способна каким-то образом вселяться в других людей. Сегодня утром я, вне всяких сомнений, видел ее черты на лице одного честного труженика. Затем она, овладев Дриаделью, пребывала в ней до самой смерти, а после я узнал ее еще в одной из девушек. Если все это верно, если она действительно способна на такие проделки и преследует меня, ты серьезно рискуешь, всего-навсего сидя со мной за одним столом. Я весьма благодарен тебе за сей воистину отменный ужин, еще более благодарен за вчерашнюю помощь и, мало этого, надеялся перед расставанием задать тебе пару-другую вопросов… однако мой долг перед тобою и без того уже немал. Очевидно, во время нашей беседы в мантейоне я, безмерно усталый, да к тому же зверски проголодавшийся, не подумал, какой опасности подвергаю тебя, но теперь, принимая ее во внимание, должен, обязан предостеречь: оставаясь в моем обществе, ты тоже можешь… подвергнуться одержимости.

Чистик осклабился.

– Но ты же авгур, патера! Разве тебе не по силам заставить ее сделать ноги, если она вздумает сгрябчить меня, пока мы тут сидим?

– Попробовать-то я попробую, но единственной имеющейся угрозой в ее адрес сегодня уже воспользовался, и чем еще пригрозить ей, не знаю. Ты не уходишь?

– Еще чего! Я лучше еще одним маульташеном с чуточкой вот этой подливы брюхо заправлю.

– Благодарю. Надеюсь, ты об этом не пожалеешь. Ты до сих пор не сказал ни слова насчет моих вчерашних довольно сомнительных успехов. Если опасаешься обидеть меня, уверяю: никто другой не сумеет осудить меня суровее, чем я сам.

– Ладно, давай об этом, – согласился Чистик, отхлебнув вина. – Во-первых, я вот что думаю: сумеешь поднять хоть тысчонку, убедись, что Кровь отпишет тебе мантейон, прежде чем выложишь голдяки. Ты тут недавно поминал о гарантиях, но я скажу так: не верь ни в какие гарантии, кроме купчей, подписанной и заверенной парой козырных свидетелей, не имеющих с Кровью никаких дел.

– Уверен, ты совершенно прав. Я сам думал примерно так же.

– Вот-вот. Держись начеку, не верь ему, что б он ни сделал. Захочешь поверить – не верь.

– Я буду весьма осторожен.

Пряный, практически черный соус, поданный к мясу на ребрышках, оказался неописуемо вкусным, и Шелк с наслаждением обмакнул в него еще один ломоть хлеба.

– Кроме того, ты, похоже, нашел свое истинное призвание, – осклабившись, продолжал Чистик. – Наверное, я сам бы на твоем месте сработал не шибко лучше, а может, и до тебя бы не дотянул… а ведь ты в первый раз шел на дело! К десятому я, пожалуй, сам с тобой пойти напрошусь, чтоб только поглядеть на твою работу.

– Надеюсь, до десятого раза не дойдет, – вздохнул Шелк. – Так оно будет к лучшему… для нас обоих.

– Дойдет, можешь не сомневаться. Ты ж подлинный сын Тартара, только сам об этом покуда не знаешь. Ладно, пусть не десятый, пусть третий, четвертый или еще какой, мне все едино хочется посмотреть, чем я сумею помочь козырному деловику вроде тебя. Не хочешь нынче ночью снова к Крови наведаться, свой топорик забрать?

Шелк с сожалением покачал головой.

– Пока лодыжка не срастется, работать на крыше я не смогу, да и работы там осталось куда меньше половины. Помнишь, я рассказывал про иглострел Гиацинт?

– Еще бы, патера! И про азот. Азот – штука славная, сам по себе пару тыщ карточек принесет, а может, и больше. Захочешь продать, могу свести тебя с тем, кто честную, слово-лилия, цену даст.

– Не получится: он ведь не мой. Думаю, Гиацинт решила одолжить его мне на время. Помнишь, я рассказывал, как говорил ей, что оружие взял лишь попользоваться и непременно верну, когда в нем не будет надобности? Знаешь, по-моему, не скажи я так, не послала бы она мне азот с доктором Журавлем… наверняка не послала бы.

На это Чистик не ответил ни словом.

– Разумеется, – в унынии продолжал Шелк, – две тысячи карточек, если мне вправду удастся выручить столько, не такая уж малая доля от требуемых двадцати шести. Грубо говоря, больше пяти процентов, и ты надо мной, конечно, будешь смеяться, но…

– С чего бы, патера? Не стану я над тобой смеяться.

– А зря. Вор, неспособный хладнокровно украсть, имея к тому все возможности!.. Но что делать? Гиацинт ведь поверила мне, а по-моему, обман доверия девушки, не имеющей рядом ни единого друга, не угоден ни одному из богов.

– Если уж одолжила, я б тоже продавать не стал, – заверил его Чистик. – Начать хоть с того, что она там, у Крови в доме живет, а дружбу с кем-нибудь изнутри рвать подчистую не стоит. Есть мысли, отчего этот доктор мог ради нее пойти на этакий риск?

– Возможно, влюблен в нее.

– Ага-ага, может, и так, но я лично ставлю что хочешь: на крючке он у нее, вот только на каком? Потрудись разузнать, не пожалеешь, а как разузнаешь, я тоже послушал бы с интересом. И на азот этот ее поглядеть тоже хотел бы. Покажешь, если завтра вечером к тебе заверну?

Шелк протянул Чистику через стол вынутый из-под рубашки азот.

– Если угодно, смотри хоть сейчас. Прихватил с собой к Орхидее на всякий случай: мало ли, вдруг пригодится.

Чистик, негромко присвистнув, поднял азот, залюбовался игрой света на блестящей рукояти.

– Две восемьсот верных. Может, даже все три. А тот, кто сделал ей такой подарок, надо думать, заплатил за него тысяч пять, если не шесть.

– Кажется, я догадываюсь, кто это может быть, – кивнул Шелк, – хотя понятия не имею, откуда у него взялось столько денег.

Чистик вопросительно поднял брови, однако Шелк отрицательно покачал головой:

– После скажу: не хотелось бы ошибиться.

С этими словами он протянул вперед руку, и Чистик, еще раз, напоследок, крякнув от восхищения, вложил азот в его ладонь.

– И еще одно. Насчет иглострела Гиацинт. Кровь разрядил его, прежде чем вернуть мне. Не знаешь ли ты, где можно купить новые иглы… не предъявляя патента?

– Еще бы не знать, патера! Дело плевое. Он у тебя тоже с собой?

Шелк, вынув из кармана украшенный гравировкой, позолоченный иглострел Гиацинт, передал его Чистику.

– Ага, знаю такие. Самый маленький из тех, что у нас делаются.

Вернув оружие Шелку, Чистик поднялся на ноги.

– Побудешь здесь минутку без меня, хорошо? Надо… ну, сам понимаешь.

– Разумеется, – подтвердил Шелк и вплотную занялся мясом на ребрышках.

Ребрышек подали три, а он, как ни проголодался, до сих пор покончил только с первым и теперь принялся за второе, отнюдь не пренебрегая ни нежными маульташенами, ни щедро сдобренным маслом тыквенным пюре с базиликом, ни сибулетом в уксусе (очевидно, прилагавшимися в этой харчевне к мясу без дополнительной платы).

Одними тревогами да заботами мантейон не спасти. Тут нужен разумный, надежный план, причем вовсе не обязательно план ограблений. Можно ведь, например, заручиться сочувствием какого-нибудь магната, или…

В момент возвращения Чистика Шелк увлеченно обгладывал третье, последнее ребрышко, хотя совершенно не помнил, когда успел расправиться со вторым.