– Случалось тебе, патера, когда-нибудь на таких ездить? – поинтересовался пилот, направив машину напрямик через сжатое поле.

Шелк сонно покачал головой и лишь после этого вспомнил, что пилот его не видит. Зевнув, он рискнул было потянуться, но тут же съежился от резкой боли в правом плече, не говоря уж об исполосованной птичьими когтями груди с животом.

– Нет, не случалось… а вот прокатиться на лодке по озеру разок довелось. Один из друзей с отцом взяли меня с собою. Рыбачили целый день. Очень, надо заметить, похоже. Твоя машина примерно такой же ширины, как та лодка, и не намного короче.

– Мне она нравится куда больше… в лодках, на мой вкус, уж больно качает. Куда едем, патера?

– То есть?..

Тем временем впереди вновь показалась дорога (хотя, возможно, не та же дорога, другая). Казалось, перед тем как перемахнуть невысокую каменную изгородь сухой кладки, отделявшую дорогу от поля, пневмоглиссер собрался с силами, напружинился, словно лошадь.

– Ну, где тебя высадить? Мускус сказал: отвези, дескать, в город…

Понимая, что от усталости соображает из рук вон плохо, Шелк встряхнулся, сдвинулся к краю сиденья.

– А в подробности, стало быть, не вдавался?

– Точно так, патера.

Куда же ему хотелось бы? При этой мысли Шелк отчего-то вспомнил дом матери, толстые стены, широкие окна собственной спальни, цветы бурачника, будто заглядывавшие внутрь поверх подоконников…

– Будь добр, отвези меня в мой мантейон. На Солнечную улицу. Знаешь, где это?

– А как же, патера! И Солнечную знаю, и мантейон отыщу.

Пневмоглиссер нырнул книзу, вильнул, обогнув и оставив позади груженную дровами телегу с крестьянином, направляющимся на рынок, на передке.

«Должно быть, первым на рынке окажется, – подумал Шелк, – вот только какой смысл приезжать на рынок прежде всех остальных с возом дров? Наверняка дров там уже хватает – к примеру, тех, что не распроданы накануне. Возможно, этот, сбыв с рук дрова, собирается, в свою очередь, прикупить что-нибудь необходимое?»

– Похоже, патера, денек опять выдастся жарким.

«Да, тут он попал в самую точку. Крестьянин на телеге…»

Вспомнив о крестьянине, Шелк оглянулся назад, но телега с дровами уже скрылась из виду, а за глиссером шел лишь мальчишка, которого он даже не заметил, с вьючным мулом в поводу. Крестьянин на телеге просто решил обмануть жару. Продаст привезенное и устроится выпивать до сумерек в том же «Петухе» или еще каком-нибудь заведении того же пошиба (надо полагать, в самой прохладном, какое сумеет найти), пропьет там большую часть денег, вырученных за дрова, а после мирно уснет в телеге, неспешно катящей домой. Что, если и ему, Шелку, соснуть сейчас, на просторном, соблазнительно мягком сиденье глиссера? Разве пилот этой древней, наполовину колдовской машины не довезет его куда требуется в любом случае? А вдруг пилот, решив обокрасть его, спящего, найдет и две карточки, полученные от Крови, и золоченый иглострел Гиацинт, и штуковину, которую Шелк до сих пор не осмелился рассмотреть, но догадывался, чуял, что она собой представляет, с первых минут, еще в изукрашенной, точно шкатулка для драгоценностей, комнате сбоку от приемного зала? Не ограбят ли его, если уснуть? Интересно, а доехал ли до дому тот человек наверху, уснувший в кресле сбоку от лестничной площадки, и если доехал, не стряслось ли с ним чего-либо по пути? Должно быть, на заднем сиденье этого пневмоглиссера довелось спать куче народу, множеству гостей Крови, переусердствовавших с выпивкой…

Впрочем, сам Шелк с выпивкой тоже определенно переусердствовал: как-никак, приложился к обоим бокалам изрядно!

Хорошо. Разумеется, Кровь – вор, в этом он сам признался без околичностей. Но станет ли Кровь держать у себя пилота, обворовывающего его гостей? Пожалуй, вряд ли, а значит, он, Шелк, при желании может поспать, ни о чем не тревожась. Ах, если б не зверский голод!

– Ладно, – сказал он вслух.

– Слушаю, патера?

– Езжай на Солнечную, а там я покажу, что и как. Там я дорогу найду.

Пилот, дюжий юноша с пробивающейся на подбородке щетиной, оглянулся назад.

– Угол Торговой подойдет, патера?

– Да, в самый раз, – подтвердил Шелк.

Ощупав собственный подбородок, такой же колючий, как подбородок пилота, он откинулся на спинку сиденья, почти не чувствуя твердого предмета под рубашкой, однако решив не засыпать, пока не вымоется и не поест, а из поездки домой извлечь, выжать всю возможную выгоду. Из всего сказанного пилотом следовало, что о пленении Шелка, забравшегося в хозяйский дом тайком, его не известили, и это открывало перед Шелком возможность, какие нечасто представляются дважды.

А что ж? По сути дела, он больше не пленник. Его отпустили с миром, хотя Кровь с Мускусом не слишком распространялись о том, провожая гостя к машине. Теперь он, нравится ему это или нет, стал чем-то вроде поверенного, агента Крови, орудия, посредством коего Кровь рассчитывает добыть денег. Поверенный… Взвесив в уме это слово, Шелк решил, что выбрано оно верно. Приняв священный обет, он целиком и полностью посвятил себя служению богам, но теперь его преданность, хочешь не хочешь, необратимо поделена надвое. Двадцать шесть тысяч карточек он добудет (если, конечно, добудет) не для богов, а для Крови, хотя и ради богов… а уж в глазах Капитула и всего круговорота наверняка окажется поверенным Крови, буде Капитул либо круговорот узнают, что у него на уме.

Ну а поверенным Крови его сделал сам Кровь, повернув ситуацию к собственной выгоде… (Задумчиво потерев щеку, Шелк вновь ощутил грубоватую колкость отросшей за ночь щетины.) Да, к собственной, личной выгоде, чего и следовало ожидать, однако сии новые отношения, как и всякие отношения в жизни, связали их обоих: теперь он – поверенный Крови, нравится ему это или же нет, но и Кровь, нравится это Крови или же нет, вынужден мириться с Шелком как с таковым! Мало этого, Шелк уже извлек из их взаимоотношений ощутимую пользу, потребовав вернуть ему иглострел Гиацинт, а Кровь признал их даже несколько раньше, когда велел доктору Журавлю заглянуть завтра к нему в мантейон, и…

И этим дело вовсе не ограничится.

Поверенный… но обольщаться не стоит: особой веры ему наверняка нет. Вполне возможно, Кровь думает, получив все двадцать шесть тысяч, покончить с ним, если не найдет для него нового применения, а значит, пока партнерство не завершилось, Кровь надо бы каким-то образом подцепить на крючок. Еще одна забота из тех, которые нужно держать в уме…

Да, но этот пилот, вне всяких сомнений знающий немало ценного, ни о чем подобном не ведает!

– Скажи, пилот, – окликнул Шелк юношу за штурвалом, – не знаком ли тебе некий дом на Ламповой улице? Насколько мне известно, он выкрашен в желтый цвет, а напротив, через улицу, имеется кондитерская.

– Еще как знаком, патера.

– Тогда будь добр, заверни к нему. По-моему, крюк выйдет не таким уж большим.

Пневмоглиссер притормозил, пропуская торговца с вереницей вьючных мулов в поводу.

– Если ты собираешься там задержаться, патера, я долго ждать не смогу.

– Я даже не стану выходить из машины, – заверил юношу Шелк. – Просто хочу взглянуть на него.

Пилот, не сводя глаз с ширящейся дороги, удовлетворенно кивнул.

– Тогда рад буду услужить, патера. Хлопоты невелики.

Окрестности вновь потекли, понеслись навстречу.

«Неудивительно, что богачи ездят в пневмоглиссерах, если для паланкинов расстояние велико, – подумал Шелк. – Надо же… верхом на ослах пришлось добираться не один час!»

– Как время провел, патера? Неплохо, наверное, раз задержался у нас далеко за полночь?

– Нет, – вздохнул Шелк, но тут же, передумав, поправился: – Хотя в каком-то смысле, пожалуй, да. На то, к чему я привык, определенно совсем не похоже.

Пилот учтиво хмыкнул.

– Да, пожалуй, я действительно неплохо провел время, – решил Шелк. – Признаться честно, кое-что из пережитого в гостях доставило мне безмерное удовольствие.

– Только не все, – вновь кивнув, рассудил пилот. – Да, уж я-то понимаю, о чем ты.

– Однако мои взгляды, вне всяких сомнений, изрядно «подцвечены» случайным падением и переломом лодыжки. Весьма болезненно… не говоря уж о множестве неудобств. Но, впрочем, доктор Журавль крайне любезно сложил кость и загипсовал ногу, не взяв с меня никакой платы. Полагаю, ты его должен знать. По словам твоего хозяина, доктор Журавль служит ему вот уж четыре года.

– Еще б мне его не знать! Старина Журавль у нас по пилюлям с микстурами главный, а сколько я вместе с ним туда-сюда намотал – весь круговорот хватит объехать. Порой его не понять толком, но, если не убережешься, до смерти заболтать может, а вопросов задает больше, чем лягвы в участке.

Шелк кивнул, вновь вспомнив о загадочном предмете, украдкой сунутом Журавлем ему за пояс.

– Мне он показался человеком довольно-таки дружелюбным.

– А как же, этого у него не отнять. Ты, патера, из города к нам не со мной ехал, верно?

Очевидно, пневмоглиссеров Кровь имел несколько, как Шелк и предполагал.

– Нет, не с тобой, – подтвердил он. – Туда меня подвез один из гостей, но он отбыл домой гораздо раньше, чем я.

– Так я и думал. Я, видишь ли, по пути к нам про доктора Журавля всем рассказываю. А то иногда гости волнуются насчет девчонок с мальчишками… понимаешь, патера, о чем я?

– По-моему, да.

– Вот я им и втолковываю: не о чем, говорю, беспокоиться. У нас, говорю, свой доктор всегда под рукой, всех проверяет, а если с кем из гостей с самим что-то малость неладно… ну, это я о тех, кто годами постарше, понимаешь, патера? Так вот, он и таких в случае чего выручит. И доктору хорошо: ему от них порой что-нибудь перепадает. И мне тоже хорошо: меня после гулянок многие благодарят за объяснения, что к чему.

– Боюсь, мне нечего дать тебе, сын мой, – смущенно признался Шелк, уверяя себя, что это святая истина: ведь обе карточки, покоящиеся на дне кармана, уже истрачены (или все равно что истрачены) на прекрасную жертву к ближайшей сциллице, до каковой осталось меньше двух дней.

– Ничего страшного, патера. Я, если честно, ни на что и не рассчитывал. Пускай это будет дар. Дар от меня Капитулу.

– Однако я могу благословить тебя на прощание, и благословлю непременно.

– К чему, патера? Не стоит, – махнув рукой, ответил пилот. – Я со всеми этими жертвоприношениями и прочими делами, честно сказать…

– Вот как? Тогда тебе, сын мой, тем более требуется благословение, – объявил Шелк и не сумел сдержать улыбки, от души позабавленный замогильной серьезностью собственного тона.

Как хорошо, что пилот его не видит! Стоило глиссеру отъехать подальше от виллы Крови, вор-домушник в его душе спрятался, залег на дно, а на передний план вернулся авгур: точно таким же тоном говорил с мирянами патера Щука.

Кто же он, Шелк, в действительности? Нет, прочь, прочь подобные мысли!

– Ну а вот теперь точно как в лодке! Ни с чем не спутаешь, верно, патера?

И вправду: огибая то пешехода, то грохочущие колесами по камням фургоны, запряженные мулами, пневмоглиссер кренился с боку на бок, будто бочонок. Дорога сменилась улицей, окаймленной узкими, впритык прилепившимися друг к дружке домами.

Тут Шелку поневоле пришлось ухватиться за обтянутый кожей поручень на спинке пилотского кресла: прежде он полагал сие приспособление необходимым разве что для облегчения посадки и высадки.

– Высоко ли способна подняться такая машина? – спросил он. – С детства гадаю…

– На четыре кубита от земли, патера… по крайней мере, эта машина, моя. Так их испытывают: подымают вверх до отказа и замеряют просвет. Чем выше поднимется, тем в лучшем, стало быть, состоянии ее потроха.

Шелк кивнул собственным мыслям.

– Значит, пролететь над одним из этих фургонов вместо того, чтоб огибать его, тебе не удастся?

– Нет, патера, не выйдет. Нам же земля под днищем нужна, чтоб от нее отталкиваться, понимаешь? Оторвемся от нее чересчур – и, считай, все, приехали. Помнишь, как мы махнули над изгородью, когда я срезал путь через поле?

– Разумеется, – подтвердил Шелк, стиснув поручень крепче прежнего. – По-моему, высоты в ней кубита три, не меньше.

– Не совсем так, патера. В том месте, где я ее перепрыгивал, она куда ниже. Но речь не об этом: если пассажиров под завязку, как по пути туда, такой номер не пройдет. С полным салоном приходится держаться дороги.

– Да, понимаю. По-моему, понимаю.

Машина сбавила ход.

– Однако глянь-ка вперед, патера. Видишь, красавец какой поперек дороги разлегся?

Шелк, выпрямившись, вытянул шею, устремил взгляд за плечо под ладно сидящей ливреей.

– Да, теперь вижу. Вижу, и… о прекрасноликая Фэа, надеюсь, он не мертв!

– Скорее всего, просто пьян. Смотри: сейчас прямо над ним проскользнем, а ты, патера, даже не почувствуешь ничего. И он тоже.

Шелк изо всех сил стиснул зубы, но, как и обещал пилот, ровным счетом ничего не почувствовал.

– Я видел, как пневмоглиссеры схожим образом пролетают над детишками, играющими посреди улицы, – вспомнил он, как только распростертый ниц человек остался позади. – Как-то одного из малышей ударило капотом в лоб… прямо напротив нашей палестры.

– Нет, патера, я никогда так не делаю, – с нешуточной обидой заверил Шелка пилот. – Что, если малыш, к примеру, руку поднимет и в сопло сунет?

Но Шелк его больше не слушал. Попытавшись встать, он больно ушиб макушку о прозрачный верх пневмоглиссера и замер на полусогнутых.

– Постой! Будь добр, сбавь скорость! Видишь того человека с парой ослов? Остановись на минутку, выпусти меня. Мне нужно перекинуться с ним парой слов.

– Лучше я просто опущу верх, патера. Так будет малость спокойнее.

На опустившийся рядом, посреди улицы, пневмоглиссер Чистик взглянул с нешуточным раздражением, однако при виде Шелка в изумлении вытаращил глаза.

– Да благословит тебя сей ночью каждый из бессмертных богов, – начал Шелк. – Хочу напомнить об обещании, данном тобою в таверне.

Чистик открыл было рот, однако почел за лучшее промолчать.

– Ты обещал заглянуть к нам в мантейон в ближайшую сциллицу, помнишь? Мне нужно убедиться, что ты исполнишь обещанное – не только ради себя самого, но и ради меня. Нам необходимо поговорить снова.

– Ага. Загляну обязательно, – закивал Чистик. – Может, завтра же, если выдастся время, а в сциллицу уж непременно. А ты, выходит?..

– Все прошло в точности, как ты предсказывал, – сообщил ему Шелк, – но, по-моему, нашему мантейону до поры до времени ничто не грозит. Доброй ночи, и да благословит тебя Фэа! Не застанешь меня в мантейоне, постучись в обитель авгура.

В ответ Чистик сказал еще что-то, однако пилот, услышав прощание Шелка, поднял прозрачный верх, отгородивший их друг от друга, а голос Чистика утонул в реве воздушных сопел.

– Ты бы, патера, поосторожней с такими ухарями, – заметил пилот, неодобрительно покачав головой. – Клинок-то у него только для виду, а под грязной рубахой иглострел спрятан, спорим?

– Ну, этот спор ты выиграешь наверняка, – признал Шелк, – однако доброго человека не обратит ко злу никакой иглострел. Подобное даже демонам не под силу.

– Так вот зачем тебе понадобилось взглянуть на заведение Орхидеи, патера? А я-то думаю…

– Боюсь, я не понимаю, о чем ты.

В этот самый момент загадка Журавля впилась в поясницу с особой силой, и Шелк извернулся, заерзал, сдвигая ее в сторону.

– Завтра после полудня мне предстоит встретиться там с твоим хозяином, и я хочу удостовериться, что приду куда следует, – добавил он, рассудив, что раскрытие планов, о которых Кровь осведомлен и без этого, ничем ему не повредит. – Желтый дом, заведение под названием «У Орхидеи»… Кажется, он упоминал о даме по имени Орхидея.

– Да, так и есть, патера. Хозяйка дома – она. Правда, на самом деле дом, а может, и сама Орхидея, принадлежит ему. Понимаешь, о чем я?

– Думаю, да… да, конечно, – подтвердил Шелк, вспомнив, что в купчей на его мантейон владельцем значится вовсе не Кровь, а Мускус. – Возможно, у Крови имеется на этот дом просроченная закладная.

Ясное дело: должен же Кровь каким-то образом обезопасить вложения на случай смерти владельца, указанного в купчей!

– Наверное, да, патера. Одним словом, ты заговорил о демонах, и я решил: может, все дело в них.

Внезапно волосы на затылке Шелка поднялись дыбом. Смешно, нелепо («Будто у пса», – подумалось ему позже), однако так оно и случилось, и Шелк пригладил их ладонью.

– Может статься, рассказав мне все, что знаешь на сей счет, сын мой, ты принесешь немало пользы не только мне, но и собственному хозяину.

Как строго наставники в схоле запрещали ему – и не только ему, всем аколуфам – смеяться над какими-либо упоминаниями о духах (услышав от Крови об экзорцизме, Шелк предвкушал обычные изумленно-наивные россказни о призрачных шагах по ночам и туманных фигурах в саванах) либо о демонах!.. Возможно, виною всему была лишь невиданная усталость, однако Шелк чувствовал: опасность рассмеяться ему сейчас не грозит ни в коей мере.

– Ну, сам-то я ни разу ничего такого не видел, – признался пилот, – да и внутри у них почти не бывал. Так, разговоры ходят… понимаешь, о чем я, патера?

– Разумеется.

– По слухам, неладное там творится. К примеру, пойдет девица за лучшим из своих платьев и видит: рукава оборваны, а весь перед разодран сверху донизу. Бывает, люди просто вроде как сходят с ума, понимаешь? А потом отпускает их.

– Кратковременная одержимость, – задумчиво пробормотал Шелк.

– Наверное, да, патера. А дом через минутку увидишь сам. Мы уже рядом.

– Прекрасно. Благодарю тебя, сын мой.

Умолкнув, Шелк устремил пристальный, немигающий взгляд в затылок пилота. Пилот полагает, будто везет домой одного из гостей Крови, а значит, заметив предмет, переданный Журавлем, вероятнее всего, не заподозрит ничего дурного… Однако что, если кто-нибудь, как это ни маловероятно, возьмется допрашивать его по возвращении на виллу? Эх, ладно – была не была! Положившись на то, что пилоту, ведущему машину сквозь непрестанно густеющий поток людей и повозок, сейчас совсем не до слежки за пассажиром, Шелк вынул загадочный предмет из-за пояса.

Как он и предполагал, предмет оказался азотом. Негромким свистом пробудив к жизни светоч у самого пола, Шелк опустил азот пониже – так, чтоб пилот, если ему вдруг вздумается оглянуться назад, ничего не заметил.

Рукоять украшал тот же демон, малиново-алый самоцвет без огранки, а значит, азот, скорее всего, следовало счесть тем же, найденным под грудой чулок Гиацинт, а после выхваченным ею из-за обмотанной вокруг его тела веревки. Рассматривая азот, Шелк подумал, что в данном случае гораздо лучше подошел бы демон синего цвета, под стать цветку гиацинта. Очевидно, этот азот, в отличие от иглострела, оттягивавшего карман брюк, украшали не с тем, чтоб угодить Гиацинт, а может статься, в действительности он вовсе и не ее…

Пневмоглиссер, почти неощутимо качнувшись из стороны в сторону, замедлил ход, опустился на мостовую.

– Вот оно, заведение Орхидеи, патера.

– Вон то, справа? Благодарю тебя, сын мой.

Сунув азот в чулок на здоровой ноге, Шелк прикрыл его штаниной брюк и с немалым облегчением (удобно-то как! наконец-то!) откинулся на спинку сиденья.

– Заведение – первый сорт, патера… то есть люди так говорят: самому-то мне внутри побывать, повторюсь, довелось всего пару раз.

– Большое спасибо за то, что ты, уважив мою просьбу, завернул сюда, – пробормотал Шелк.

Дом Орхидеи нисколько не отличался от старых, самых больших городских домов: массивный крылокаменный куб, расписной фасад украшают канареечно-желтые арки и каннелюры колонн, фантасмагория, сотворенная кистью безвестного, давно умершего художника… ну а позади, видимо, имеется окаймленный тенистыми галереями внутренний дворик с пересохшим рыбным прудиком посередине.

– А позади, патера, этаж всего один. Там, на Музыкальной улице, есть еще вход. Возможно, так для тебя будет ближе.

– Нет уж, – рассеянно возразил Шелк: являться куда-либо с заднего хода, будто какой-то ремесленник или купчишка, авгуру не годилось.

Окинув пристальным взглядом фасад и улицу, он представил себе, как все это должно выглядеть днем. Вон та лавка с белыми ставнями, вероятно, кондитерская. Спустя еще час-другой у дверей появятся стулья и столики для покупателей, желающих расправиться с приобретенным немедля, а над столиками незримо заклубится облако ароматов свежего мате, крепкого кофе и пирожных со сдобными булочками, выставленных в витринах… Стоило Шелку подумать об этом, одна из ставней качнулась на петлях, скрипнула, отворилась.

– А там, – пилот ткнул большим пальцем в сторону желтого дома, – только-только спать укладываются. До полудня, надо думать, продрыхнут… и я тоже, если получится, – добавил он, с хрустом потянувшись и зевнув во весь рот.

Шелк устало кивнул.

– Чем же они там занимаются?

– У Орхидеи-то? – Пилот, обернувшись, в изумлении уставился на него. – Про заведение Орхидеи все знают, патера.

– Я – нет, сын мой. Посему и задал вопрос.

– Там… Ну, сам понимаешь, патера. У нее там девиц проживает десятка, наверное, три. Устраивают представления и тому подобное, что ни день – вечеринки, праздники… То есть праздники для других. За это люди им платят.

– Приятная, видимо, жизнь, – вздохнул Шелк.

– Бывает хуже, патера. Вот только…

Откуда-то из недр желтого дома донесся пронзительный визг. За визгом тут же последовал звон бьющегося стекла.

Пробудившийся к жизни двигатель встряхнул пневмоглиссер, точно пес – изловленную крысу. Не успел Шелк возразить хоть словом, как машина взвилась в воздух и понеслась вдоль Ламповой улицы, распугав шарахнувшихся в стороны пешеходов, а запряженную ослом повозку зацепив с таким грохотом, что Шелку показалось, будто повозка разлетелась вдребезги.

– Постой! – крикнул он пилоту.

Резко свернув за угол, пневмоглиссер накренился бортом к земле и потерял так много высоты, что чиркнул краем капота по дорожной пыли. Вмиг позабывший и о боли, и о разодранном когтями белоглавого плече, Шелк обеими руками вцепился в поручень.

– Возможно, это и есть… Ну, то самое, что не дает им покоя! Поворачивай назад и позволь мне сойти!

Улицу впереди от края до края перегородили фургоны. Пневмоглиссер замедлил ход, вильнул вбок, под самую стену портняжной мастерской, и кое-как разминулся с парой понесших лошадей.

– Патера, они сами справятся. Им не впервой, я ведь тебе говорил.

– Но мне, – начал Шелк, – следует…

– У тебя и с ногой, и с рукой дела – хуже некуда, – непреклонно оборвал его пилот. – Вдобавок что, если тебя заметят входящим в… в этакое заведение посреди ночи? Завтра днем – еще ладно, хотя тоже хорошего мало…

Шелк отпустил обтянутый кожей поручень.

– Неужто ты вправду так поспешил с отъездом единственно из опасений за мою репутацию? С трудом верится, знаешь ли.

– Обратно я не поеду, патера, – упрямо ответил пилот, – и сам ты, при всем желании, навряд ли сможешь туда дойти. Куда нам теперь? То есть в какой стороне твой мантейон?

Пневмоглиссер притормозил, повис в воздухе. Оглядевшись, Шелк обнаружил, что они уже на Солнечной, хотя с тех пор, как машина миновала талоса у ворот виллы Крови, прошло никак не более получаса. Так-так… Пост стражи, загаженная птицами статуя советника Долгопята…

– Налево, – рассеянно отвечал он. – Надо бы велеть Бивню – он у нас не лишен художественного вкуса – и еще кому-нибудь из старших мальчишек раскрасить фасад нашего мантейона… Хотя нет. Сначала палестру, а после возьмемся и за мантейон.

– О чем ты, патера?

– Не беспокойся, сын мой: это все так, мысли вслух.

Изначально оба фасада почти наверняка украшали росписи, и, может быть, в грудах бумаг на чердаке обители авгура даже найдется описание их первоначального вида. Если удастся раздобыть денег на краски и кисти…

– Патера, нам еще далеко?

– Еще шесть перекрестков, и мы на месте.

Пара минут, и он покинет машину…

Выходя из приемного зала Крови, Шелк воображал, будто ночная тьма посерела, поредела в преддверии ростени. Теперь напрягать фантазию уже не требовалось: ночь практически завершилась, а он еще не ложился, и ехать осталось всего ничего. Ох, надо, надо было вздремнуть на мягком сиденье, пока имелась возможность! Пожалуй, дома, в обители, ему удастся поспать часа два-три… но никак не более.

Попавшийся навстречу человек с полной тачкой кирпичей крикнул им что-то и пал на колени. Что он выкрикивал, Шелк разобрать не сумел, но вспомнил об обещанном пилоту благословении в конце пути. Кстати, не оставить ли трость на сиденье? В конце концов, она принадлежит Крови! Конечно, Кровь одолжил ее не просто в дорогу, а до самого выздоровления, но хочется ли ему, Шелку, оставлять у себя хоть что-нибудь, принадлежащее Крови? Да, мантейон, однако в действительности мантейон принадлежит ему, ему, а не Крови, что бы там ни утверждали законы и даже сам Капитул. Почему? Потому что патера Щука, истинный хозяин мантейона согласно всем законам морали, оставил его на Шелка, вверил преемнику всю ответственность за мантейон до тех пор, пока сам Шелк не расстанется с жизнью.

Пневмоглиссер снова замедлил ход: пилот начал присматриваться к проплывающим мимо зданиям.

Вздохнув, Шелк принял решение сохранить за собою и мантейон, и трость – по крайней мере, до тех пор, пока не вернет себе мантейон.

– Вон тот дом, пилот, видишь? Под черепичной крышей.

Крепко стиснув в руке набалдашник трости, он убедился, что ее наконечник упирается в пол кабины надежно, не скользя: еще немного, и машину пора будет покидать.

Пневмоглиссер повис над дорогой.

– Здесь, патера?

– Нет. Одна, две… тремя дверями дальше.

– А ты, патера, вправду тот самый авгур, о котором все говорят? На которого снизошло просветление? Я от кого-то из наших, на вилле, перед отъездом слыхал.

– Видимо, да, – кивнув, подтвердил Шелк, – если того же самого сегодня не пережил кто-то еще.

– Люди говорят, ты собираешься вернуть нам кальда. Я не хотел об этом спрашивать, понимаешь? Надеялся, что как-нибудь само в разговоре всплывет. Ты вправду… э-э…

– Что «вправду»? Намерен ли я вернуть городу кальда? Нет, мне дан совсем другой наказ.

– Наказ от одного из богов?

– Да.

Пневмоглиссер опустился на мостовую, верх машины распахнулся, скользнул в борта, и Шелк с трудом поднялся на ноги.

Пилот, выскочив из кабины, распахнул перед ним дверцу.

– А я, патера, сроду не думал, что боги взаправду есть. Сроду в богов не верил.

– Однако они верят в тебя, и этого более чем достаточно.

Поддерживаемый пилотом, Шелк, превозмогая боль, утвердился на первой из выщербленных, истертых крылокаменных ступеней, ведущих к входу в мантейон с улицы. Вот он и дома…

– Похоже, – продолжил он, – ты, не веря в бессмертных богов, веришь в демонов, а сие очень и очень глупо, сын мой. По сути, сие – верх глупости.

Внезапно пилот как подкошенный пал на колени. Шелк, навалившись всем весом на трость, произнес кратчайшее из общеупотребительных благословений и начертал над головой пилота символ сложения.

Пилот поднялся на ноги.

– Давай, помогу, патера. У тебя ведь где-то там, внутри, дом или еще что-то вроде? Идем, доведу до самых дверей.

– Не стоит, я справлюсь сам, – ответил Шелк. – Езжай поскорее обратно, ложись отдыхать.

Учтиво дождавшись его ухода, пилот запустил воздушные двигатели. Обнаруживший, что поврежденная нога изрядно онемела, Шелк с грехом пополам дохромал до узкой садовой калитки, вошел в сад и запер калитку за собой, а едва добравшись до беседки, уже начал горько жалеть об отказе от помощи пилота. Как жутко, как неодолимо хотелось ему отдохнуть, всего-навсего минутку-другую отдохнуть на одной из уютных скамеек под виноградными лозами, где он сидел почти каждый день, болтая с майтерой Мрамор!

Однако голод придавал сил, гнал вперед, шепча на ухо: пища и сон совсем рядом – рядом, рукой подать. Пожалуй, Кровь мог бы проявить большее гостеприимство, распорядившись покормить его хоть чем-нибудь… крепкая выпивка на пустой желудок – угощение отнюдь не из лучших.

Голова гудела отчаянно. Пришлось снова напомнить себе, что исцеление близко: немного поесть, и все будет в порядке. Поесть… а после улечься в постель, уснуть и спать, спать до тех пор, пока… ладно, чего уж там – спать, пока не разбудят. Да, истинно так: пока кто-нибудь не разбудит. Не стоит кривить душой, ибо сила – единственно в правде.

Привычная затхлая духота обители авгура показалась ему нежнее, ласковей поцелуя. Рухнув на стул, Шелк извлек из чулка азот, прижал рукоять к губам, надолго замер, не сводя глаз с оружия. Этот азот она держала в руках и, если верить доктору, подарила ему на прощание… Как же нелепо, противоестественно выглядит сей великолепный, сей драгоценный, сей смертоносный подарок в его руках! Прежде чем он ляжет спать, оружие, до отказа заряженное забытыми знаниями прежнего круговорота, необходимо спрятать, спрятать как можно надежнее. Взобраться наверх, одолев крутую, прогнившую лестницу на второй этаж, он, безусловно, сумеет, а вот спуститься обратно, на кухню, чтоб приготовить поесть, не свалившись, – это еще как сказать, однако без азота под рукой, одолеваемому сомнениями, не украдена ли драгоценная вещь, не в силах убедиться в ее целости и сохранности, как только потребуется, уснуть ему не удастся наверняка.

С кряхтением, глухо бормоча под нос молитву Сфинге (по всему судя, сфингица уже началась, а если и нет, кто, как не Сфинга, укрепит мужество человека перед лицом страданий?), он поднялся в спальню, выволок из-под кровати ржавый, первозданно пустой несгораемый ящик, предназначавшийся для хранения прибылей, запер в нем азот, а ключ вернул в потайное место, под кувшин с водой на прикроватном столике.

На его счастье, спуск оказался проще, чем он ожидал. Перенося как можно больше веса на трость и перила, переставляя со ступеньки на ступеньку здоровую ногу, Шелк умудрился и не упасть, и свести боль к минимуму.

Окрыленный успехами, он проковылял в кухню, поставил трость в угол и, самую малость потрудившись над рычагом помпы, сполоснул руки. Ростень уже заглядывала во все окна. Поднимавшийся рано, но не настолько, Шелк не видал столь свежего, юного утра уже довольно давно и, мало этого, с радостью обнаружил, что не так уж страшно устал, да и спать ему более-менее расхотелось.

Второй подход к помпе позволил ополоснуть лицо и волосы, отчего Шелк почувствовал себя лучше прежнего. Устал он – это да. Устал, проголодался как волк, но встретить лицом к лицу новый день сможет вполне. Пожалуй, даже в кровать ложиться после еды не стоит.

Зеленые помидоры ждали своего часа на подоконнике, однако… однако куда подевался четвертый? Озадаченный, Шелк призадумался. Из четырех помидоров осталось три. Неужели кто-то забрался в сад при мантейоне, дабы похитить с его кухни один-единственный незрелый помидор? Для сибилл пищу обычно готовила майтера Мрамор… На миг Шелк представил ее себе склонившейся над дымящейся сковородой, сдабривающей ломтиками его помидора восхитительную поджарку из мелко нарезанной ветчины с луком. Рот его тут же наполнился слюной… но нет, майтера Мрамор и подобные «заимствования» – две вещи абсолютно, совершенно несовместные!

Морщась на каждом шагу (и сам же потешаясь над собственными гримасами), он дохромал до окна и внимательно оглядел подоконник. Да, вот и остатки четвертого помидора – дюжина семечек с клочьями шкурки. И, мало этого, в третьем почти до самой сердцевины прогрызена, словно просверлена изрядных размеров дыра.

Ясное дело, крысы… хотя на работу крыс все это вроде бы не похоже.

Срезав объеденную часть, Шелк настрогал ломтиками остатки пострадавшего помидора и пару целых и лишь после этого, задним числом, сообразил, что для приготовления завтрака требуется растопить плиту.

Прогоревшие дрова, как и всякий раз, сколько помнилось Шелку, превратились в безжизненно-серую золу без единого тлеющего уголька. Сколько б ему ни рассказывали о разжигании огня от углей, не погасших с прошлого раза, самого его жизнь этакими легендарными углями-долгожителями не баловала еще никогда. Уложив на остывшую золу пару клочьев использованной, специально сберегаемой для растопки печей бумаги, он добавил к бумаге горстку лучины из дровяного ящика возле плиты. Несколько снопов раскаленных добела искр из запальника – и вскоре бумага с лучиной запылали вовсю. Далее надлежало сходить наружу, к поленнице.

Однако едва Шелк шагнул к дверям, за спиной раздался негромкий, вороватый шорох. Разом остановившись, Шелк со всей возможной в его положении поспешностью обернулся назад и едва успел разглядеть нечто черное, мелькнувшее и затаившееся у самой стены на верхней доске шкафа для съестных припасов. Из памяти тут же всплыл яркий, чересчур яркий образ белоглавого, устроившегося поверх дымоходной трубы.

«Нет, нет, – успокоил себя Шелк, – это всего-навсего крыса».

Крысы в обители авгура имелись с тех самых пор, как он прибыл сюда из схолы, а развелись, вне всяких сомнений, еще до того, как схолу окончил патера Щука, но… Крысы крысами, а потрескивающая лучина ждать не будет. Выбрав пару подходящих на вид полуполешек, Шелк, разок едва не упав по пути, отнес их на кухню и аккуратно уложил в топку. Разумеется, к тому времени крыса успела удрать, однако Шелк на всякий случай вооружился оставленной в углу тростью Крови и, задержавшись возле окна, выходящего на Серебристую, пригляделся к истертой, не слишком отчетливой резной голове, завершавшей круто изогнутый набалдашник. Вроде собачья? Или, скорее уж…

Повернув трость, он поднес набалдашник поближе к серым отсветам утра.

Да, скорее уж, голова львицы. После недолгих колебаний Шелк решил таковой ее и считать. В конце концов, львица – символ Сфинги, а сегодня как раз ее день… одним словом, все очень даже к месту.

Вдобавок львы – это крупные кошки, а против крыс крупные и требуются: для кошек обычных эти докучливые грызуны чересчур велики и сильны. Не слишком рассчитывая на успех, Шелк поднял трость и выбил из верхней доски шкафа для провизии барабанную дробь – справа налево, а после слева направо. Затаившееся на шкафу существо встрепенулось, хрипло, пронзительно завопило. Птичьего крика Шелк в этом вопле признать не сумел и посему изрядно удивился, увидев черное перышко, спорхнувшее и, плавно кружась, опустившееся на пол после новой атаки.

Поначалу ему пришло в голову, что крыса уволокла на шкаф вчерашнюю дохлую птицу, чтобы там, наверху, сожрать ее без помех. Очевидно, за деревянной стенной панелью над шкафом имеется крысиное гнездо, однако птица, оказавшись слишком большой, не пролезла в нору…

Задумавшись, Шелк замер, прислушался. Трескучий крик, донесшийся со шкафа, определенно испустила не крыса. Спустя около минуты он догадался заглянуть в мусорное ведерко. Давешней птицы внутри не оказалось.

Будь лодыжка в порядке, Шелк просто взобрался бы на табурет, но состояние дел (и в первую очередь его собственное) подобного рода подвигам отнюдь не благоприятствовало.

– Эй, птица, ты там? – позвал он. – Отвечай немедля!

Ответа не последовало. Тогда Шелк снова провел тростью Крови над верхней доской шкафа, выбивая из дерева барабанную дробь, и на этот раз явственно услышал исполненный возмущения птичий крик.

– А ну слезай, – твердо сказал он.

– Нет… нет, – хрипло откликнулась птица.

– А я-то решил, что ты сдохла.

С верхней доски шкафа для запасов съестного не донеслось ни звука.

– Это ведь ты похитила мой помидор, не так ли? Обокрала меня и теперь думаешь, что я намерен жестоко мстить? Не стану я мстить, даю слово. Прощаю тебе покражу.

Умолкнув, Шелк принялся вспоминать, чем питаются ночные клушицы на воле. Семенами? Нет, семена птица оставила на подоконнике. Видимо, падалью… мертвечиной.

– Р-резать?.. Р-резать меня? – гортанно, с вопросительной ноткой в голосе прокаркала птица.

– Не стану я приносить тебя в жертву. Не стану, клянусь. Писание ясно предупредило, что от такой жертвы не будет никакого проку, а я не настолько глуп, чтоб ему прекословить. Да, не настолько… и, мало этого, уже сурово наказан за покушение одним из твоих собратьев. Нет, нет, о новой попытке преподнести тебя в дар богам не может быть даже речи!

Умолкнув, Шелк замер, прислушался и спустя секунду-другую явственно расслышал сквозь щелканье бичей и грохот тележных колес, доносившийся из-за окна, с Серебристой, осторожный, едва уловимый цокот птичьих когтей на шкафу.

– Слезай сейчас же, – повторил он.

Птица не отозвалась, и Шелк отвернулся к плите. К этому времени дрова разгорелись, над конфоркой оживленно заплясали желтые языки пламени. Тщательно вытерев добытую из раковины сковороду, Шелк вылил (а точнее, вытряхнул до последней капельки, отчаянно цеплявшейся за горло графинчика) на нее остатки масла и водрузил сковороду на плиту.

Вываленные на сковороду, пока масло не согрелось, помидоры получатся чересчур жирными, а если масло перекалить, приобретут неприятный привкус. Прислонив трость Крови к дверце шкафа для съестных припасов, Шелк собрал в горсть твердые зеленые ломтики, дохромал до плиты и аккуратно разложил их на донце сковороды. Сковорода зашипела, окуталась облачком ароматного пара.

Со шкафа донеслось негромкое квохтанье.

– Я ведь запросто мог бы пришибить тебя тростью, когда того пожелаю, – сообщил Шелк птице. – Покажись, не то так и сделаю.

Над верхним краем шкафа показался длинный багровый клюв и глянцевитая, влажно блестящая бусинка глаза.

– Вот я, – лаконично каркнула ночная клушица и в тот же миг вновь спряталась, ретировавшись к стене.

– Замечательно.

Оглянувшись на распахнутое окно в сад, Шелк отодвинул тяжелый засов окна, выходившего на Серебристую, и распахнул его тоже.

– На дворе ростень. Скоро совсем рассветет, а птицы вроде тебя, кажется, предпочитают темноту. Лети-ка своей дорогой, да поскорее.

– Летать – нет.

– Еще как «да»! Лети, лети. Я тебя не трону. Лети куда пожелаешь.

Выждав еще немного, Шелк решил, что птица, вполне возможно, опасается трости Крови в его руках. Отшвырнув трость в угол, он вооружился вилкой и принялся переворачивать ломтики помидоров на сковороде. Сдобренные щепотью соли, помидоры зашипели, брызнули соком… и тут в садовую дверь постучали.

– Минутку! – откликнулся Шелк, поспешно сняв сковороду с огня.

Очевидно, кто-то по соседству готовился распрощаться с жизнью и пожелал перед смертью получить Прощение Паса.

В дверь, отворившуюся, прежде чем он успел доковылять до порога, заглянула майтера Роза.

– Такая рань, а ты, патера, уже на ногах? Не случилось ли чего?

Взгляд ее обежал кухню, хотя заметить это оказалось не так уж легко. Один из глаз майтеры Розы был лишен зрачка и вроде бы слеп, другой же представлял собою протез, хитроумное устройство из хрусталя и огня.

– Доброго утра, майтера, – смущенно, держа в руках сковороду с вилкой, так как поставить их оказалось некуда, пробормотал Шелк. – Видишь ли, ночью меня постигли кое-какие злоключения. Поскользнулся, упал, повредил ногу… до сих пор побаливает, оттого я и не смог уснуть.

Закончив, он искренне порадовался собственной находчивости: все сказанное, от первого до последнего слова, было чистой правдой.

– И потому ты уже готовишь завтрак. Мы у себя, в киновии, еще не ели, – заметила майтера Роза, жадно, с сухим, механическим присвистом потянув носом воздух. – Мрамор до сих пор возится в кухне. У этой девчонки любой пустяк отнимает целую вечность.

– Уверен, майтера Мрамор старается изо всех сил, – чопорно, сухо возразил Шелк.

Однако майтера Роза пропустила отповедь мимо ушей.

– Если хочешь, давай все это мне, а я отнесу ей. Она присмотрит за твоей стряпней, пока ты не вернешься.

– Спасибо. Полагаю, в этом нет надобности.

Нутром чуя, что помидоры необходимо съесть сию же минуту, иначе он больше их не увидит, Шелк разделил вилкой надвое самый тонкий из ломтиков.

– Ты хочешь сказать, майтера, медлить нельзя ни минуты? Я еле хожу.

– Тебя зовут к Ломелозии, одной из девчонок Мрамор, – сообщила майтера Роза и снова жадно принюхалась. – По крайней мере, так говорит ее отец. Сама я ее не помню.

Шелк (он-то помнил девочку превосходно) замер, не донеся до рта половинку помидорного ломтика.

– К Ломелозии?

– Ее отец прибежал, принялся барабанить в дверь еще до того, как мы встали. Сказал, с нею осталась мать. Стучался вначале к тебе, но ты не откликнулся.

– Тебе следовало прийти сразу же, майтера.

– Чего ради, если ему не удалось тебя добудиться? Я предпочла подождать, пока не увижу, что ты на ногах! – Не сводя глаз (вернее, зрячего глаза) с ломтика помидора, майтера Роза облизнула губы, утерла рот рукавом. – Знаешь, где она живет?

Охваченный внезапным приливом весьма прискорбной жадности, Шелк скупо кивнул, сунул горячую половинку помидорного ломтика в рот и принялся с аппетитом жевать. Казалось, он никогда в жизни не пробовал ничего вкуснее.

– Да. Здесь недалеко. Если нужно, пожалуй, дойду.

– Я могу послать Мрамор за патерой Барсом, когда она закончит со стряпней. Она ему и дорогу покажет.

Шелк отрицательно покачал головой.

– То есть ты все же намерен идти… патера?

Последнее слово майтера Роза предварила многозначительной паузой.

Шелк молча кивнул.

– Сковороду забрать?

– Спасибо, не стоит, – ответил Шелк, немедля устыдившись собственного себялюбия. – Мне нужно облачиться. Ризы, воротничок и так далее. А ты, майтера, возвращайся в киновию, не то завтрак пропустишь.

С этими словами он поддел со сковороды еще один, самый маленький ломтик.

– Что случилось с твоей рубашкой?

– Да, верно, и чистую рубашку. Благодарю тебя. Ты права, майтера. Ты совершенно права.

Захлопнув дверь едва ли не перед самым носом майтеры Розы, Шелк запер ее на засов и целиком сунул в рот шипящий на вилке ломтик. Да, этой выходки майтера Роза не простит ему во веки веков, однако прежде он уже натворил добрую сотню непростительных, на взгляд майтеры Розы, вещей. Возможно, зло запятнало его дух навсегда, о чем он глубочайше, самым искренним образом сожалел, однако с практической точки зрения сие ровным счетом ничего не меняло.

Проглотив часть ломтика сразу, он принялся с воодушевлением жевать остальное.

– Ведьма, – негромко, сдавленно каркнула птица со шкафа.

– Лети себе, – пробормотал Шелк, проглатывая разжеванное. – Лети домой, в горы. На волю. Я тебя не удерживаю.

Перевернув оставшиеся ломтики, он еще полминуты подержал сковороду над огнем, проворно (как и рассчитывал, наслаждаясь слегка маслянистым вкусом) покончил с помидорами, соскреб с остатков хлеба пятна плесени, обжарил хлеб в оставшемся масле и съел его, взбираясь по лестнице назад, в спальню.

– Пр-рощай! – прокаркала сзади и снизу вслед ему птица, оккупировавшая верхнюю доску шкафа для съестных припасов. – Пр-рощай! До скор-рого!