Мне тоже следовало бы поспать, однако укладываться я не спешил. Целую стражу, а то и больше простоял я на носу лодки, глядя порой на спящих, а порой на воду. Таис устроилась, как нередко устраиваюсь спать я сам – ничком, уложив голову на скрещенные предплечья. Толстушка Пега свернулась клубком, словно превращенный в девицу котенок, прижавшись спиной к боку Одилона. Одилон лежал навзничь, брюхом кверху, заложив руки за голову.

Эата так и спал на рундуке, полусидя, припав щекой к планширю – должно быть, очень устал. Глядя на него, я то и дело гадал, что скажет он, проснувшись, поверит ли, наконец, что я не эйдолон.

Однако мне ли было судить, кто из нас прав? Ведь подлинный Севериан (да, подлинный Севериан некогда существовал, в чем я нимало не сомневался) давным-давно исчез среди звезд. Увы, все старания отыскать его среди оных пропали даром, и лишь спустя долгое время я понял: причина неудач вовсе не в том, что его там нет. Разумеется, он оставался на месте – просто Ушас, отвернув от него лик, укрыла его вместе с многими прочими за горизонтом. В конце концов, наше Новое Солнце всего-навсего одна из мириад звезд, хотя, может статься, теперь, когда днем ни одной звезды кроме него в небе не видно, люди об этом забудут.

Вне всяких сомнений, с палубы корабля Цадкиэль наше солнце выглядело столь же прекрасным, как и все прочие. Просеивать их взглядом я продолжал и после того, как распростился с надеждой отыскать на небе Севериана, которого Эата уж точно не счел бы мороком, и, наконец, понял, что на самом-то деле ищу в небесах корабль, принесший меня с Йесода. Корабля я, конечно, не нашел тоже, однако звезды были столь прекрасны, что потраченных сил мне было нисколько не жаль.

Среди множества сказок, собранных под коричневым переплетом книги, которой я при себе более не ношу, и, несомненно, погибшей вместе с тысячей миллионов других томов под развалинами библиотеки мастера Ультана, имелось предание о величайшем святилище, о храме, укрытом за расшитым алмазами занавесом, дабы никто из людей, узрев лик Предвечного, не умер, не сходя с места. Много эпох миновало на Урд, и вот однажды некий дерзкий смельчак силой прорвался в святилище, истребил всех его стражей и сорвал занавес ради множества украшавших его алмазов. Тесная каморка за занавесом оказалась пуста – по крайней мере, так говорится в предании, однако, выйдя наружу, в ночь, и устремив взгляд к небу, смельчак тот немедля погиб, пожранный пламенем. Сколь же ужасно, что сказания о нас самих нам неведомы, пока не сбудутся в жизни!

Возможно, виной всему воспоминания об этой сказке. Возможно, всего лишь мысль о затонувшей библиотеке, последним хозяином коей, несомненно, стал (и наверняка погиб в ее стенах) Киби. Как бы там ни было, именно в этот момент – ни мгновением раньше – я осознал гибель Урд во всем ее ужасе и похолодел изнутри, хотя вид затонувшего домика с уцелевшей дымоходной трубой тоже перепугал меня до глубины души. От лесов, где я когда-то охотился, не осталось ни деревца, ни даже прутика. Миллионы мелких хозяйств, земельных наделов, кормивших миллионы Мелитонов и гнавших их, вооруженных лишь небывалой сметливостью да скромной отвагой, на север, и просторные пампы, откуда галопом, с пикой в руке и благородством в сердце примчалась на войну Фила – все это, до последней травинки, до последней капустной грядки, поглотила вода.

Казалось, мертвое тельце ребенка, приплясывавшее на волнах, машет мне ручкой. Увидев его, я понял, как должен искупить грех содеянного. Волны манили к себе, к себе манил утопший мальчишка, и сколько бы я ни твердил самому себе, что мне недостанет воли расстаться с жизнью, планширь выскользнул из рук, точно живой.

Воды сомкнулись над головой, однако я вовсе не захлебнулся и не утонул, но и дышать перестал, хотя чувствовал, что дышать здесь, под водой вполне смог бы. Озаренные полыхавшей изумрудным огнем Луной, хляби морские простирались вокруг, словно толща зеленого стекла, а я, не торопясь, плыл сквозь бездну, казавшуюся чище воздуха.

Вдали виднелись громадные – в сотню раз превосходящие величиной человека – силуэты непонятной природы. Некоторые походили на корабли, некоторые на облака, один казался живой головой без тела, другой щеголял целой сотней голов. Со временем все они скрылись в зеленоватой дымке, и я увидел внизу, под собой, устланную топким илом равнину, а посреди нее возвышались руины исполинского, куда больше нашей Обители Абсолюта, дворца.

Тут я и понял, что мертв, однако смерть не принесла мне освобождения. Еще мгновением позже мне также сделалось ясно, что все это только сон, и с криком петуха (на сей-то раз никаким магам уже не выколоть его блестящих черными бусами глаз) я, пробудившись, окажусь на постоялом дворе, в одной кровати с Бальдандерсом; засим доктор Талос задаст ему взбучку, и все мы тронемся в путь, на поиски Агии с Иолентой. Подумав об этом, я целиком отдался во власть сновидения, но, кажется, пусть совсем ненадолго, сумел разорвать Пелену Майи, хитросплетение цветистых образов, заслоняющее от нас истинную сущность вещей.

Разумеется, брешь в ней немедленно затянулась, однако ткань пелены трепетала под натиском студеных ветров, что дуют из Яви в Грезы, унося с собой нас, словно опавшие листья. Напоминавший Обитель Абсолюта «дворец» оказался Нессом, моей столицей. Необъятный и прежде, город сделался еще больше, чем был: Стена во многих местах рухнула, подобно стене Цитадели, отчего Несс стал воистину городом без конца и края. Многие башни обрушились тоже, стены из камня и кирпича раскрошились, точно корка множества сгнивших дынь, а там, где каждый год величаво, торжественно шли к собору кураторы, косяками кружила макрель.

Решившись поплыть вперед, я обнаружил, что уже плыву, что руки и ноги мерно гребут, рассекают воду помимо моей собственной воли. Тогда я остановился, но, вопреки ожиданиям, на поверхность меня не вытолкнуло. Увлекаемый незримым апатичным течением, я увидел под собой, в глубине, русло Гьёлля, по-прежнему пересеченного величественными мостами, но в одночасье утратившего право зваться рекой – ведь теперь-то вода залила все вокруг. На дне меж берегов покоилось, будто ожидая невесть чего, все, что когда-то поглотила река: истлевшие, обросшие длинной зеленой бахромой водорослей остовы затонувших судов, опрокинутые колонны… Надеясь также лечь среди них, я выдохнул остатки воздуха, и воздух чередой пузырей устремился вверх, однако студеная вода, хлынувшая в легкие, не принесла с собой холода смерти.

Тем не менее я медленно, плавно пошел ко дну и спустя какое-то время встал на ноги там, где вовсе не думал когда-либо постоять – в грязи и иле речного русла. Точно так же чувствовал я себя, стоя на палубе корабля Цадкиэль: босые ступни касались дна легонько, словно тело мое почти ничего не весит. Течение подталкивало в спину, влекло за собой. Казалось, я сделался бесплотным духом, фантомом, готовым развеяться от одного-единственного дуновения, особенно если в дуновение вложены изгоняющие духов молитвы.

Увлекаемый течением, я зашагал вперед – вернее сказать, поплыл вперед, притворяясь, будто иду. Каждый шаг поднимал со дна тучи ила, клубившиеся вокруг, как живые. Приостановившись и взглянув вверх, я сумел разглядеть над незримыми волнами бесформенный, мутный лик зеленой Луны.

Снова опущенный книзу, взгляд мой упал на пожелтевший, наполовину занесенный илом человеческий череп, лежавший у самых ног. Я поднял его. Нижняя челюсть, конечно, отсутствовала, но в остальном череп оказался целехонек. Судя по величине и безупречным зубам, принадлежал он мальчишке, а может, юноше. Выходит, некогда, в прошлом Гьёлль лишил жизни кого-то еще – быть может, одного из наших учеников, утонувшего так давно, что к моему времени печальную историю его недолгой жизни все позабыли, а может, просто мальчишку из убогих доходных домов, подступавших вплотную к грязной воде.

А может статься, то был череп какой-то несчастной девицы, задушенной и брошенной в реку: подобным образом женщины, дети, да и мужчины гибнут в Нессе каждую ночь. Пожалуй, когда Вседержитель избрал меня орудием уничтожения всей земли, в невинности умерли одни лишь младенцы да неразумные звери…

Однако в глубине души я нисколько не сомневался: череп принадлежал мальчишке, и умер этот мальчишка вместо меня, забранный Гьёллем, в последний миг лишенным положенной жертвы. Подцепив двумя пальцами глазницы черепа, я отряхнул находку от ила и забрал с собой.

Со дна русла тянулись кверху множество каменных ступеней, немых свидетельниц бессчетных надстроек, укрепления набережных, возведения новых и новых площадок у самой воды. По ним я и взошел наверх, хотя почти с той же легкостью мог бы попросту плыть над ними.

Из доходных домов не уцелел ни один. Над развалинами, среди груд кирпича собралась огромная – по крайней мере, в несколько сотен – стая мальков. Почуяв мое приближение, рыбешки серебристыми искрами брызнули во все стороны, открыв взгляду побелевший, частично обглоданный труп. После этого я их косяков больше уже не распугивал.

Вне всяких сомнений, подобных трупов в столице, некогда восхищавшей величиною весь мир, имелось немало, но что же со мной? Разве сам я не такой же труп, дрейфующий в глубине? Плечо на ощупь оказалось холодным, легкие отяжелели от воды, да и вперед я шагал, словно во сне… однако по-прежнему двигался (либо полагал, что двигаюсь) вопреки всем течениям, а глаза мои, пусть даже остыв, не утратили способности видеть.

Впереди возвышались запертые, проржавевшие ворота некрополя. Пряди спутанных водорослей между венчавшими их шипами казались горными тропами, неизменным символом моего давнего изгнания. Толкнувшись ногами, я устремился вверх, а пустив в ход и руки, невольно взмахнул черепом над головой. Немедля устыдившись, я разжал пальцы, но череп, увлекаемый вперед силой инерции, последовал за мной.

Прежде чем взойти на борт корабля иеродул и отправиться к кораблю Цадкиэль, я, свернувшись клубком, парил в воздухе, посреди хоровода поющих на лету черепов. Вот, значит, что предвещала та давняя церемония… Теперь я понимал, знал и в знании сем уверен был твердо: Новому Солнцу надлежит проделать то же, что делаю я, пролететь невесомым над своим залитым водами миром, в окружении мертвых. Утрата древних материков – вот чем Урд пришлось расплатиться за новую жизнь, а я должен расплатиться за то же, проделав сей путь до конца.

Череп мягко коснулся размокшей земли, в которой нашли последний приют многие поколения беднейших из жителей Несса, и я вновь поднял его. Как там говорил лохаг из бартизана на мосту через Гьёлль?

«Экзультант Таларикан, чье безумие выражается в нездоровом интересе к ничтожнейшим из аспектов человеческой жизни, утверждает, будто два гросса тысяч – дважды по двенадцать дюжин тысяч человек – питаются единственно объедками, остающимися от прочих! Что в городе насчитывается десять тысяч бродячих акробатов, почти половина которых – женщины! Если бы даже мне было позволено делать вдох лишь тогда, когда какой-нибудь нищий сиганет с моста в реку, я жил бы вечно – город порождает и убивает людей много чаще, чем человек делает вдох!»

Что ж, больше нищие с моста в реку не прыгают: вода сама настигла их одним прыжком. По крайней мере, теперь все их страдания кончены… а кто-то, вполне возможно, даже смог уцелеть.

Добравшись до мавзолея, где часто играл мальчишкой, я обнаружил, что его перекошенная, с давних пор не закрывавшаяся дверь затворена: мощь морского прилива завершила дело, начатое, может статься, целый век тому назад. Опустив череп на порог, я что было сил устремился к поверхности – к россыпи золотистых солнечных бликов, пляшущих на волнах.