Ломелозия лежала навзничь: веки смежены, рот приоткрыт, лицо на фоне черных волос, разметавшихся по подушке, разительно бледно. Склонившийся над нею в молитве, Шелк явственно различал все косточки ее черепа – и заострившиеся скулы, и впалые глазницы, и высокий, странно угловатый, слегка уплощенный лоб. Несмотря на усиливавшуюся дневную жару, матери девочки пришлось до подбородка укрыть ее плотным одеялом из красной шерсти, мерцавшем в ярко освещенной солнцем спаленке, словно раскаленная печь. На лбу Ломелозии поблескивали мелким бисером капельки пота – только он, этот пот, выступавший из пор почти сразу же после того, как ее мать утирала его, и убеждал Шелка, что девочка еще жива.

– Я слышала, как она вскрикнула, патера, будто уколовши палец, – сообщила мать Ломелозии, едва Шелк, взмахнув четками, дочитал последнюю из предписанных на сей случай молитв. – Случилось это посреди ночи, и я решила, что ее мучают страшные сны. Поднялась, пошла поглядеть, что с ней. Вижу: другие детишки все до единого спят, и она тоже. Потрясла ее за плечо, а она глаза приоткрыла – пить, говорит, хочу. Мне бы велеть ей подняться да самой сходить за водой…

– Нет, не стоило, – возразил Шелк.

– Я и не стала, патера, не стала. Дошла до горшка с водой, чашку ей набрала, а она выпила все до капли и снова глаза закрыла. А доктор… доктор к нам не пошел, – слегка запнувшись, добавила мать Ломелозии. – Харза пробовал сбегать за ним, но…

– Постараюсь помочь чем смогу, – понимающе кивнув, пообещал Шелк.

– Если б ты поговорил с ним, патера…

– В прошлый раз он даже на порог меня не пустил, но я попробую.

Мать Ломелозии вздохнула, бросив взгляд в сторону дочери.

– А еще я, патера, у нее на подушке пятнышки крови нашла. Совсем небольшие, только с ростенью и заметила. Думала, это из уха, ан нет… и знобит ее сильно.

Тут Ломелозия, к общему их удивлению, приподняла веки.

– Старик… Страшный, – еле слышно пролепетала она.

Мать подалась к ней.

– Что? Что с тобой?

– Пить… Хочется.

– Принеси ей еще воды, – велел Шелк.

Мать Ломелозии поспешила к дверям.

– Что за старик? Он тебе сделал больно?

– С крыльями…

Взглянув в сторону окна, девочка снова смежила веки.

Семейство Ломелозии обитало не так уж низко – в четырех лестничных пролетах от земли, о чем Шелк, невзирая на боль в лодыжке, одолевший все четыре, помнил гораздо лучше, чем хотелось бы. Поднявшись, он дохромал до окна и выглянул наружу. Грязный и тесный внутренний дворик далеко внизу, над головою – последний, чердачный этаж; сужающиеся кверху стены из желтоватого, выцветшего на солнцепеке голого кирпича…

– Скажи, Ломелозия, он с тобой разговаривал? А ты с ним? – спросил Шелк, вспомнив, что, согласно преданиям, вступать в разговоры с демонами – не к добру.

Девочка не ответила.

Секунду спустя в комнату вернулась ее мать с чашкой воды. Помогая ей приподнять и усадить Ломелозию, Шелк полагал, что напоить девочку будет непросто, однако та осушила чашку до донышка сразу же, едва край глиняной посудины коснулся ее губ.

– Принеси еще, – распорядился Шелк и, как только мать Ломелозии скрылась за дверью, перевернул безвольное тельце девочки набок.

– К ней, никак, демон являлся, патера? – спросила мать Ломелозии после того, как девочка выпила еще чашку воды.

Шелк вновь опустился на приготовленный для него табурет.

– Думаю, да, – подтвердил он, скорбно покачав головой, – а ведь вокруг и настоящих хворей – хоть отбавляй. Как же ужасно…

На сем он умолк, оставив мысль незавершенной.

– Что же нам делать? Чем ей помочь?

– Уход обеспечить. Питание. Воды давать, сколько ни попросит. Сдается мне, она потеряла немало крови…

Сняв с цепочки на шее пустотелый наперсный крест, Шелк попробовал пальцем остроту стальных кромок.

– Патера Щука рассказывал о демонах подобного сорта, а было это… – Прикрыв глаза, он подсчитал в уме недели и месяцы. – А было это примерно за месяц до его смерти. Я ему не поверил, но из учтивости выслушал и теперь крайне этому рад.

Мать Ломелозии истово закивала.

– Он рассказал, как прогнать его?

– Прогонять уже некого, – рассеянно пояснил Шелк. – Сейчас нам нужно предотвратить его возвращение, а как? Наверное, проделав то же, что в свое время сделал патера Щука. Понятия не имею, где он мог этому выучиться и насколько оно надежно, но, по его словам, более демон ту девочку не тревожил.

Опираясь на трость Крови, он дохромал до окна, уселся на подоконник и высунулся наружу, ухватившись свободной рукой за край старой, изрядно растрескавшейся оконной рамы. Невысокое узкое окно позволяло без труда дотянуться до раскрошившихся кирпичей чуть выше проема. Острым углом одного из четырех гаммадионов, составлявших крест, Шелк нацарапал на кирпиче знак сложения.

– Я тебя придержу, патера, – сказал отец Ломелозии, обхватив его ноги выше коленей.

– Благодарю тебя, – откликнулся Шелк, выцарапывая слева от косого креста имя патеры Щуки (ведь патера Щука рассказывал, что подписал свою работу).

– Я для тебя повозку пригнал, патера. Рассказал о тебе нашему хефе, он разрешил.

После некоторых колебаний Шелк начертал по другую сторону косого креста и собственное имя.

– Еще раз благодарю тебя, – сказал он, пригнув голову и спустившись обратно, в комнату. – Теперь вам обоим надлежит помолиться Фэа. Исцеления – дело ее, да и несчастье с вашей дочерью, очевидно, стряслось под конец ее дня.

Родители Ломелозии дружно кивнули.

– Кроме того, вознесите молитву Сфинге, так как сегодня ее день, и Влагоносице Сцилле – не только потому, что наш город принадлежит ей, но и оттого, что вашей дочери требуется вода. И, наконец, мне хотелось бы, чтобы вы с величайшим благоговением помолились Иносущему.

– А это зачем, патера? – удивилась мать Ломелозии.

– Затем, что я так велю, – в раздражении буркнул Шелк. – Полагаю, предписанные обращения к нему вам неизвестны, да и не так уж их много. Слагайте собственные. Иносущий услышит: главное, молитесь от чистого сердца.

В то время как он мучительно медленно, шаг за шажком, ступень за ступенью спускался на улицу, сзади донесся голос Мукор:

– Забавно, забавно. Что же ты собираешься делать дальше?

Со всем возможным проворством обернувшись, Шелк, словно во сне, мельком увидел за спиной и знакомый оскал маски смерти, и глаза, ничуть не похожие на глаза отца Ломелозии, сгорбленного, с жесткими мозолями на ладонях. Однако Мукор тут же исчезла, как не бывало, а человек, спускавшийся следом, вздрогнул от неожиданности, встряхнулся, словно избавившись от наваждения.

– Что с тобой, Харза? – насторожился Шелк.

– Чудное какое-то чувство, патера… сам не пойму, что на меня вдруг нашло.

Кивнув, Шелк осенил его знаком сложения и пробормотал негромкое благословение.

– Да нет, я в порядке. Вроде бы в полном порядке. Наверное, переволновался из-за Лози… э-э, обгадь кролик мою могилу!

В былые времена Шелк попросту поднимал таз с водой в спальню и мылся, согласно приличиям, вдали от посторонних глаз, однако сегодня об этом не могло быть и речи. Закрыв и заперев на засовы оба окна, он завесил то, что выходило на Серебристую, тряпкой для мытья посуды и кухонным полотенцем, а окно, выходившее в сад (и обращенное прямо к окнам киновии), – плотным серым одеялом, хранившимся в селларии, на верхней полке шкафа, до прихода новой зимы.

Укрывшись в самом темном уголке кухни, едва не под лестницей, он разделся донага и принял холодную ванну, по которой тосковал со вчерашнего вечера: намылил все тело от темени до верхнего края гипсового лубка, а после смыл пену чистейшей, прохладной, только что из колодца водой.

С головы до ног мокрый, несколько освежившийся, но утомленный настолько, что всерьез призадумался, не растянуться ли во весь рост прямо на полу кухни, он осмотрел сброшенную одежду. Пожалуй, брюки еще на что-то годились: подлатать кое-где, и снова можно носить, как прежде, принимаясь за починку крыши мантейона либо другие работы подобного рода. Опустошив карманы, Шелк бросил молитвенные четки, две карточки, полученные от Крови, и все остальное на старый, обшарпанный кухонный стол. Рубашка спасению не подлежала, но после тщательной стирки вполне могла пойти на тряпки и посему легла в корзину с грязным бельем, поверх брюк и трусов: тряпки в хозяйстве пригодятся всегда. Вытершись насухо там, где не успел высохнуть в раскалившейся от дневной жары кухне, чистым кухонным полотенцем, Шелк отправился наверх, прилечь. Кабы не боль в лодыжке, он, надо думать, уснул бы, не успев переступить порог спальни.

Его осел заблудился в недрах желтого дома на Ламповой улице. Под копытами осла хрустели осколки бокала, расстрелянного Кровью из золоченого иглострела Гиацинт, над головой кружил, выжидая удобного для атаки момента, рогатый филин – огромный, величиной с летуна. Увидев едва прикрытые волосами следы когтей, ранки, оставленные филином на затылке Ломелозии, Шелк съежился, задрожал.

Внезапно осел вцепился зубами в его лодыжку, будто собака, и сколько Шелк ни молотил его тростью, украшенной головой Сфинги, только крепче стискивал челюсти.

На крупном сером осле Чистика, в дамском седле, куда-то ехала его мать, однако Шелк, глядя ей вслед поверх озаренных сиянием небосвода крыш, так и не смог, не нашел в себе сил окликнуть ее. Добежав до того места, где видел мать, он обнаружил среди палой листвы старенький деревянный бюст кальда, некогда принадлежавший ей, но стоило только поднять его, бюст превратился в мяч. Пожав плечами, Шелк сунул мяч в карман брюк… и проснулся.

Ярко сиявшее за окном солнце раскалило спальню настолько, что все его тело взмокло от пота. Сев, Шелк надолго припал губами к кувшину с чуть теплой водой. По счастью, самое главное – ключ от ржавого денежного ящика – оказался на месте. Опуская голову на подушку, Шелк вспомнил, что запер внутри Гиацинт.

Едва он прилег, на груди, откуда ни возьмись, появился, встал во весь рост, склонил голову на сторону, смерил его изучающим взглядом бесенок в черных одеждах, вооруженный кроваво-алым мечом. Не ожидавший подобного, Шелк встрепенулся, и бесенок исчез, задрожав в воздухе, словно флажок на ветру.

Из-за окна хлестнули внутрь, покатились по полу капли твердого, сухого дождя, не принесшего с собою ни ветра, ни спасения от жары, и Шелк, застонав, уткнулся покрытым испариной лицом в подушку.

Окончательно разбудил Шелка голос майтеры Мрамор, звавшей его снаружи. С трудом одолевая сонную муть в голове, Шелк принялся гадать, сколько же он проспал, и в итоге пришел к заключению, что проспал до обидного мало.

Покачнувшись, он поднялся на ноги. Небольшие часы, деловито тикавшие возле триптиха, утверждали, что на дворе почти полдень. Что же показывали их стрелки, когда он наконец позволил себе рухнуть в постель? Восемь? Восемь с четвертью? Половину девятого? Ах, Ломелозия, бедняжка Ломелозия, пострадавшая от когтей филина… или укушенная демоном. Крылатым демоном, раз уж ему удалось проникнуть в спальню через окно, а стало быть, демоном невероятным, небывалым вдвойне.

Моргнув, Шелк зевнул во весь рот, протер заспанные глаза.

– Патера? Патера, ты у себя?

Если подойти к окну, майтера Мрамор его увидит…

– Что случилось, майтера? – откликнулся Шелк, нащупывая в ящике комода свежее исподнее.

– Здесь доктор! Говорит, что пришел заняться тобой! Ты ранен, патера?

– Минутку!

Натянув лучшие свои брюки, единственную оставшуюся в целости пару, Шелк двинулся к окну и по пути дважды чувствительно уколол пятку о мелкие камешки.

Майтера Мрамор дожидалась его появления на узкой дорожке. Поднятое кверху, ее лицо сверкало металлом в лучах палящего солнца. Рядом, с потертым лекарским саквояжем коричневой кожи в руке, стоял доктор Журавль.

– Да благоволят вам обоим все боги сим утром, – учтиво приветствовал их Шелк.

В ответ Журавль замахал свободной рукой:

– Сфингицы и иераксицы, помнишь? По сфингицам и иераксицам я бываю здесь, в ваших краях! Сегодня у нас что? Сфингица! Впусти меня поскорей!

– Сейчас-сейчас, – заверил его Шелк, – только оденусь.

При помощи одолженной Кровью трости, украшенной головой львицы, он похромал вниз. Плечо и лодыжка разболелись как никогда прежде, однако Шелк твердо заверил себя, что ничего страшного в этом нет: должно же обезболивающее действие снадобья, впрыснутого ему Журавлем накануне, и весьма опрометчиво отведанных крепких напитков когда-нибудь завершиться. Прихрамывая, морщась на каждом шагу, он поспешил в кухню и, после недолгих колебаний насчет блестящего иглострела Гиацинт, рассовал по карманам чистых брюк разношерстное собрание вещиц, оставленных на столе.

– Патера!

Окно в сад по-прежнему загораживало серое одеяло. Превозмогая искушение сдернуть его, Шелк проковылял в селларию, распахнул дверь и приступил к процедуре знакомства:

– Майтера, это доктор Журавль…

Майтера Мрамор чинно кивнула.

– Мы уже познакомились, – сообщил доктор. – Я швырял камешки в твое окно – а что оно твое, не могло быть никаких сомнений, поскольку изнутри доносился твой храп, – и тут майтера, увидев меня, представилась по всей форме.

– Ты посылал за ним, патера? – осведомилась майтера Мрамор. – Должно быть, он поселился в нашем квартале совсем недавно.

– Я не живу здесь, – объяснил ей Журавль. – Всего лишь дважды в неделю наношу сюда по нескольку визитов. Другие мои пациенты все поголовно спят допоздна, – подмигнув Шелку, добавил он, – но Шелка я понадеялся застать на ногах.

Шелк покаянно потупил взгляд.

– Боюсь, сегодня я тоже с удовольствием спал бы допоздна.

– Весьма сожалею, что поднял тебя с постели, но дело вот в чем: давай-ка я, как только закончим, подвезу тебя куда следует. Помногу ходить пешком с такой лодыжкой, знаешь ли, не рекомендуется. Для начала тебя надо бы усадить. Не войти ли нам в дом? – предложил Журавль, кивнув за дверь, в сторону селларии.

– Позволь присмотреть за тобою, патера? Снаружи, из-за двери? – отважилась подать голос майтера Мрамор.

– Хорошо, – решил Шелк, рассудив, что поговорить с Журавлем без лишних ушей вполне сможет и по пути к желтому дому. – Разумеется, майтера. Как пожелаешь.

– Я ведь ни о чем не знала. Кое-что нам с майтерой Мятой рассказала за завтраком майтера Роза, однако ей самой известно не так уж много. Думаю, ты обошелся с ней несколько… несколько бесцеремонно.

– Да, верно, весьма бесцеремонно.

Отступая в селларию, Шелк виновато склонил голову. Муки совести заглушили даже боль в лодыжке: майтере Розе, вне всяких сомнений, очень хотелось есть, а он отправил ее восвояси. Разумеется, она проявила чрезмерное любопытство, но что поделаешь, такова уж ее натура. Вдобавок, любопытствуя, майтера Роза наверняка не имела в виду ничего дурного – или, по крайней мере, нисколько не сомневалась в доброте собственных намерений. Как беззаветно служит она мантейону вот уже шестьдесят лет… а нынче утром он, Шелк, отказал ей в угощении!

Рухнув в ближайшее из старых, заскорузлых до деревянной жесткости кресел, Шелк тут же встал и сдвинул его на пару кубитов в сторону, чтобы майтера Мрамор снаружи могла все видеть.

– Ничего, если я поставлю саквояж вот сюда, на столик? – спросил Журавль, обойдя его слева и остановившись вне поля зрения майтеры Мрамор.

Никаких столиков там не имелось, однако Журавль извлек из саквояжа бесформенный темный узел, приподнял его, показав Шелку (но не майтере Мрамор), бросил на пол, а рядом пристроил и саквояж.

– Ну-с, Шелк, начнем… а начнем мы, пожалуй, с руки.

Шелк, засучив рукав, протянул ему поврежденную руку.

Блестящие сталью ножницы, прекрасно запомнившиеся Шелку со вчерашнего дня, вмиг срезали с плеча засаленную повязку.

– Ты, вероятно, думаешь, будто с лодыжкой дела обстоят куда хуже, и в некотором смысле прав. Однако здесь весьма велика вероятность заражения крови, а с этим, знаешь ли, шутки плохи. А вот перелом ноги отнюдь не смертелен… ну, разве что в случае исключительного невезения.

Изучив раны в лучике крохотного, но неожиданно яркого светоча, Журавль что-то пробормотал себе под нос, нагнулся, обнюхал их.

– Что ж, пока все в порядке, однако вколю-ка я тебе еще дозу вакцины.

– Как жаль, как жаль, что мне пришлось пропустить утренние молитвы, – вздохнул Шелк, стараясь отвлечься от ампулы в его руках. – Который час, майтера?

– Почти полдень. Майтера Роза сказала, что ты… ох! Это птица, патера?

– Сиди смирно! Не дергайся! – рявкнул на Шелка Журавль.

– Извини. Я… я просто вспомнил о птице… натворившей все это, – смущенно, с запинкой пробормотал Шелк.

– А если б иглу обломил? Думаешь, это чистый мед – обломок из тканей мышцы выуживать?

– И верно, птица! – воскликнула майтера Мрамор, кивнув за спину Шелка. – Вон туда поскакала! Кажется, к тебе в кухню, патера!

– Там не кухня, а лестница, – поправил ее Шелк. – Удивительно, что она еще здесь.

– Ну да, птица. Большая, черная… и крыло, по-моему, сломано. Не то чтоб по полу волокла, но оттопырила странно, понимаешь? Это та самая птица?.. Та самая, что…

– Сиди смирно, – повторил Журавль, накладывая на плечо Шелка свежие бинты.

– Тогда понятно, отчего она не улетела, – заметил Шелк.

Майтера Мрамор вопросительно приподняла брови.

– Птица – та самая, которую я собирался принести в дар богам, майтера. Оказывается, она просто сомлела… сердце, например, прихватило, или что там еще может случиться с птицей. С утра я открыл для нее кухонное окно – лети, дескать, себе с миром на волю, но, видимо, сломал ей крыло, когда колотил тростью по шкафу для провизии.

Продемонстрированная сибилле, трость напомнила Шелку о Крови, а вспомнив о Крови, он вспомнил и о необходимости объяснить майтере Мрамор (а в случае исключительного невезения – также майтере Розе с майтерой Мятой), где его угораздило сломать ногу и получить столько ран.

– По шкафу для провизии, патера?

– Да. Птица пряталась там, – подтвердил Шелк, лихорадочно подыскивая в уме подходящие объяснения для сибилл. – Взлетела туда, наверное, и…

Журавль придвинул к нему табурет и уселся напротив.

– Теперь подними рубашку. Так, хорошо. Брюки слегка приспусти.

Майтера Мрамор деликатно отвернулась от двери.

– Не вправишь ли ты этой птице крыло, если я сумею ее изловить? – спросил Шелк.

– Хм… в ремесле коновала я, честно сказать, не силен, однако попробую. Пользовать соколов Мускуса мне раз-другой доводилось.

Приняв решение по возможности обойтись без прямого обмана, но и не посвящать майтеру Мрамор в суть визита на виллу, Шелк звучно откашлялся.

– Понимаешь, майтера, повидавшись с… с другом майтеры Мяты – думаю, ты понимаешь, о ком речь, я счел за благо лично побеседовать с Кровью. Помнишь его? Вчера, ближе к вечеру, ты показывала ему наше хозяйство.

– Разумеется помню, патера, – кивнула майтера Мрамор. – Как же такое забыть?

– А позже, во время нашего разговора в садовой беседке, ты помянула о том, что наши постройки могут пойти под снос… ну, или уцелеют, но нам придется освободить их. Вот я и подумал: что, если мне самому побеседовать по душам с их новым владельцем? Как выяснилось, проживает он за городом, и посему мой визит к нему, увы, занял куда больше времени, чем я рассчитывал.

– Откинься еще немного назад, – велел Журавль, протирая грудь и живот Шелка какой-то синей микстурой.

Майтера Мрамор с сомнением кивнула.

– Весьма похвальный поступок, патера. Просто чудесный, хотя этот Кровь не произвел на меня впечатления человека, который…

Шелк до отказа откинулся назад, приподнял бедра.

– И тем не менее, майтера, и тем не менее! Он меня выслушал и дает мне… вернее сказать, нам всем еще месяц сроку. Как минимум месяц, а может, нам и вообще не придется никуда съезжать!

– Вот как?! – Майтера Мрамор забылась настолько, что повернулась к нему: – Вправду, патера?

– Но дело вот в чем, – спеша покончить с объяснениями, зачастил Шелк. – Один из слуг Крови держит несколько крупных хищных птиц. По-моему, около полудюжины, не меньше, судя по их с Кровью разговорам.

Журавль рассеянно кивнул.

– Одну из них, эту, он подарил Крови, – продолжил Шелк, – а я в темноте, очевидно, подошел к ней чересчур близко, и… Словом, Кровь весьма великодушно предложил сегодня прислать ко мне доктора Журавля, чтоб он осмотрел раны.

– Ну и ну, патера! Действительно, крайне великодушно!

Глаза майтеры Мрамор засияли от восхищения дипломатическими талантами Шелка. Смущенный, Шелк покраснел.

– Такова уж моя работа, – скромно заметил Журавль, затыкая пробкой склянку с синей микстурой.

Шелк нервно сглотнул и перевел дух, надеясь, что не ошибся с выбором момента для просьбы.

– Доктор, перед уходом я должен обратиться к тебе еще с одним делом. Минуту назад ты согласился заняться пострадавшей птицей, если я сумею поймать ее. Весьма великодушный поступок, однако…

Журавль, настороженно кивнув, поднялся с табурета.

– Прошу прощения, мне нужна вибропила.

– Сегодня утром, – продолжал Шелк, – меня позвали именем богов отпустить грехи девочке по имени Ломелозия.

Майтера Мрамор замерла, напряглась всем телом.

– Девочка при смерти, но я думаю, смею надеяться, еще может оправиться, если обеспечить ей надлежащую, простейшую медицинскую помощь. Однако ее родители – бедняки, и детей у них множество…

– Давай сюда ногу.

Усевшись на табурет, Журавль водрузил ступню Шелка на колено. Вибропила пронзительно зажужжала.

– Скорее всего, заплатить им нечем, – упорно гнул свою линию Шелк. – Мне тоже нечего предложить тебе, кроме молитв, но без твоей помощи Ломелозия может умереть. Сказать откровенно, родители уже приготовились, смирились с ее смертью, иначе отец девочки не прибежал бы сюда, за мной, еще до ростени. Докторов в нашем квартале всего двое, и ни тот ни другой не возьмется за лечение, не получив платы вперед. Я обещал матери Ломелозии помочь, чем сумею, постараться привести к ней доктора, и ты, по сути, единственная моя надежда.

Журавль поднял голову, блеснул глазами. Казалось, он что-то прикидывает, подсчитывает про себя, но что – это для Шелка так и осталось загадкой.

– Ты был у нее с утра?

– Да, – кивнул Шелк, – потому и лег спать так поздно. Ее отец прибежал в киновию еще до моего возвращения от Крови. Майтера Роза, увидев, что я у себя, пришла известить меня о случившемся, и я сразу же… то есть почти сразу же, – запнувшись (воспоминания о зеленых помидорах жалили, точно шершень), поправился он, – отправился навестить ее.

– Ты непременно должен посмотреть ее, доктор, – сказала майтера Мрамор. – Действительно должен.

Журавль, даже не взглянув в ее сторону, задумчиво огладил бородку.

– Стало быть, ты сказал им, что постараешься отыскать доктора для… как бишь ее зовут?

– Да, так и есть, – окрыленный надеждой, подтвердил Шелк. – Я буду обязан тебе до тех пор, пока Пас не положит конец нашему круговороту, и с радостью покажу, где она живет. К ней можно завернуть по пути.

– Патера, – ахнула майтера Мрамор, – туда же так высоко подниматься! Столько ступеней, а ты…

Журавль снова склонился к гипсовому лубку. Вибропила завизжала, и половина лубка со стуком упала на пол.

– Нет уж. Если мое слово хоть что-нибудь значит, шастать по лестницам с такой-то лодыжкой даже не думай. Вон, Мрамор мне все в лучшем виде покажет, или же…

– О да! – Майтера Мрамор едва не заплясала от нетерпения. – Кому, как не мне, навещать ее: она ведь одна из моих учениц!

– Или же просто назовет адрес, – закончил Журавль, освобождая лодыжку Шелка от остатков лубка, – а дорогу мои носильщики, не сомневаюсь, найдут. Погляжу девчонку и вернусь сюда, за тобой. Нога сильно беспокоит?

– Вовсе не так сильно, как тревога о Ломелозии, – ответил Шелк. – Однако с последней – по крайней мере, с худшими ее аспектами – ты мне уже помог. Наверное, я никогда не смогу отблагодарить тебя по достоинству.

– А мне твоя благодарность и не нужна, – проворчал Журавль, встав с табурета и отряхнув брюки от гипсовой пыли. – Довольно, чтоб ты строго следовал моим указаниям. Оставлю тебе целительную повязку. Вещь крайне ценная, многоразовая. Срастется лодыжка, вернешь, а до того пользуйся в точности, как я скажу.

– Хорошо, – кивнул Шелк, – обещаю.

– Что до тебя, Мрамор, – объявил Журавль, повернувшись к сибилле, – ты можешь поехать со мной: зачем зря бить ноги? Только объясни родителям этой девочки, что я помогаю ей отнюдь не по доброте души, иначе от попрошаек потом день и ночь отбою не будет. Скажешь: это-де личное одолжение Шелку… патере Шелку, так ведь у вас принято его называть? Вот. Личное одолжение, и только на этот раз.

Майтера Мрамор смиренно кивнула.

Коротышка лекарь вновь отошел к саквояжу и извлек изнутри нечто наподобие широкой полосы тоненькой желтой замши.

– Видел такие когда-нибудь?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Для начала ее нужно как следует пнуть.

Поддетая ногой Журавля, повязка взвилась в воздух и звучно шлепнулась о противоположную стену.

– А можно просто швырнуть пару раз об пол или хлопнуть по чему-нибудь гладкому вроде этого табурета.

Подобрав повязку, Журавль перекинул ее из руки в руку.

– После этого она нагревается. Битье ее пробуждает, понимаешь? Вот, пощупай.

Шелк послушно пощупал повязку. Действительно, повязка оказалась едва ли не слишком горячей на ощупь, а еще легонько покалывала, пощипывала кожу.

– Тепло облегчит боль в лодыжке, а издаваемый ею звук – тебе он не слышен, поскольку слишком тонок для человеческого уха – запускает процесс заживления. Мало этого, повязка почувствует перелом медиальной лодыжки и туго затянется в нужном месте, оберегая кость от смещения. В наше время таких вещей уже не достать, – не без колебаний добавил Журавль, – но мне, как видишь, посчастливилось… только с кем попало я об этом не откровенничаю, понимаешь?

– Буду беречь как зеницу ока, – пообещал Шелк, – и верну по первому требованию.

– Не пора ли нам в путь? – рискнула напомнить майтера Мрамор.

– Минутку терпения. Оберни ею лодыжку, патера. Как следует оберни, поплотнее. Узлом затягивать или еще что-то в этом роде не нужно: пока чует перелом кости, сама будет держаться.

Казалось, повязка, едва коснувшись лодыжки, обвила ногу Шелка сама. Под натиском ее приятного, ровного жара боль тут же сошла на нет.

– Отключится – сразу почувствуешь, не ошибешься. Как только отключится, немедля сними ее и швырни о стену, как я показывал, либо по ковру ею хлопни как можно сильней. Так. Сегодня у нас, стало быть, сфингица… – Доктор задумчиво потянул себя за бороду. – В иераксицу загляну снова, проверю, как у тебя дела. Впрочем, ходить нормально, почти без помех, ты наверняка начнешь не более чем через неделю, считая от сего дня. Вот до тех пор повязку и поносишь, а может, я уже в иераксицу ее заберу. Но пока носишь ее, лодыжку береги. Как можно меньше нагрузки! Если нужно, костыль раздобудь… и абсолютно, абсолютно никакой беготни и прыжков, слышишь?

– Да, разумеется, – согласно кивнув, откликнулся Шелк. – Однако Крови ты говорил, что мне потребуется минимум пять…

– Твои дела не столь скверны, как мне показалось вначале, только и всего. Обычная ошибка в диагнозе. Ваш главный авгур… как он там называется, Пролокутор? Не замечал ли ты, что он, ежели вдруг занеможет, посылает отнюдь не за мной? А почему? Вот поэтому. Да. Мне иногда случается ошибаться. А вот те доктора, что пользуют Пролокутора, не ошибаются никогда. Не веришь, сам их спроси.

– Как ты себя чувствуешь, патера? Как нога? – осведомилась майтера Мрамор.

– Просто великолепно! Велик соблазн ответить: как будто я сроду ее не ломал, но на самом деле с ногой еще лучше. Как будто мне подарили новую лодыжку, гораздо лучше сломанной.

– Для улучшения самочувствия я мог бы дать тебе не одну дюжину препаратов, – заметил Журавль. – Начиная с инъекции герика и понюшки ржави. А эта штуковина действительно лечит, что много, много сложнее. Так, что там с твоей птицей? Если будем лечить ее, то лучше б заняться ею до отъезда. Порода какая?

– Ночная клушица, – сообщил Шелк.

– О! Говорящая?

– Да, – кивнул Шелк.

– Тогда мне, возможно, удастся изловить ее самому. Майтера, будь так добра, попроси моих носильщиков подойти к входу с Солнечной. Они ждут на Серебристой. Скажи им, что поедешь со мной, а я буду готов спустя пару минут.

Майтера Мрамор рысцой умчалась прочь, а лекарь погрозил Шелку пальцем:

– Сиди смирно, молодой человек. Я ее отыщу.

С этими словами он скрылся за лестницей. Вскоре с кухни донесся его голос, однако слов Шелк разобрать не сумел.

– А ведь ты сказал Крови, что заживление затянется на месяц с лишним, только затем, чтоб у меня оказалось побольше времени, не так ли? – повысив голос, спросил Шелк. – Благодарю тебя, доктор!

Ответа не последовало. Жар повязки по-прежнему успокаивающе, на удивление умиротворяюще согревал ногу, и Шелк вполголоса начал дневную молитву Бесстрашной Сфинге. Из-за двери в дом, жужжа, влетела, покружила в поисках пищи и, наконец, звучно ударилась в стекло ближайшего из обращенных к Солнечной окон жирная муха с глянцево-синей спинкой.

– Эй, Шелк! Будь добр, подойди сюда на минутку! – окликнул его из кухни доктор Журавль.

– Хорошо, сейчас.

Поднявшись, Шелк почти без труда двинулся в кухню. Левая нога его так и осталась босой, и повязка на лодыжке оказалась неожиданно увесистой.

– Вон она, твоя птица… вернее, птиц. Там прячется, – сообщил ему Журавль, указав на шкаф для съестных припасов. – Разговорить его мне удалось, но он не желает спуститься и показать мне крыло, пока ты не дашь слова больше его не трогать.

– Вот как? – удивился Шелк. – Вправду?

Ночная клушица на шкафу хрипло каркнула, а Журавль, кивнув, заговорщически подмигнул Шелку.

– Ну что ж, даю слово… покарай меня Всевеликий Пас, если я трону его хоть пальцем или дам кому-либо в обиду.

– Резать – нет? Палкой – нет? – прокаркала птица.

– Именно, – торжественно провозгласил Шелк. – Я не стану ни приносить тебя в жертву, ни причинять тебе вред каким-либо иным манером.

– Жить тут?

– Пока крыло не заживет… а когда снова сможешь летать, лети куда пожелаешь.

– Клетка – нет?

Журавль постучал пальцем по плечу Шелка, привлекая к себе внимание, и отрицательно покачал головой.

– Верно, верно. Клетка – нет.

Сняв со стола клетку, Шелк поднял ее высоко над головой – так высоко, чтоб птица со шкафа все видела.

– Вот, гляди.

С этим он обеими руками швырнул клетку об пол. Тонкие прутья затрещали, словно шутихи. Сокрушив клетку здоровой ногой, Шелк подобрал с пола обломки и бросил их в ящик с растопкой.

Журавль покачал головой:

– Об этом ты, полагаю, еще пожалеешь. Без клетки порой неудобно.

Черная птица, буйно захлопав здоровым крылом, спорхнула со шкафа для съестных припасов на стол.

– Вот и молодчина, – похвалил ее Журавль, усаживаясь на кухонный табурет. – Теперь я тебя подниму, а ты минутку посиди смирно, понимаешь? Не бойся, больнее необходимого не сделаю.

– Минувшей ночью мне самому пришлось побывать в неволе, – негромко, словно бы размышляя вслух, заметил Шелк. – Конечно, в клетку меня не сажали, однако неволя и без того пришлась мне не по душе.

Тем временем Журавль уверенно, твердо, но осторожно ухватил даже не думавшую сопротивляться птицу.

– Будь добр, принеси саквояж.

Шелк, кивнув, вернулся в селларию, закрыл дверь, выходившую в сад, и поднял с пола принесенный Журавлем узел. Как он и предполагал, узел оказался его вторыми, затрапезными ризами. В кармане риз обнаружился старый пенал, а внутри узла – недостающий ботинок. Чулка на правую ногу он не надел, однако обулся, защелкнул коричневый докторский саквояж и отнес его в кухню.

Стоило Журавлю расправить поврежденное крыло, птица заквохтала, забилась в его руках.

– Вывих, – констатировал доктор. – В точности то же, что для тебя – вывих локтя. Я его вправил, но надо бы наложить шину, чтоб кость не выскочила из сустава, пока все не заживет… ну а до заживления пускай-ка побудет в доме, не то живо угодит кошке в зубы.

– Тогда она должна остаться здесь по собственному желанию, – отвечал Шелк.

– Остаться, – повторила птица.

– Однако твоя клетка сломана, – строго продолжил Шелк, – а я отнюдь не намерен париться здесь с затворенными окнами только ради того, чтобы наружу тебя не пускать.

– Наружу – нет, – заверила его птица.

Журавль принялся рыться в недрах саквояжа.

– Да уж, надеюсь, – проворчал Шелк, сдернув с окна, выходившего в сад, одеяло, распахнув раму и свернув одеяло, как было.

– Во сколько вы с Кровью договорились встретиться в желтом доме на Ламповой?

– Ровно в час пополудни, – ответил Шелк, унося одеяло на место, в селларию. – И я наверняка опоздаю, но, надо думать, по сему поводу он разве что разворчится. Ничего страшнее мне, вероятней всего, не грозит.

– Вот это дух! Вот это по-нашему! Ничего, насколько я его знаю, он сам опоздает изрядно. Просто ему нравится, чтоб к его появлению все были под рукой, а явится он, думаю, никак не раньше двух пополудни.

Подойдя к окну, выходившему на Серебристую, Шелк снял с него тряпку для посуды и кухонное полотенце и тоже распахнул его настежь. Проем окна был забран решеткой – от воров, и Шелка вдруг осенило: да ведь он вот уже сколько времени в буквальном смысле этого слова сидит в заточении, за решеткой, здесь, в стенах старой четырехкомнатной обители авгура, которую привык считать домом!.. Нет, вздор, вздор. Выбросить из головы и забыть. Паланкина Журавля за окном, на Серебристой, нет: очевидно, майтера Мрамор, выполнив просьбу доктора, дожидается его на Солнечной.

– Ага, вот это сойдет, – пробормотал себе под нос Журавль, прилаживая к крылу птицы небольшую изогнутую полоску из какого-то твердого синего синтетического материала. – Ты будешь готов к моему возвращению?

Шелк кивнул, но затем провел ладонью по подбородку.

– Наверное, да. Вот только побреюсь и буду готов.

– Прекрасно. Я наверняка припозднюсь, а девицы начнут брюзжать, если не успеют сходить за покупками, – пояснил Журавль, притянув крохотный лубок к крылу птицы последней полоской прозрачной, почти невидимой липкой ленты. – Через два-три дня само отпадет, а когда отпадет, пусть летает, если захочет. Полагаю, он не глупее охотничьих соколов, а значит, сам замечательно разберется, что ему под силу, а что нет.

– Летать – нет, – объявила птица.

– Уж это точно. Я бы на твоем месте не пробовал и даже вот этим крылом сегодня постарался не шевелить.

Между тем мысли Шелка устремились к будущему.

– Что стряслось там, в желтом доме? Одержимость демоном?

Журавль повернулся к нему:

– Не знаю. Не знаю, но, что бы там ни случилось, надеюсь, тебе посчастливится больше, чем мне.

– Но все же что там происходит? Ночью мы с пилотом, отвозившим меня домой, проезжая мимо, слышали с улицы визг, но внутрь не пошли.

Коротышка лекарь задумчиво приложил палец к кончику носа:

– Вообще говоря, девица, а особенно одна из этих девиц, могла завизжать в силу тысячи самых разных причин. Каких угодно. Пятно на любимом платье, дурной сон, паук в углу спальни…

Сквозь оборону повязки проникла тоненькая игла боли. Отворив шкафчик, завершавший остроконечный северный угол кухни, Шелк извлек из него табурет, на котором сиживал за трапезой патера Щука.

– Навряд ли Крови требуется, чтоб я изгонял демонов из сновидений его девиц.

Журавль звучно захлопнул докторский саквояж.

– На самом деле, Шелк, сознанием девицы из тех, которых людям вроде тебя угодно называть «одержимыми», не владеет никто, кроме нее же самой. Мало этого, сознание само по себе есть всего лишь абстракция – общепринятая, устраивающая всех вокруг выдумка. Говоря «человек потерял сознание», я имею в виду только временную приостановку определенных психических процессов, не более. Говоря «человек пришел в сознание», я имею в виду только их возобновление. Абстракцией нельзя овладеть, будто завоеванным городом!

– Однако ты начал с того, что им владеет сама девица, его хозяйка, – заметил Шелк.

Журавль, осмотрев напоследок птицу с поврежденным крылом, поднялся на ноги.

– То есть в схолах вас действительно учат чему-то помимо всей этой белиберды?

– Да, – кивнул Шелк. – Так называемой логике.

– Уел! Твоя правда! – с улыбкой воскликнул Журавль, и Шелк неожиданно для себя самого проникся к нему искренней симпатией. – Ладно. Бежать пора, иначе к девчонке твоей заглянуть не поспею. Что с ней там? Жар?

– Мне ее кожа показалась скорее холодной… но ты смыслишь в хворях куда больше, чем я.

– Смею надеяться, – проворчал Журавль, подхватив саквояж. – Так-так, на Солнечную – это туда, через прихожую, верно? По пути к заведению Орхидеи еще успеем перекинуться парой слов.

– На затылок… на ее шею сзади внимание обрати, – напутствовал его Шелк.

Журавль, приостановившись у порога, метнул в его сторону вопросительный взгляд и поспешил наружу. Вполголоса бормоча молитву о здравии Ломелозии, Шелк вышел в селларию, затворил и запер дверь на Солнечную, оставленную Журавлем распахнутой настежь. Проходя мимо окна, он мельком увидел паланкин Журавля. Блестящее сталью лицо майтеры Мрамор, откинувшейся на спинку сиденья рядом с остробородым лекарем, окаменело, напряглось так, точно это она одна, единственно силою мысли, гонит паланкин к цели. В следующий же миг носильщики рысцой снялись с места, и паланкин скрылся из виду за краем оконного проема.

Интересно, нет ли в канонах правила, запрещающего сибиллам езду в паланкинах с мужчинами? Вполне вероятно, таковое имелось, однако конкретного запрета Шелк припомнить не смог, а с практической точки зрения не находил для него веских причин: отчего бы нет, если занавеси подняты?

Увенчанная головой львицы трость осталась лежать возле кресла, в котором Шелк сидел во время осмотра. Машинально подобрав ее, Шелк картинно взмахнул ею. Пока целебная повязка действует, трость ему не понадобится… ну, разве что изредка, иногда, однако он все равно решил держать ее под рукой: вдруг пригодится, когда повязка прекратит действовать? С этой мыслью Шелк прислонил трость к двери, ведущей на Солнечную, дабы не забыть о ней, отправляясь с Журавлем в желтый дом на Ламповой улице.

Несколько пробных шагов снова наглядно продемонстрировали, что повязка Журавля на ноге позволяет ходить немногим хуже обычного. Рассудив, что теперь-то вполне сумеет поднять наверх таз с горячей водой и побриться как всегда, без лишних ухищрений, Шелк двинулся в кухню.

Ночная клушица, по-прежнему восседавшая на столе, склонив голову набок, выжидающе уставилась на него.

– Птичка хочет есть, – объявила она.

– Я тоже, – ответил Шелк, – но снова сяду поесть только после полудня.

– Полдень. Уже.

– Не сомневаюсь.

Подняв заслонку плиты, Шелк заглянул в топку и – в кои-то веки! – обнаружил внутри несколько тлеющих угольков. Нежно подув на них, он уложил сверху пригоршню треснувших прутьев от сломанной клетки, а про себя подумал, что ночная клушица явно куда разумнее, чем ему представлялось.

– Птичка голодная.

Над прутьями заплясали язычки пламени. Поразмыслив, не требуется ли добавить в топку дров, Шелк решил не расходовать их запас понапрасну.

– Ты сыр любишь?

– Сыр-р? Любишь.

Шелк отыскал таз для мытья и водрузил его под носик помпы.

– Предупреждаю: он здорово зачерствел. Если ты рассчитываешь на превосходный, свежий кусочек сыра, тебя ждет жестокое разочарование.

– Сыр-р! Любишь!

– Да? Что ж, ладно, будет тебе сыр.

Прежде чем из носика тоненькой струйкой потекла вода, потребовалось изрядно постараться, энергично качая рукоять помпы, однако со временем Шелк наполнил таз до половины, поставил его на плиту, а затем, спохватившись, сменил воду в чашке ночной клушицы.

– Сыр-р? Р-рыбьи головы? – осведомилась ночная клушица.

– Нет, вот рыбьих голов не жди. Не припас, знаешь ли.

Вынув из шкафа сыр (от которого, честно сказать, мало что оставалось, помимо корки), Шелк положил его рядом с чашкой.

– За крысами приглядывай, пока я в отлучке. Они от сыра тоже не откажутся.

– Кр-рысы! Любишь!

Щелкнув багровым клювом, ночная клушица отщипнула кусочек сыра, будто на пробу.

– Ну, значит, не заскучаешь тут в одиночестве.

Вода едва успела согреться, однако прутья в плите прогорели почти до конца. Сняв с плиты таз, Шелк направился к лестнице.

– Кр-рысы? Где?

Шелк, приостановившись у лестницы, оглянулся, смерил ночную клушицу удивленным взглядом.

– Ты хочешь сказать, что любишь их… есть?

– Да! Да!

– Понятно. Что ж, надо думать, с не слишком крупной крысой ты вполне справишься. Как тебя звать? Имя у тебя есть?

– Имя – нет, – ответила ночная клушица и снова вплотную занялась сыром.

– А ведь сыр этот я, знаешь ли, приберегал на обед. Теперь мне придется разжиться обедом где-то еще или ходить голодным.

– Ты – Шелк?

– Да, так меня и зовут. Очевидно, тебе это известно из нашего разговора с доктором Журавлем. Однако тебя тоже следует как-то назвать…

Шелк ненадолго задумался.

– Назовем-ка мы тебя Оревом, – решил он. – В Писании говорится о вороне по имени Орев, а ты ведь тоже своего рода ворон. Как тебе нравится такое имя?

– Ор-рев!

– Именно. Мускус назвал ручную птицу именем бога, тем самым свершив тяжкий грех, однако препятствий к выбору имени из Писания, если оно не относится к божественным именам – напротив, принадлежит птице, – я лично не вижу. Итак, отныне быть тебе Оревом.

Наверху, у умывальника, Шелк направил на ремне громадную бритву с костяной рукоятью, дожидавшуюся в материнском бюро, пока он не дорастет до бритья, намылил лицо и сбрил рыжевато-русую щетину под корень. За приведением бритвы в порядок ему в очередной раз (как и на прошлой, и на позапрошлой неделе, и ранее) пришло в голову, что эта бритва почти наверняка принадлежала его отцу. Как и множество раз до этого, он шагнул с нею к окну, пригляделся, не отыщется ли где подсказки, знака, оставленного прежним владельцем. Увы, ни имени хозяина, ни даже клейма мастера на бритве опять не нашлось.

Тем временем майтера Роза с майтерой Мятой, как обычно в такую погоду, вкушали обед на воздухе, за столом, вынесенным из киновии и водруженным в тени смоковничного дерева. Утерев лицо, Шелк отнес таз на кухню, вылил мыльную воду и вышел к сибиллам в сад.

Майтера Роза учтиво указала ему на стул, обычно предназначавшийся для майтеры Мрамор.

– Не угодно ли присоединиться, патера? У нас здесь с избытком хватит еды на троих.

Разумеется, ее колкость угодила точно в цель.

– Нет, благодарю тебя, – отвечал Шелк, – но мне нужно кое о чем поговорить с тобой.

– И мне с тобой, и мне с тобой тоже, патера.

Майтера Роза начала затейливые, многотрудные приготовления к подъему из-за стола, и Шелк, видя это, поспешил сесть.

– В чем дело, майтера?

– Я надеялась рассказать обо всем еще вчера вечером, патера, но не застала тебя в обители.

Прикрытая салфеткой корзинка возле самого локтя Шелка источала ароматы, достойные самого Майнфрейма. Очевидно, майтера Мрамор с утра затеяла выпечку, а плоды трудов своих, уезжая с Журавлем, оставила в духовке, на кухне киновии, дабы майтера Мята вынула их, когда придет время.

– Да, – сглотнув слюну, пробормотал Шелк, а от объяснений предпочел воздержаться.

– Ну а сегодня утром у меня все начисто вылетело из головы. Все мысли были заняты этим ужасным невежей, отцом захворавшей девочки. Сегодня, во второй половине дня, я, патера, пришлю к тебе Бивня для примерного наказания. Конечно, я его уже наказала, можешь не сомневаться, но теперь ему предстоит повиниться в своем проступке перед тобой. Таково завершение назначенной ему кары.

Сделав паузу, дабы придать следующим словам наибольший вес, майтера Роза, совсем как ночная клушица, склонила голову набок, обратила немигающий зрячий глаз в сторону Шелка.

– А если ты, патера, решишь наказать его от себя, я вовсе не возражаю. Возможно, сие пойдет только на пользу.

– В чем же он провинился?

Искусственная часть губ майтеры Розы резко изогнулась книзу, изображая крайнее возмущение, и Шелк вновь, как в полудюжине подобных случаев, невольно задался вопросом: в сознании ли, в своем ли уме эта дряхлая, изнуренная хворью старуха? Что, если она, некогда – майтера Роза, давным-давно лишилась и чувств, и разума?

– Он насмехался над тобою, патера. Подражал твоему голосу и жестам и при сем нес какую-то чушь.

– И только-то?

Майтера Роза, чопорно хмыкнув, извлекла из корзинки свежую булочку.

– По-моему, этого более чем достаточно.

– Но если сам патера, – начала было майтера Мята, – говорит…

– Я начала прививать ученикам должное уважение к священному призванию авгура, призванию сродни нелегкому бремени, возложенному на нас, сибилл, самой Божественной Сциллой, задолго до рождения нашего патеры и продолжаю эти труды по сей день. По сей день, как всегда, и словом и делом внушаю каждому из вверенных моему попечению чад почтение к сану и к ризам, кто б ни был в них облачен.

– Прекрасный пример для всех нас, – вздохнул Шелк. – Хорошо, я поговорю с ним, когда появится время, однако через несколько минут вынужден буду уйти и, может статься, не вернусь до позднего вечера. Об этом я и хотел сообщить вам – особенно майтере Мяте.

Майтера Мята, блеснув нежно-карими глазами, вопросительно приподняла брови.

– Я буду занят и не могу сказать, надолго ли это затянется, – пояснил Шелк. – Если не ошибаюсь, Чистика ты, майтера, помнишь прекрасно. Во-первых, ты в свое время учила его, а вчера, насколько я знаю, рассказывала о нем майтере Мрамор.

Небольшое, не лишенное миловидности лицо майтеры Мяты словно бы озарилось внутренним светом.

– О да, патера, действительно.

Майтера Роза вновь хмыкнула, и майтера Мята поспешила опустить взгляд.

– Вчера, ближе к исходу ночи, я разговаривал с ним, майтера.

– Вот как, патера?

– Да, – кивнул Шелк. – Однако я позабыл рассказать тебе кое о чем еще. До этого, минувшим вечером, я встретился с ним и принял у него исповедь. По-моему, он вполне чистосердечно стремится изменить свою жизнь к лучшему.

Майтера Мята засияла, окинула Шелка исполненным признательности взглядом.

– Вот это воистину чудо, патера!

– Действительно, чудо, но сотворенное не столько мной, сколько тобою с патерой Щукой. Однако речь о другом, майтера: когда я виделся с ним в последний раз, он сообщил, что может заглянуть к нам сегодня. Уверен, в таком случае он непременно захочет засвидетельствовать тебе почтение.

Тут Шелк сделал паузу, дожидаясь от нее подтверждения догадки, но нет: майтера Мята лишь сложила перед собою руки да опустила взгляд долу.

– Будь любезна, передай ему, что мне не терпится поговорить с ним. Попроси подождать меня, если сможет. Думаю, появится он никак не раньше ужина. Если я к тому времени не вернусь, скажи: буду, как только смогу. Постараюсь не мешкать.

– Вчера вечером, – заметила майтера Роза, обильно намазывая желтым маслом очередную булочку, – к тому времени, как Бивень закончил помогать отцу, тебя уже след простыл. Сегодня велю ему тоже дождаться тебя.

– Целиком на тебя полагаюсь, майтера. Благодарю вас обеих.

Поднявшись, Шелк невольно поморщился: пожалуй, так нагружать поврежденную лодыжку не стоило. Для экзорцизма по всей форме требовалось Хресмологическое Писание из мантейона, а также образа богов – особенно Паса со Сциллой. И, разумеется, Сфинги, покровительницы сего дня. Мысль эта заставила вспомнить, что он так и не завершил обращенные к ней молитвы, а это отнюдь не лучший способ снискать благосклонность.

Пожалуй, с собой стоит взять триптих, подаренный матерью: быть может, ее молитвы сопутствуют старому складню…

С трудом (утихомирившаяся после визита Журавля, поврежденная лодыжка давала о себе знать все настойчивее и настойчивее) поднимаясь наверх, Шелк вдруг сообразил, что в схоле его учили управляться лишь с демонами, коих не существует. Как удивился он, осознав, что патера Щука действительно верит в их существование и, мало этого, рассказывает о личных стараниях пресекать их проказы с суровой, скупой гордостью!

Еще не успев одолеть лестницу целиком, Шелк искренне пожалел о том, что оставил трость Крови в селларии. Устроившись на кровати, он размотал повязку, оказавшуюся совсем холодной на ощупь, изо всех сил хлестнул ею о стену, приладил на место, а после сбросил ботинок и натянул на босую ногу чистый носок.

В скором времени ему предстояло встретиться с Кровью в желтом доме на Ламповой, а вместе с Кровью туда вполне мог явиться Мускус либо другой столь же отъявленный негодяй. Сложив триптих, Шелк спрятал его в обитый изнутри байкой тиковый ларчик, затянул ремни и вытянул из гнезда в крышке выдвижную ручку. Так… образа взял, Пасов гаммадион на шее, четки в кармане – перед уходом осталось лишь завернуть в мантейон за Писанием. Не стоит ли на всякий случай прихватить с собою священные лампады, и масло, и еще кое-что?

Обдумав и отвергнув один за другим около полудюжины вариантов, Шелк поднял кувшин для воды и вынул из-под него ключ.

Стоя на орошенных водой белых каменных плитах возле фонтана Сциллы (голова гордо поднята кверху, спина прямее спин стражников в карауле, на запястье защищенной кожаной перчаткой левой руки восседает юная орлица), Мускус огляделся по сторонам. Собравшиеся – сам Кровь, советник Лемур, его кузен советник Лори, комиссар Симулида и еще с полдюжины человек – наблюдали за ним из-под тенистого портика. Ну что ж…

Мускус мысленно встряхнул стаканчик с парой игральных костей. Птицу он приучил к перчатке и к вабилу. Еще орлица, запомнив хозяйский голос, привыкла связывать его с угощением. Стоит ему снять клобучок, она увидит фонтан – воду, струящуюся в изобилии посреди лесов и полей, где хоть какой-либо воды нынче не сыщешь днем с огнем… Выученной всему, что требуется, орлице осталось только выучиться летать, а обучить ее этому Мускус не мог. Отпущенная, она вернется к вабилу или кормовому столу… а может быть, и не вернется. Пора бросать кости.

– Не торопи его, – донесся сквозь плеск фонтана голос Крови.

Видимо, кто-то там уже спрашивает, чего он ждет…

Мускус негромко вздохнул. Он понимал: долго медлить нельзя. Момента, пока орлица, которой он, возможно, больше не увидит, еще при нем, как за него ни цепляйся, навеки не растянуть.

Небо казалось абсолютно пустым: небесные земли совершенно скрылись из виду за слепящей, бесконечной полосой солнца. Не видно было и летунов, если хоть кто-то из них кружил поблизости в вышине. Над верхушками деревьев по ту сторону окружавшей виллу стены, полого изгибались, тянулись вверх и, наконец, исчезали в лазурном мареве далекие поля, а озеро Лимна казалось осколком зеркала, вставленным в круговорот, будто блестящая безделушка в грошовую картинную раму.

Пора. Пора бросать, а там…

Словно почуяв, что вот-вот произойдет, орлица на его запястье встрепенулась, заволновалась, и Мускус едва заметно кивнул самому себе.

– Вернись ко мне, – прошептал он. – Вернись обязательно.

В следующий же миг его правая рука, точно управляемая кем-то другим (быть может, одним из богов, вмешавшимся в людские дела, а может, безумной дочерью Крови), взвилась в воздух и сама, по собственной воле сдернула с головы птицы, отшвырнула наземь кожаный клобучок с султаном из алых перьев.

Юная орлица расправила крылья, точно готовясь взлететь, но тут же сложила их снова. Пожалуй, следовало бы надеть маску: ударив сейчас в лицо, орлица изуродует его на всю жизнь, а то и прикончит… да гордость не позволила.

– Лети, орля!

Вскинув вверх руку, Мускус наклонил ее, направляя орлицу в воздух. Какую-то долю секунды ему казалось, что птица не собирается взлетать вовсе.

Взмах огромных крыльев – и Мускуса едва не сдуло, не унесло вдаль, точно пушинку. Снявшись с перчатки, орлица медленно, неловко, на каждом махе цепляя кончиками крыльев сочную траву, свернула влево, поднялась выше, у самой стены снова свернула влево, миновала ворота и полетела вдоль травяной дорожки.

Поначалу Мускус решил, что птица возвращается к нему, однако его любимица устремилась в тень портика, распугав, разметав зрителей, будто шквал. Если она, обогнув конец крыла, повернет вправо и перепутает птичник с кошачьим вольером…

Нет, птица, набрав высоту, поравнявшись с кромкой стены, вновь приняла левее, пронеслась над его головой. Удары могучих крыльев разительно напоминали раскаты далекого грома. Выше, еще выше, еще… Кружа над землей, оседлав токи теплого воздуха, струящегося к небу от раскаленной солнцем лужайки и обжигающих крыш, юная орлица превратилась в черный силуэт на фоне слепящего света, а после и вовсе, подобно окрестным полям, скрылась из виду, затерялась в просторах небес.

Остальные давным-давно разошлись, однако Мускус упорно стоял на месте, глядел ввысь, прикрывая ладонью глаза от беспощадного солнца. Спустя долгое время Заяц принес ему бинокль, но Мускус, даже прильнув к окулярам, не сумел разглядеть ничего. Орлица исчезла.