– Не бог весть что, – сообщил суетливый коротышка с бородкой, – но до дальнейших хозяйских распоряжений она моя.

«Она» представляла собой довольно просторную, жутко захламленную комнату в северном крыле виллы Крови. Порывшись в ящике шкафа, суетливый коротышка с резким щелчком соединил извлеченную из него скляницу с нижней частью ствола какого-то нелепого на вид пистолета, бесцеремонно сунул дуло в прореху под воротом рубашки Шелка и нажал на спуск.

Грудь обожгло болью, точно от укуса пчелы.

– Это снадобье для многих смертельно, – продолжал суетливый коротышка с бородкой, – а стало быть, первым делом нужно проверить, не относишься ли к таковым и ты. Не умрешь спустя пару минут, впрысну еще. Затруднений с дыханием не чувствуешь?

Шелк, стиснув зубы от жуткой боли в лодыжке, сделал глубокий вдох и отрицательно покачал головой.

– Прекрасно. На самом-то деле минимальная доза не страшна даже самым чувствительным, однако вот эти глубокие царапины слегка подживит, а заодно покажет, можно ли продолжать. Станет тебе худо, воздержимся.

Сделав паузу, суетливый коротышка склонился к Шелку и заглянул ему в глаза.

– Еще раз вдохни поглубже и выдохни.

Шелк шумно втянул в себя воздух.

– Как тебя зовут, доктор?

– Имена у нас здесь не в особой чести. Прекрасно, прекрасно. Теперь руку давай.

Шелк поднял правую руку. Снова пчелиный укус…

– Вот так. Облегчит боль и инфекциям воли не даст.

С этими словами суетливый коротышка присел на корточки, сдвинул кверху штанину брюк Шелка и прижал дуло странного на вид пистолета к обнажившейся икре.

– А сейчас не сработало, – сообщил ему Шелк.

– Сработало, и еще как, просто ты ничего не почувствовал. Хорошо, теперь и ботинок снять можно.

– И все-таки как тебя звать? Я, например, Шелк. Патера Шелк.

Суетливый коротышка поднял голову.

– А я Журавль, Шелк. Доктор Журавль, – представился он. – Смешно? Так смейся, чего стесняться. Ты вправду авгур или Мускус шутит?

– Вправду, – кивнув, подтвердил Шелк.

– И выпрыгнул из окна, со второго этажа? Впредь так поступать не рекомендую, – проворчал доктор Журавль, расшнуровав и сняв с Шелка ботинок. – Мать, видишь ли, надеялась, что я вырасту высоким. И сама дамой рослой была, и мужчин рослых предпочитала… а вот отец мой ростом не удался.

– Понимаю, – откликнулся Шелк.

– А вот тут позволь тебе не поверить, – буркнул доктор Журавль, склонившись над ступней Шелка. Из-под седых волос на темени доктора заметно просвечивала розоватая кожа. – Чулок срезать придется: снимая, можем ногу сильней повредить, – сообщил он, вооружившись блестящими ножницами, точно такими же, какие Шелк отыскал в бальнеуме у Гиацинт. – Впрочем, ни матери, ни отца давно нет в живых, и все это, надо думать, вздор.

Безжалостно разрезанный надвое, чулок полетел на пол.

– Хочешь взглянуть, как отец мой выглядел?

Отсутствие боли пьянило, приятно кружило голову.

– Взгляну с удовольствием… если тебе так угодно, – не без труда выговорил Шелк.

– Угодно ли, неугодно – шила в мешке не утаишь. Гляди: я – его точная копия. Такими, какие мы есть, нас делают гены, а имена тут, увы, ни при чем.

Явственно видя, как коротышка-лекарь ощупывает, мнет пальцами его вспухшую щиколотку, Шелк не почувствовал ничего.

– Все в воле богов, – заметил он. – Твоя мать была рослой? Вырасти ты высоким, наверняка сказал бы, что удался в нее.

– Так больно? А так?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Вот я, например, на мать ни в чем не похож: она была невысокой и смуглой. Как выглядел отец, даже не представляю, но знаю одно: я вырос таким, каким пожелал меня видеть кто-нибудь из богов еще до моего рождения.

– Мать-то жива?

Шелк вновь покачал головой:

– Нет, она оставила нас, переселившись в Майнфрейм, за месяц до моего возведения в сан.

– Глаза у тебя голубые. Пожалуй, ты всего-навсего второй… нет, третий человек с голубыми глазами на моей памяти. Жаль, жаль, что отец тебе неизвестен: хотел бы я на него взглянуть! Встать сможешь? Давай, попробуй.

Подняться на ноги Шелку вполне удалось.

– Прекрасно. Держись за меня, и пойдем вон на тот стол. Перелом восхитительный, чистый, осколков вроде бы не наблюдается; всего и дела – сложить да загипсовать.

Выходит, его не намерены лишать жизни? Шелк смежил веки, смакуя новость. Его не намерены убивать, а значит, возможность спасти мантейон еще не потеряна!

Кровь оказался слегка подвыпивши, и Шелк позавидовал этому немногим меньше, чем обладанию мантейоном.

– Что ж это, патера, тебе никто ничего не налил? – осведомился Кровь, словно прочитав его мысли. – Мускус, распорядись там: пусть выпить ему принесут.

Миловидный юноша кивнул и выскользнул из комнаты, отчего Шелку сделалось несколько легче на сердце.

– У нас, патера, не только выпивка есть, но ты ж, видимо, дурью не балуешься?

– Твой лекарь уже впрыснул мне нечто для облегчения боли, – сообщил Шелк. – По-моему, мешать его лекарство еще с чем-либо наркотическим не слишком разумно.

К этому времени боль возобновилась, вцепилась в него с новой силой, но Крови он этого показывать не желал.

– Уж это точно, – подтвердил Кровь и подался вперед так, что Шелку на миг показалось, будто он вот-вот упадет с кресла. – Легкость и простота – таков мой девиз. Всю жизнь, с самого детства. Легкость и простота во всем. Даже в этих твоих просветлениях!

Шелк покачал головой:

– Нет, с этим я, несмотря на все, что со мною случилось, согласиться никак не могу.

– Да ну?! – с притворным возмущением загремел Кровь, улыбнувшись от уха до уха. – Может, тебе просветление велело тайком вломиться в мой дом? Нет, нет, патера, меня-то не проведешь! Алчность тебя сюда привела, та самая алчность, за которую ты меня хаял! Ваша сибилла, та, жестяная, рассказала тебе, что я купил твой мантейон с потрохами – а я его вправду купил, в законном порядке, – и ты рассудил, что у меня тут найдется немало стоящего. Да-да, и песен мне тут не пой: я сам – волк травленый.

– Я пришел отнять у тебя наш мантейон, – ответил Шелк. – Вот это действительно добыча стоящая. Тобой он, возможно, приобретен по закону, а я решил забрать его, если сумею, хоть по закону, хоть нет.

Кровь, сплюнув, огляделся в поисках своего бокала, обнаружил, что бокал пуст, и небрежно швырнул его на ковер.

– Это каким же манером? Спереть из моих бумаг купчую, лохмать ее?.. Так это, лохмать его, без толку. За пару карточек Мускусу – недвижимость-то записана на него – вмиг новую копию сделают.

– Верно. Поэтому я собирался заставить тебя переписать мантейон на мое имя, – объяснил Шелк. – Укрыться в твоей спальне, дождаться тебя и пригрозить тебе смертью, если не сделаешь, как велю.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел Мускус, сопровождаемый лакеем с подносом в руках. Подойдя к Шелку, лакей опустил поднос на инкрустированный палисандром столик у его локтя.

– Не угодно ли еще чего-нибудь, сударь?

Шелк снял с подноса широкий, приземистый бокал с чем-то молочно-белым и сделал глоток.

– Нет, Мускус, благодарю. Большое тебе спасибо.

Слуга удалился. Мускус язвительно усмехнулся и промолчал.

Кровь подался вперед. Пухлые красные щеки его налились свекольным румянцем.

– Все занимательнее и занимательнее. Неужто ты вправду прикончил бы меня, патера?

Вовсе не собиравшийся делать этого, Шелк рассудил, что в его ложь не поверят.

– Я надеялся, что в этом не возникнет надобности.

– Так-так, понятно, понятно. А тебе не пришло в голову, что я могу в ту же минуту, как ты уйдешь, кликнуть друзей из городской стражи? Что мне даже своих людей за тобой отправлять не придется, потому как стража сделает все, что нужно, сама?

Кровь громогласно расхохотался, а Мускус скромно прикрыл улыбку ладонью.

Сделав еще глоток, Шелк ненадолго задумался, не подмешано ли в питье чего-нибудь одурманивающего. Нет, вряд ли: если б его хотели одурманить, к чему подобные ухищрения? Весьма, весьма крепкое питье… с примесью или без, а боль в лодыжке, пожалуй, немного притупить может. С этими мыслями Шелк глотнул из бокала смелее. Сегодня вечером ему благодаря щедрости Кошака уже довелось выпить бренди, но с тех пор, казалось, минула целая вечность, а Кровь, как бы он ни решил обойтись с незваным гостем, разумеется, не станет требовать плату за этот бокал… и, кстати, он, Шелк, не пил ничего крепче воды уже целый месяц!

– Не пришло, стало быть? – презрительно хмыкнув, продолжил Кровь. – Знаешь, патера, среди тех, кто работает на меня, таких тугодумов – по пальцам пересчитать.

Шелк опустил бокал на поднос.

– Я собирался заставить тебя подписать признание. Ничего лучшего придумать не смог, вот и остановился на этом.

– Меня… признание? В чем?

Усталость накрыла Шелка, словно наброшенный на голову плащ. Он даже не подозревал, что обычное кресло может быть настолько удобным… казалось, в таком кресле он мог бы спать дни напролет.

– Какая разница? Например, в том, что ты замышлял свержение Аюнтамьенто, или еще в чем-нибудь этаком.

Вспомнив об определенных неловкостях в классе, он задышал глубже, размереннее, чтоб невзначай не зевнуть. Ноющая боль в ноге отступила куда-то далеко-далеко, отогнанная за пределы самых дальних виронских земель доброй волшбой невысокого бокала.

– Отдал бы его одному из… словом, другому авгуру, хорошо мне знакомому. Запечатав и взяв с него слово, буде со мной случится несчастье, отнести бумагу в Хузгадо. Вот так, если вкратце.

– А что, неплохо.

Выдернув из-за кушака крохотный иглострел Гиацинт, Кровь щелкнул предохранителем и неторопливо прицелился Шелку в грудь.

Мускус, сдвинув брови, коснулся его плеча.

– А-а, не волнуйся, – с прерывистым смешком успокоил его Кровь, – я только хотел поглядеть, как он поведет себя на моем месте. Гляди-ка, надо же: даже бровью не ведет!

Крохотное, зловещее око иглострела качнулось вправо, плюнуло иглой, и невысокий бокал на столике разлетелся вдребезги, обдав Шелка брызгами пряного, ароматного напитка пополам с битым стеклом.

– Что же тебе отписать? – кое-как отряхнувшись, спросил Шелк. – Я – с радостью, только скажи да вели принести бумаги.

Кровь бросил золоченый иглострел Гиацинт на столик, рядом с собственным бокалом.

– Откуда ж мне знать, патера? Что у тебя есть за душой?

– Два ящика одежды. Три книги… нет, не три, две: собственный экземпляр Писания я продал. Четки… они у меня с собой; хочешь – бери хоть сейчас. Старый пенал… но он остался в кармане риз, наверху, в комнатах этой девицы. Пошли за ним кого-нибудь, и я напишу признание, что, забравшись к тебе на крышу, без позволения проник в твой дом, а после забирай и пенал.

Кровь покачал головой:

– Незачем мне твои признания, патера. Ты сам у меня в руках.

– Как хочешь.

Пожав плечами, Шелк обвел мысленным взором собственную спальню над кухней обители авгура.

– Пасов гаммадион. Стальной, разумеется, но цепочка из серебра и наверняка чего-то да стоит. Еще у меня есть старое переносное святилище, принадлежавшее патере Щуке. Я держу его на комоде, а значит, оно, пожалуй, может считаться моим. Складной триптих весьма искусной работы, небольшой полихромный светильник, плат для доброхотных даяний и так далее, с тиковым ларцом, куда все это помещается. Хочешь такое? Я-то – вне всяких сомнений, по скудоумию – надеялся передать его преемнику…

Но Кровь отверг триптих и прочее небрежным взмахом руки.

– Как ты прошел в ворота?

– Никак. Срубил в лесу сук, привязал вот к этой веревке, – пояснил Шелк, указав на веревку, обмотанную вокруг пояса, – забросил сук за шипы на стене, а по веревке взобрался наверх.

Кровь смерил Мускуса многозначительным взглядом.

– Это надо учесть на будущее. Еще ты поминал, что проник в дом через крышу… а-а, вот, значит, кто Иеракса сгубил!

Шелк вскинулся, выпрямил спину, словно пробудившись от сна.

– Ты назвал птицу именем бога?!

– Ну, не я – Мускус… а что такого?

– Белоголовый сип. Прекрасная горная птица, – негромко заметил Мускус. – Я думал, его удастся выучить самому добывать себе пищу…

– Но дело не заладилось, – подхватил Кровь. – Мускус так разозлился, что прирезать его хотел. У Мускуса птичник свой там, на задах…

Шелк учтиво склонил голову. Патера Щука однажды заметил, что судить о чьих-либо склонностях, об истинных радостях человека по одной только внешности невозможно, и в эту минуту Шелку сделалось ясно: да ведь он никогда, ни дня не относился к прозорливости патеры Щуки с должным уважением!

– Ну, я Мускусу и говорю: не нужен тебе – мне отдай, – продолжал Кровь, – пускай на крыше живет, как ручной.

– Понятно, – вздохнул Шелк. – И крылья ему подрезал.

– Верно, – подтвердил Кровь. – То есть велел одному из Мускусовых подручных подрезать, чтобы не улетел. Зачем ему? Охотиться он все равно не желает.

Шелк кивнул – возможно, Крови, возможно, собственным мыслям.

– Однако на меня напал, – сообщил он. – Наверное, из-за того, что я подобрал с крыши тот клок шкуры. Дело было совсем рядом с зубцами, и в пылу схватки он… нет, называть его Иераксом я не стану, Иеракс – имя священное… в пылу схватки он позабыл, что больше не может летать.

Кровь потянулся за иглострелом.

– Хочешь сказать, это я его загубил? Врешь, лохмать твою!.. Это твоих рук дело.

Шелк, не прекословя, кивнул.

– Погиб он волею случая, в схватке со мной, но при желании вполне можно сказать, что убил его я. В конце концов, я к этому и стремился.

– И украл у Гиацинт иглострел перед тем, как, спасаясь от ее азота, выпрыгнуть из окна… с высоты кубитов этак в тридцать. Отчего ты не пристрелил ее?

– А ты на моем месте пристрелил бы? – осведомился Шелк.

– Еще бы! – хмыкнув, подтвердил Кровь. – И Мускусовым птицам скормил.

– Однако я причинил тебе куда больше зла, чем Гиацинт – мне, не говоря уж о том, что собирался сделать с тобою дальше. Пристрелишь ли ты меня?

«Если сейчас вперед броситься, – рассудил Шелк, – возможно, мне, несмотря на поврежденную ногу, удастся отнять у него крохотный иглострел и, приставив дуло к его голове, заставить их отпустить меня».

С этими мыслями он, слегка подавшись вперед, прикинул расстояние, изготовился к прыжку.

Кровь, поиграв иглострелом, лихо раскрутил его на пальце, перехватил за рукоять, взвесил в ладони. Казалось, он практически протрезвел.

– Может, и пристрелю, патера, может, и пристрелю еще. Думаю, тебе ясно… надеюсь, ясно, что ни один из нас не совершил ничего противозаконного? Ни я, ни Мускус, ни кто-либо из моих людей?

Шелк раскрыл было рот, но в последний миг решил промолчать.

– Думаешь, тебе что-то такое на мой счет известно? Ладно, давай угадаю, а ты скажешь, верно оно или как. Ты разговаривал с Ги и считаешь, что она шлюха. Тот самый азот ей нынче вечером подарил один из наших гостей. Такой вот сувенирчик на память, как раз под стать рангу советника. Может, она и другими подарками похвалялась. Ну? В яблочко, а?

Шелк сдержанно кивнул, не сводя глаз с иглострела.

– Гостей… у нее побывало с полдюжины.

Кровь фыркнул со смеху.

– Ты глянь, Мускус, глянь: краснеет! Да, патера, я знаю. Только они ничего никому не платили, а стало быть, тут все по закону. Они у меня в гостях, и Ги в моем доме гостит, и если пришла ей охота с кем-то приятно провести время, так это наше с ней дело, а не твое. Ты вот говоришь, что пришел сюда забрать назад свой мантейон, правильно? Ну, так мы его у тебя не отнимали! – Подчеркивая свою мысль, Кровь ткнул Шелку в лицо иглострелом. – Если уж пошел у нас разговор о противозаконном, так давай и о законных вещах потолкуем! По закону твоим этот мантейон не был сроду. Согласно купчей – она теперь у меня, – им владел Капитул, верно я говорю?

Шелк кивнул.

– А город забрал его за налоговые недоимки, опять же, у Капитула – не у тебя, так как владелец не ты. Случилось это, сдается мне, где-то на прошлой неделе. Уверен, провернули все в точности как положено. Уведомив Капитул и так далее. Тебе разве не сообщили?

– Нет, – вздохнул Шелк, велев себе успокоиться и обмякнув в кресле. – Конечно, я знал о такой возможности и, мало этого, предупреждал о ней Капитул, однако меня ни о чем не известили.

– Ну, значит, им следует извиниться перед тобой, патера. Надеюсь, они так и сделают. Но нас-то с Мускусом это ни с какой стороны не касается. Мускус выкупил твой мантейон у города, и ничего необычного в этом нет. Да, по моему поручению, на мои деньги, но и тут нет ничего незаконного: это вопрос наших с ним деловых отношений. Мы за него честно выложили тринадцать тысяч карточек, не считая пошлин. Ничего не украли, так? Зла ни тебе, ни еще кому не чинили, верно?

– Закрыв мантейон, вы причините немалое зло целому кварталу. Нескольким тысячам неимущих семейств.

– Хотят – пусть в другие мантейоны ходят… да и вообще, это, по-моему, опять-таки забота Капитула, – возразил Кровь и указал иглострелом в сторону вспухших царапин на груди Шелка. – Ну да, ты малость пострадал, с этим никто не спорит, но как пострадал? В драке с моей ручной птицей, да еще выпрыгнув из окна. А Ги с этим азотом всего лишь оборонялась, на что имела все мыслимые права, сколько ни есть их в нашем круговороте. Ты, случаем, напищать на нее не думаешь, а?

– «Напищать»?..

– Ну, к лягвам плакаться не пойдешь?

– А-а, понял. Нет. Разумеется, нет.

– Вот и славно. Рад слышать разумные речи. А то погляди, что у нас получается: ты забрался в мой дом, надеясь завладеть моей собственностью… ну, не моей, Мускуса, но ты-то об этом не знал. И сам признался во всем нам с Мускусом, а мы, если потребуется, готовы дать показания в суде, под присягой.

Шелк улыбнулся (казалось, в последний раз он улыбался целую вечность тому назад).

– А ведь на самом деле ты, Кровь, вовсе не собираешься убивать меня, верно? Рисковать не желаешь.

Палец Крови нащупал спусковой крючок иглострела.

– Гляди, патера, достукаешься с подобными разговорчиками. Возьму вот да выстрелю.

– Сам? Нет, вряд ли. Другому кому-нибудь – скорее всего, тому же Мускусу – поручишь, но даже на это, думаю, не отважишься. Просто запугиваешь меня, прежде чем отпустить.

Кровь бросил взгляд на Мускуса. Мускус, кивнув, подошел к креслу Шелка сзади, и Шелк почувствовал, как кончики пальцев Мускуса легонько коснулись его ушей.

– Продолжишь так со мной говорить, патера, накажу. Больно. Следов не останется, но приятного будет мало. Мускус на это мастер: в таких вещах ему опыта не занимать.

– Накажешь? Авгура? Любого, кто тронет авгура хоть пальцем, постигнет гнев всех бессмертных богов.

Боль оказалась внезапной, неожиданной, словно удар, и такой резкой, что у Шелка перехватило дыхание: казалось, голова вот-вот лопнет под ее натиском.

– Там, за ушами, есть такие места, – пояснил Кровь. – Мускус на них всего-то костяшками надавил, а как действует!

Лихорадочно хватая ртом воздух, изо всех сил стиснув виски ладонями, Шелк не сумел даже кивнуть.

– Понадобится, повторять можно сколько угодно, – продолжал Кровь. – Наскучит – отправимся спать, а с утреца продолжим.

Алая дымка, помутившая взор, поредела.

– Объяснять мне мое положение ни к чему, – кое-как выдавил Шелк.

– Может, и ни к чему, однако я говорю что хочу и когда хочу. Так вот, для полной ясности: да, твоя правда, без убийства мы по возможности предпочтем обойтись. На то имеются три либо даже целых четыре разных причины, и ни с одной из них не поспоришь. Прежде всего ты авгур. Конечно, ежели боги когда и удостаивали Вирон хоть какого-нибудь внимания, времена те давным-давно позади. Я лично считаю, что все это с самого начала просто служило умникам вроде тебя способом получать все желаемое, не работая. Но Капитул за тобой, как ни крути, приглядывает, и если кто прослышит, что мы с тобой сделали… нет, доказать-то, конечно, нипочем не докажут, но разговоры пойдут, а возмущение горожан, знаешь ли, на делах сказывается плоховато.

– Значит, умру не напрасно, – заметил Шелк.

Пальцы Мускуса снова коснулись головы позади ушей, однако Кровь отрицательно покачал головой, и намек на дальнейшие муки так и остался намеком, замер, не преступив грани осуществления.

– Вдобавок мы только что купили ваше имение, а потому кое-кто наверняка задумается на наш счет. Кто-нибудь знает, куда ты отправился?

Вот оно…

Солгать, если придется, Шелк был готов, но по возможности предпочел бы откровенной лжи нечто уклончивое.

– Ты имеешь в виду кого-то из наших сибилл? Нет, ничего подобного.

Кровь удовлетворенно кивнул. Опасность миновала.

– Но все равно, кто-нибудь внимание да обратит. Мало ли кто тебя видел… хоть та же Ги – и видела, и говорила с тобой, и так далее. Возможно, даже имя твое знает.

Знает ли? Этого Шелк припомнить не смог, однако решительно подтвердил:

– Да, так и есть, но разве ты не можешь довериться ей? Она ведь тебе жена.

Мускус за его спиной захихикал, а Кровь громогласно расхохотался, от души хлопнув себя по бедру.

Шелк только пожал плечами.

– Один из твоих слуг называл ее хозяйкой… разумеется, полагая меня одним из гостей дома.

Кровь утер заслезившиеся глаза.

– Что ж, патера, мне она нравится, а самая красивая девица среди виронских шлюх – товарец, как ни крути, стоящий, но что до… ладно, вздор это все, – махнув рукой, решил он. – Речь вот о чем: я предпочел бы числить тебя среди друзей.

При виде выражения на лице Шелка его вновь разобрал смех.

– Подружиться со мной – дело несложное, – как можно равнодушнее откликнулся Шелк.

Вот, вот! Тот самый разговор, который он воображал себе, оглядывая виллу с окружающей ее стены! Захваченный врасплох, Шелк напряг память, лихорадочно вспоминая приготовленные загодя, отрепетированные доводы.

– Верни мой мантейон Капитулу, и я буду благословлять тебя до самой смерти.

Струйка пота со лба защекотала веко. Опасаясь, как бы Мускус не подумал, что он лезет в карман за оружием, Шелк решил обойтись без носового платка и утер лицо рукавом.

– Не сказал бы я, что для меня это так уж просто, патера. Я за него ни много ни мало тринадцать тысяч карточек выложил, и чтоб ни одной из них в глаза больше не увидеть? Нет, я придумал другой способ завести с тобой дружбу, да такой, чтоб денег в кармане прибавилось – прибыток мне, видишь ли, нравится куда больше. Кто ты есть? Обыкновенный вор. Сам в том признался. Ну и я тоже.

Поднявшись с кресла, Кровь потянулся, оглядел комнату, словно бы любуясь роскошью меблировки.

– А если мы с тобой один другого стоим, зачем кружить нос к носу, как пара уличных котов, готовых в морду друг дружке вцепиться?

Стоявший позади Мускус погладил волосы Шелка.

– Прекрати! – велел Шелк, почувствовав в его прикосновении нечто до отвращения непристойное.

Мускус послушно убрал руку.

– Ты, патера, человек храбрый. Храбрый и при том сообразительный.

Пройдясь по комнате, Кровь остановился перед серым с золотом образом Паса, вершащего суд над грешными душами: одна голова гневно хмурится, другая выносит им приговор.

– Знаешь, я, сидя на твоем месте, слова бы Мускусу поперек сказать не рискнул, а ты осадил его, и тебе это сошло с рук. Ты молод, силен и наделен еще парой достоинств, которых нет у нас, остальных. Во-первых, авгура никто ни в чем этаком не заподозрит, а во-вторых, у тебя имеется недурное образование – начистоту говоря, куда лучше, чем у меня. И вот скажи мне как вор вору: неужто ты хоть нутром, в глубине души, не сознавал, что красть принадлежащее мне не по совести?

Шелк помолчал, собираясь с мыслями.

– Сознавал, разумеется, но… порой, видишь ли, поневоле приходится выбирать одно из двух зол. Ты богат и, лишившись моего мантейона, по-прежнему останешься богатым, а сотни семей, крайне бедных семей, живущих в нашем квартале, без моего мантейона станут еще беднее. Это и послужило решающим доводом.

Тут он умолк, ожидая, что голова снова взорвется болью под нажимом костяшек Мускуса, но боли не последовало.

– Ты предлагал поговорить как вор с вором, то есть, видимо, без утайки, – добавил он. – Так вот, если уж начистоту, я и сейчас нахожу этот довод не менее основательным.

Кровь повернулся к нему:

– Ну да, патера, еще бы! Удивительно, как тебе не пришло в голову такого же стоящего оправдания, чтоб пристрелить Ги. Многие «подвиги» твоих богов гораздо, гораздо хуже.

– Да, несравненно хуже, – кивнув, согласился Шелк. – Однако боги намного выше, могущественнее нас, а посему вольны поступать с нами как заблагорассудится, подобно тому, как ты подрезаешь ручной птице крылья, не чувствуя за собою никакой вины. Гиацинт – дело другое: я по сравнению с нею вовсе не высшее существо.

Кровь усмехнулся:

– По-моему, ты, патера, – единственный, кто так считает. Ладно, насчет морали с нравственностью тебе виднее: это ж, в конце концов, твое ремесло. Ну а я – человек деловой, и проблемка у нас с тобой тоже чисто деловая, ничего сложного. Я отдал городским властям за твой мантейон тринадцать тысяч. Сколько он, по-твоему, стоит на самом деле?

Перед мысленным взором Шелка сами собой возникли свежие, юные лица детишек в палестре, усталые, но счастливые улыбки их матерей, благовонный дым жертвенного огня, поднимающийся с алтаря к проему божьих врат в крыше…

– Ты о деньгах? В деньгах его цены не исчислить. Он бесценен.

– Именно! – Взглянув на иглострел, который по-прежнему сжимал в кулаке, Кровь сунул оружие в карман украшенных вышивкой брюк. – Так тебе сердце подсказывает, потому ты и явился сюда, хотя наверняка понимал, что запросто можешь не уйти отсюда живым. Ты, кстати сказать, не первый, кто пробовал ко мне забраться, но первый, кому удалось попасть в дом.

– Хоть какое-то утешение.

– Вот потому я тобой и восхищаюсь. Потому и думаю, что с тобой можно провернуть кой-какое дельце. Выставленный на торги, патера, твой мантейон стоит ровно тринадцать тысяч карточек. Ни единой долькой дороже либо дешевле. Нам это известно, так как он продавался с торгов всего несколько дней тому назад и продан был за эти самые тринадцать тысяч. Такова его цена для делового человека. Ты мою мысль понимаешь?

Шелк кивнул.

– Ясное дело, у меня имелись на него планы. Планы очень даже прибыточные. Однако на нем свет клином не сошелся, и потому вот тебе мое предложение. Ты говоришь, твой мантейон бесценен. Бесценен… это же целая прорва денег! – Облизнув губы, Кровь сузил глаза, устремил взгляд в лицо Шелка. – И я, деловой человек, извлекающий чистую прибыль откуда только возможно, но никого, вот те слово-лилия, никого не обжуливая, не жадничая, говорю: остановимся посередке. Заплатишь мне вдвое против того, что заплатил я, и мантейон твой.

Шелк раскрыл было рот, но Кровь поднял кверху ладонь.

– Погоди. Давай сначала в точности как фартовый с фартовым вопрос обкашляем. Я уступаю тебе мантейон ровным счетом за двадцать шесть тысяч. Все расходы на мне. Никаких фокусов, никакого раздела собственности. Двадцать шесть тысяч, и он твой. Твой целиком.

С каждым его словом возносившиеся все выше и выше надежды Шелка рухнули, рассыпались в прах. Неужто Кровь всерьез считает его богачом? Ну да, кое-кто из мирян действительно думает, будто авгуры все поголовно богаты…

– Я ведь уже рассказывал, чем владею, – напомнил он. – За все мое имущество не выручить даже двух сотен карточек. Имущество матери целиком стоило куда меньше двадцати шести тысяч, а после того, как я принял сан, навек перешло в собственность Капитула.

Кровь улыбнулся:

– Знаю, патера. Я не тупой. Еще выпьешь?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Ну а я пригублю малость.

Как только Мускус вышел за дверь, Кровь вернулся в кресло, вновь уселся напротив.

– Знаю, знаю: двадцати шести тысяч у тебя нет даже близко. Конечно, проглатывать все, что ты тут наговорил, я подожду, однако, будь у тебя за душой хоть пара тысчонок, ты б там, на Солнечной улице, не торчал. Но ничего: кто сказал, что бедность – это на всю жизнь? Знаешь, глядя на меня, может, и не поверишь, но я сам когда-то был бедняком.

– Отчего же, охотно верю, – возразил Шелк.

Улыбка Крови исчезла как не бывало.

– И из-за этого смотришь на меня свысока. Может, потому и решиться оказалось проще?

– Нет, – отвечал Шелк, – наоборот, гораздо сложнее. Жертвоприношений в нашем мантейоне ты ни разу не посещал – в отличие, кстати заметить, от многих и многих воров, но в глубине души я понимал, что собираюсь ограбить одного из своих, и пошел сюда с великой горечью в сердце.

В усмешке Крови не чувствовалось ни веселья, ни дружелюбия.

– Но все же пошел.

– Как видишь.

– Я вижу куда больше, чем ты думаешь, патера. Гораздо, гораздо больше тебя. Вижу, что ты готов был ограбить меня и что тебе это едва-едва не удалось. Минуту назад ты сказал: я, дескать, по-твоему, так богат, что потеря четырех старых зданий на Солнечной улице для меня пустяки. Может, ты считаешь меня первым богачом на весь Вирон, а?

– Нет, – ответил Шелк.

– Что «нет»?

Шелк пожал плечами:

– Самым богатым из городских богачей я не считал тебя даже во время того разговора на улице, хотя понятия не имею, кто у нас самый богатый. Подумал только, что ты богат, а это вполне очевидно.

– Ну, так я вовсе не самый богатый из городских богачей, – объявил Кровь. – Не самый богатый и вдобавок не самый мутный. В Вироне уйма, уйма народу куда богаче и куда мутнее меня. И большинство таковых, патера, далеко не так близки к Аюнтамьенто, как я. Хочешь верь, хочешь нет, но слова мои запомни и держи в голове.

На это Шелк не ответил ни словом и даже не изменился в лице, будто вовсе ничего не услышав.

– Так вот. Хочешь вернуть себе мантейон, отчего бы не получить деньги с них? Цену я назвал: двадцать шесть тысяч. Мне главное – деньги, а денег у них не меньше, чем у меня, и с большинства взять их намного проще. Ты меня слушаешь, патера?

Шелк неохотно кивнул.

Дверь распахнулась, и в комнату точно так же, как прежде, вошел Мускус, сопровождаемый лакеем. На сей раз на подносе в руках лакея поблескивал не один – два бокала.

Едва Кровь принял один из них, лакей поклонился Шелку:

– Патера Шелк?

Следовало полагать, о его пленении в доме уже прослышали все до единого и кто он такой, очевидно, ни для кого не секрет.

– Да, – подтвердил Шелк, понимая, что отпираться бессмысленно.

Лакей со странным, непостижимым выражением на лице поклонился ниже прежнего и протянул Шелку поднос.

– Я, с разрешения Мускуса, взял на себя смелость, патера… прошу, прими, сделай мне одолжение.

Шелк, улыбнувшись, принял поднесенный бокал.

– Благодарю тебя, сын мой. Весьма любезно с твоей стороны.

На миг лакей засиял от счастья.

– Если попадешься, – дождавшись ухода лакея, продолжил Кровь, – я тебя знать не знаю. В жизни тебя не встречал и никому ничего подобного сроду бы не предложил. Вот так, и только так.

– Дело ясное. Но сейчас, нынче вечером, ты как раз предлагаешь мне награбить денег, чтоб выкупить у тебя мантейон. Предлагаешь мне, авгуру, пробираться в дома тех, других богачей ради краж с грабежами таким же образом, как я забрался в твой дом.

Кровь поднял бокал к губам.

– Э-э, нет. Я говорю: хочешь вернуть мантейон себе, пожалуйста, цена названа… а больше ничего такого не говорю. Где добыть деньги, соображай сам. Думаешь, городские власти интересовались, откуда у меня капиталы по их запросам?

– Что ж, мысль конструктивная, – признал Шелк, – особенно в отсутствие других перспектив.

Мускус глумливо осклабился.

– Вот только твой домашний лекарь говорит, что я сломал правую лодыжку, – продолжал Шелк. – Боюсь, срастется она нескоро.

Кровь оторвал взгляд от бокала.

– Нет, патера, о куче времени и думать забудь. Сроку тебе – разве что самая малость, дельца на три-четыре, не больше.

– Понятно, – потерев щеку, откликнулся Шелк, – однако, сам видишь, какое-то время мне все же потребуется… а мантейон? Что станется в течение отпущенного тобою срока с моим мантейоном?

– Это мой мантейон, патера, но ты заправляй им, как прежде, пойдет? Только всякому, кто поинтересуется, говори, что владелец – я. Мантейон мой, так всем и говори.

– Я мог бы говорить любопытствующим, что ты погасил налоговые недоимки, и это будет чистой правдой, – предложил Шелк. – Погасил недоимки и позволяешь нам по-прежнему служить богам… из благочестия.

Да, то была ложь, однако он надеялся, что со временем сия ложь обернется истиной.

– Прекрасно. Но все, что у тебя останется сверх накладных расходов, тоже мое, и как только я захочу поглядеть на счетные книги, тащи их сюда, иначе не сговоримся. Сколько тебе надо времени?

Отнюдь не уверенный, что сумеет пойти на грабежи, как того требует Кровь, Шелк призадумался.

– Год, – рассудив, что за год может случиться всякое, объявил он.

– Очень смешно. Бьюсь об заклад, когда ты разделываешь барана по сциллицам, прихожане животики со смеху надрывают. Три недели… а-а, лохмать его, ладно, пускай будет месяц. Но это самое большее. За месяц твоя лодыжка в порядок придет?

Шелк пробы ради шевельнул ногой и уже не впервые убедился, что гипс сковал ее намертво.

– Не знаю. По-моему, вряд ли.

Кровь раздраженно фыркнул:

– Мускус, тащи сюда Журавля.

– Ты постоянно держишь на вилле лекаря? – осведомился Шелк, как только Мускус затворил за собою дверь.

– Стараюсь, – ответил Кровь, опустив бокал на столик у кресла. – Около года у меня прожил один, да оказался ни на что не годен, а следующий… как его… хирург по мозгам, продержался всего пару месяцев. Нового долго пришлось подыскивать, однако в конце концов я нашел Журавля, и он у меня уже… – Сделав паузу, Кровь поднял взгляд к потолку. – Да, почти четыре года. Здесь за моими людьми, ясное дело, приглядывает, а трижды в неделю ездит в город, осматривает девиц. Так оно удобнее, и в деньгах пусть невеликая, но экономия.

– Удивительно, – заметил Шелк. – Чтоб опытный, умелый лекарь…

– Согласился работать на меня и заботиться о моих шлюхах? – зевнув во весь рот, перебил его Кровь. – Вот, скажем, если ты, патера, к городскому доктору со своей лодыжкой пойдешь, то за лечение-то ему заплатишь?

– Конечно… как только смогу.

– То есть, скорее всего, никогда. А у меня он жалованье получает исправно, да еще девчонки порой кое-что подкидывают, если расщедрятся на чаевые… словом, за спасибо работать ему не приходится.

Минуту спустя в комнату, впущенный Мускусом, вошел все тот же суетливый коротышка с остроконечной бородкой. Изображение птицы-журавля Шелк не так давно видел и, хоть не сумел припомнить где, сразу же вспомнил о нем, а заодно и о самоиронии доктора Журавля. Действительно, миниатюрный доктор напоминал длинноногого журавля не более, чем сам Шелк – блестящую глянцевитую ткань, в честь которой был назван сам.

Кровь кивнул в сторону Шелка:

– Ты его подлатал… Скажи-ка, скоро он поправится?

Крохотный лекарь задумчиво огладил бородку.

– Что значит «поправится», сударь? Скоро ли сможет ходить без костылей?

Кровь призадумался.

– Скажем так, скоро ли сможет бегать во всю прыть. Сколько для этого нужно времени?

– Трудно сказать. Тут очень многое зависит от наследственности – но о ней он нам вряд ли способен рассказать что-то полезное – и от здоровья вообще. По крайней мере, он молод, а значит, дело могло обернуться куда как хуже.

С этим доктор Журавль повернулся к Шелку:

– Сядь попрямее, молодой человек. Послушаем тебя еще разок, в спокойном состоянии духа.

Задрав подол изорванной рубашки Шелка, доктор приложил ухо к его груди, стукнул пациента по спине – раз, другой… а на третьем ударе Шелк почувствовал нечто твердое и холодное, скользнувшее за пояс, под веревку из конского волоса.

– Жаль, инструментов не захватил… будь добр, кашляни.

Охваченный буйным любопытством, Шелк послушно кашлянул и был вознагражден еще одним ударом по спине.

– Прекрасно. Еще разок, только сильнее, сильнее. Кашляй как следует, из глубины груди.

Шелк кашлянул изо всех сил.

Доктор Журавль, кивнув, выпрямился и одернул на нем рубашку.

– Великолепно! Воистину великолепно, молодой человек. Замечательно развит… можно сказать, украшение Вирона и всего рода людского. Похоже, кому-то там, наверху, ты пришелся по сердцу, – объявил он, шутливо воздев палец к украшенному затейливой росписью потолку, где нарисованная Мольпа сражалась с нарисованной Фэа в багатель. – Надо думать, некоей весьма увлекшейся тобою богиней.

Отметив, что на последних словах тембр его голоса самую чуточку, едва уловимо изменился, Шелк с немалым облегчением (хотя твердый предмет, упершийся в спину, устроиться со всеми удобствами больше не позволял) откинулся на спинку кресла.

– Если по сей причине твой наниматель отведет мне на поправку меньше времени, свидетельством благосклонности богов это, сын мой, не назовешь.

– Да, тут ты определенно прав, – с улыбкой подтвердил доктор Журавль.

– Ну? – рявкнул Кровь, грохнув бокалом о столик у кресла. – Долго ему поправляться? Сколько времени требуется, чтоб кость срослась, стала не хуже, чем до перелома?

– Думаю, от пяти до семи недель. Возможно, с надлежащим образом перевязанной лодыжкой он сможет бегать и несколько раньше… но все это, разумеется, при условии полного покоя и комплекса медицинских процедур в период регенерации – звуковой стимуляции сломанной кости и тому подобного.

– Сложные процедуры мне, доктор, не по карману, – смущенно откашлявшись, предупредил Шелк. – Все, на что я способен, – хромать да молиться о том, чтобы кость благополучно срослась.

– Ты на что это намекаешь?! – не на шутку рассерженный, прорычал Кровь. – Нет уж, сюда тебе ходу не будет!

– Возможно, тебе, сударь, следует нанять кого-либо из городских специалистов, – предложил доктор Журавль, – а там…

Кровь шумно втянул носом воздух.

– Надо было попросту пристрелить его, и дело с концом! Клянусь любимой хавроньей Фэа, я уже жалею, что он не свернул башку, выпрыгнув из окна. Какие там специалисты? Окажешься в той части города, сам им займешься… когда ты, кстати, бываешь там? По сфингицам и иераксицам?

– Именно, а сфингица у нас не далее как завтра, – подтвердил доктор Журавль, взглянув в сторону богато украшенных часов на противоположной стене. – И посему мне давно спать пора.

– Вот завтра с ним и увидишься, – объявил Кровь, – а пока что проваливай.

– Искренне сожалею о причиненных тебе хлопотах, доктор, – сказал Шелк Журавлю. – Если б твой наниматель всего-навсего дал мне чуть больше времени, ни в чем подобном надобности бы не возникло.

У самой двери Журавль оглянулся и едва ли не подмигнул в ответ.

– Ладно, патера, – вздохнул Кровь, – остановимся вот на чем. Слушай внимательно: больше уступок не будет. Ты налитое пить собираешься?

Почувствовав за ушами костяшки пальцев Мускуса, Шелк послушно поднес бокал к губам.

– Через месяц – ровно через месяц, считая с этого дня, – принесешь мне существенную сумму деньжат. Слыхал? Я погляжу, вправду ли она существенна. Останусь доволен – вычту ее из двадцати шести тысяч и назначу срок окончательного расчета. Разочаруешь меня – придется тебе с той жестяной сибиллой выметаться на улицу.

Сделав паузу, Кровь отвратительно осклабился, покрутил в руке бокал с выпивкой.

– Еще кто-нибудь там у вас проживает? К примеру, второй авгур?

– Еще две сибиллы, – ответил Шелк. – Майтера Роза с майтерой Мятой. Полагаю, ты видел майтеру Мрамор… а других авгуров, кроме меня, у нас нет.

Кровь досадливо крякнул:

– Ваши сибиллы наверняка захотят явиться ко мне с увещеваниями да упреками. Передай им: дальше ворот их не пустят.

– Хорошо. Передам.

– Они у вас как, здоровы? Если им нужно лечение, Журавль может поглядеть их заодно с тобой.

«В каждом, – немедля проникшись к Крови самыми теплыми чувствами, подумал Шелк, – в каждом из нас обязательно найдется хоть сколько-нибудь доброты: таков неприметный, но непременный дар безмерно щедрого Паса».

– Это чрезвычайно великодушно с твоей стороны. Насколько мне известно, майтера Мята вполне здорова. Майтера Роза также вполне здорова для своих лет, однако протезов в ней, пожалуй, больше, чем собственных, природных частей тела.

– Цифровые руки-ноги и тому подобное? – Заинтересовавшись услышанным, Кровь оживился, подался вперед. – По нынешним временам редкость немалая.

– Она получила все это довольно давно… еще до моего рождения. Заразившись какой-то болезнью, потребовавшей множественных ампутаций, – пояснил Шелк, подумав, что ему следовало бы знать о прошлом майтеры Розы (и не только майтеры Розы – о прошлом всех трех сибилл) куда больше. – Но, по ее словам, протезы и сейчас не так уж трудно достать.

– А сколько ей?

– Точно сказать не могу, – признался Шелк, вновь мысленно упрекнув себя: ведь это ему тоже следовало бы знать. – Думаю, в наших хрониках сказано. С радостью уточню, если хочешь.

– Не стоит: это я так, из вежливости, – заверил его Кровь. – Если у нее куча жестяных частей тела, должно быть, ей уже… уже за девяносто, не меньше. А вот скажи, патера: сколько, по-твоему, мне?

Интересно, какая догадка польстит ему? Не ляпнуть бы какой-либо нелепости…

– Полагаю, ты старше, чем выглядишь, – рискнул предположить Шелк. – Должно быть, тебе… лет сорок пять?

– Сорок девять, – шутливо отсалютовав бокалом, поправил его Кровь. – Почти полсотни.

В этот миг пальцы Мускуса за ушами дрогнули, и Шелк с абсолютной уверенностью (которой, впрочем, не рискнул бы отстаивать) понял, что Кровь солгал, убавив себе по меньшей мере пяток лет.

– Почти полсотни, – продолжал Кровь, – а в организме все как есть натуральное, собственное, кроме пары зубов.

– С виду тебе столько не дашь.

– Слушай, патера, я тебе вот что скажу… хотя ладно, чушь это все, – махнув рукой, буркнул Кровь. – Время позднее. Как бишь я там сказал? Пять тысяч, а сроку – месяц?

– Речь шла о «существенной сумме», – напомнил ему Шелк. – О том, что я принесу тебе, сколько сумею добыть, а ты решишь, хватит ли этого. Нести прямо сюда?

– Точно. Скажи глазу над воротами, кто ты таков. К тебе выйдут и впустят. Мускус, давай пилота с машиной к парадному.

– Для меня? – удивился Шелк. – Вот спасибо! А то ведь с такой ногой пешим ходом далеко не уйдешь. Я уж готовился взывать к милосердию крестьян с повозками…

Кровь плотоядно осклабился.

– Я от тебя, патера, тринадцати тысяч карточек чистой прибыли жду, так как же о тебе не позаботиться? Ладно, слушай дальше. Помнишь, я говорил, чтоб ваши сибиллы не таскались сюда докучать мне? Тут все остается в силе, так им и передай, однако скажи той, самой старшей… как ее там?

– Майтере Розе, – подсказал Шелк.

– Да, точно. Майтере Розе скажи: если ей требуется новая нога или еще что-то этакое и гельтух хватит, я смогу ее выручить. А если она вдруг пожелает продать что-нибудь в этом роде – скажем, чтобы тебе с деньгами помочь, – лучшей цены, чем я, ей не дадут нигде.

– Боюсь, мои благодарности становятся однообразными, – заметил Шелк, – однако я должен вновь поблагодарить тебя от имени майтеры и от себя самого.

– Ай, брось, пустяки это все. Такие запчасти сейчас с руками рвут, пускай даже не новые, а я подыскал человечка, умеющего приводить их в исправность.

В комнату, маслянисто блеснув прилизанными кудрями, заглянул Мускус.

– Глиссер подан.

Поднявшись с кресла, Кровь слегка пошатнулся.

– Идти можешь, патера? Не, натурально, ходить тебе сейчас не с руки. Мускус, будь добр, притащи ему одну из моих тростей. Которые подешевле. Хватайся, патера, держись.

Опершись на поданную им мягкую, неожиданно холодную руку, Шелк с трудом утвердился на ногах. Все его мысли занимал загадочный предмет, украдкой сунутый Журавлем ему под рубашку, за пояс брюк, вкупе с тем, что он принимает помощь человека, которого задумал ограбить.

– Еще раз благодарю тебя, – сказал он и стиснул зубы от острой, внезапной боли в ноге.

Очевидно, Кровь, исполняя роль хозяина дома, решил проводить гостя, а оказавшись сзади, вполне может заметить предмет под рубашкой…

– Нельзя ли опереться на твою руку? – кое-как выдавил Шелк, из последних сил одолевая угрызения совести пополам с болью и в то же время всем сердцем жалея о ризах, оставленных в спальне Гиацинт. – Похоже, не стоило мне столько пить.

Бок о бок они, покачиваясь на ходу, вышли в приемный зал. Широкие створки парадных дверей по-прежнему оставались распахнутыми навстречу ночи, но ночь эта (если, конечно, Шелку сие не чудилось) вскоре должна была смениться серыми проблесками наступающей ростени. У крыльца, на травяной дорожке, покачивался в ожидании пневмоглиссер с открытым верхом, с ливрейным пилотом за штурвалом. Самая содержательная, самая богатая на приключения ночь в жизни Шелка подходила к концу.

Легонько постучав по загипсованной лодыжке Шелка потертой тростью, Мускус заулыбался при виде гримасы на его лице, вложил ему трость в свободную руку, а Шелк обнаружил, что до сих пор питает к Мускусу изрядную неприязнь, хотя к его хозяину успел проникнуться определенной симпатией.

– …глиссер доставит тебя обратно, патера, – говорил Кровь. – Расскажешь кому о нашем соглашеньице, считай, договор разорван, так на носу себе и заруби. Через месяц жду с жирным наваром… и речь не о какой-нибудь паре сотен.

Ливрейный пилот вышел из машины, подхватил Шелка под локоть. Не прошло и минуты, как Шелк благополучно расположился на мягком, широком сиденье позади пилотского кресла, и угловатый таинственный дар доктора Журавля снова больно впился в его поясницу.

– Благодарю тебя. Благодарю вас обоих, – еще раз повторил он, надеясь, что Кровь сочтет благодарность адресованной им с Мускусом, но на самом деле имея в виду Кровь и пилота. – Крайне тебе признателен, но… но, раз уж ты вспомнил о нашем договоре, я был бы безмерно рад…

С этими словами он нерешительно протянул к Крови руку ладонью кверху.

– О, Фэа, чего тебе еще?

– Будь добр, верни мой иглострел. После всего, что ты для меня сделал, мне очень, очень неловко снова о чем-то просить, однако он у тебя в кармане, и, если ты больше не опасаешься покушений с моей стороны, нельзя ли мне получить его обратно?

Кровь в изумлении вытаращил глаза.

– Ты ведь хочешь, чтоб я доставил тебе несколько тысяч карточек – полагаю, именно это имелось в виду под существенной суммой. Несколько тысяч карточек, в то время как я еле хожу. Что ж, если так, по крайней мере, верни мне оружие: не голыми же руками их добывать.

Кровь прыснул со смеху, поперхнулся, расхохотался в голос. Возможно, дело было лишь в том, что за всю ночь Шелк впервые услышал его смех под открытым небом, однако громогласный хохот Крови разительно напомнил ему звуки, доносящиеся иногда, тихими вечерами, из ям Аламбреры. Хочешь не хочешь, пришлось напомнить себе, что этот человек любим Пасом не меньше, чем всякий другой.

– Ну и хват, а?! Нет, Мускус, ты только глянь! Этот справится, наверняка справится!

Нашарив в кармане крохотный иглострел Гиацинт, Кровь нажал на спуск. Пара дюжин серебристых игл хлестнули по коротко стриженной травке, словно капли дождя.

Мускус подался к Крови и что-то зашептал ему на ухо.

– Ламповая улица, – только и смог разобрать Шелк.

Кровь высоко поднял брови.

– Прекрасно! Точно, ты прав. Прав, как всегда.

С этими словами он швырнул золоченый иглострел на колени Шелку.

– Держи, патера. Пользуйся на здоровье… то есть, ясное дело, во здравие для себя. Но не совсем уж задаром. Сделаешь для нас вот что. Завтра, около часу дня, встретимся в желтом доме на Ламповой улице, идет?

– Видимо, да, – согласился Шелк. – Да, разумеется, если тебе так угодно.

– Заведение называется «У Орхидеи», – облокотившись о дверцу глиссера, продолжал Кровь. – Напротив кондитерской. Ты в экзорцизме что-нибудь смыслишь? Знаешь, как это делается?

Шелк отважился сдержанно кивнуть.

– Вот и славно. Прихвати с собой все, что потребуется. Там, понимаешь, все лето… э-э… творится неладное. Может, просветленный авгур как раз и есть тот, кто нам нужен. До завтра, патера. До встречи.

– Всего хорошего, – откликнулся Шелк.

Кровь с Мускусом отступили назад. Из бортов глиссера беззвучно выскользнули створки прозрачного верха. Как только они сомкнулись над головой, машина глухо взревела двигателем.

«Такое чувство, будто мы вправду плывем», – подумал Шелк. Казалось, незримые воды, нахлынув неведомо откуда, подняли, понесли глиссер вместе с седоками вдоль травяной дорожки. Еще немного, и их закружит течением… но нет, этого так и не произошло.

За окнами, уносясь назад, замелькали деревья, кусты, яркие цветочные клумбы. Великолепный фонтан с изваянием Влагоносицы Сциллы, радостно нежащейся в буйстве хрустальных водяных струй, также мелькнул за окном и исчез, а едва пневмоглиссер вплотную приблизился к главным воротам, решетка ворот, повинуясь сокращению длинных, сверкающих сталью рук талоса, поднялась кверху. Нырок – и машина, качнувшись из стороны в сторону, выскользнула за ограду, помчалась вдоль проезжей дороги, точно гонимый ветром увядший лист, поплыла сквозь жутковатый, зловещий ночной пейзаж, обернувшийся бескрайними водами, на всех парусах, гордо влача за собою пышный султан из клубов изжелта-серой пыли.

Над головой по-прежнему ярко сияла небесная твердь, рассеченная надвое черной дугою тени, а далеко-далеко в вышине, много выше небесных земель, незримо, но все-таки не в воображении, наяву, мерцали мириады крохотных, не больше булавочной головки, огней, явленных Шелку милостью Иносущего. Каждый из них тоже каким-то непостижимым для разума образом удерживал близ себя неведомые земли, и в эту минуту Шелк впервые сознавал существование этих разноцветных, бесконечно далеких огненных сфер столь же явственно, как в достопамятный миг существования вне времени посреди дворика для игры в мяч.

Мяч тот – единственный на всю палестру – по-прежнему покоился в кармане брюк. Надо бы не забыть его здесь, в пневмоглиссере Крови, иначе назавтра мальчишкам нечем будет играть… хотя завтра ведь сфингица, занятий в палестре нет. Завтрашний день надлежит посвятить приготовлениям к сциллице, дню главного жертвоприношения, если есть что приносить в дар богам.

Ощупав брючные карманы, Шелк отыскал две карточки, полученные от Крови, на дне того же, где лежал мяч, вынул их, осмотрел и спрятал обратно. Должно быть, обыскивая его, карточек под мячом не заметили, а стало быть, мяч уберег их. Уберег… для чего?

Иглострел Гиацинт упал на устланный ковром пол кабины. Подобрав его, Шелк сунул оружие к карточкам, а мяч принялся с силой сжимать в ладони: говорят, подобные упражнения укрепляют кисти рук. Тем временем незримые крохотные огоньки пылали себе как ни в чем не бывало, пылали и за твердью небесных земель, и под его ногами – далекие, немигающие, озарявшие нечто гораздо обширнее самого круговорота.

В поясницу вновь впился таинственный дар доктора Журавля. Шелк наклонился вперед.

– Пилот, который теперь час?

– Три с четвертью, патера.

Ну что ж, наказ Иносущего он исполнил. Может, и оплошал, но хотя бы попробовал…

В этот миг – как будто чья-то рука смахнула с глаз пелену – Шелку сделалось ясно, что его мантейон проживет, просуществует еще целый месяц, а может, и куда больше: ведь за месяц столькое может случиться! Неужели он вправду сумел исполнить желание Иносущего?

Все мысли унеслись прочь, подхваченные волной бесшабашного, необузданного торжества.

Пневмоглиссер заметно накренился влево, одолевая крутой поворот. Обернувшиеся током воды, крестьянские домики, поля, особняки богачей уносились назад, а машина мчалась, мчалась им навстречу сквозь сумрак, без труда одолевая призрачное течение. Вот впереди громадной буро-зеленой волной, увенчанной озаренным отсветами небесной тверди гребешком пены из изгородей и плодовых деревьев, поднялся холм, но пневмоглиссер, вмиг взмыв на его вершину, устремился вниз, стрелой пересек брод…

Мускус сдвинул заслонку потайного фонаря так, что восьмигранное пятнышко света, причудливо искривившись, сделалось меньше горящего за стеклом фитиля. Ключ повернулся в заботливо смазанном замке мягко, почти без звука; распахнувшаяся дверь издала едва уловимый скрип.

Сокол на шестке возле самой двери встрепенулся, повернул накрытую клобучком голову в сторону вошедшего, хотя разглядеть нежданного гостя сквозь плотную кожу, ясное дело, не мог. Отгороженный от него сеткой из хлопчатой нити, кречет без клобучка, первый из прирученных Мускусом крылатых хищников, заморгал, поднял голову. По птичнику разнесся перезвон крохотных бубенчиков – бубенчиков из чистого золота, подаренных Мускусу Кровью по какому-то ныне забытому случаю три года тому назад, однако сизый сапсан, неподвижно, точно раскрашенная резная статуя, сидевший позади кречета, даже не шелохнулся.

В дальнем углу птичника, отгороженная нитяной сетью от всех остальных, столь же неподвижно, как и сокол-сапсан, восседала на остроконечном подвесном шестке огромная птица, еще не достигшая зрелости, однако от всего ее облика, от каждой черты веяло такой силой, что сапсан рядом с нею казался детской игрушкой.

Развязав сетку, Мускус шагнул внутрь. Откуда он знал, что огромная птица не спит, оставалось загадкой даже для него самого – знал, и все тут.

– А-а, о́рля, – негромко сказал он.

Огромная птица вскинула голову. Причудливый, пышный султанчик из алых перьев, венчавший надетый на нее клобучок, вздрогнул, качнулся в такт движению.

– А-а, орля, – повторил Мускус, легонько погладив птицу индюшачьим пером.