Лодки Эаты нигде поблизости не оказалось. Пожалуй, напиши я, как должен написать, что плыл целый день и большую часть следующей ночи, ты, читатель, сочтешь это нелепой похвальбой, однако так оно и было. Вода, которую другие называли соленой, мне таковой отнюдь не казалась и жажду всякий раз, как потребуется, утоляла исправно, уставал я нечасто, а если случалось устать, отдыхал, лежа на волнах.

От всей одежды, кроме брюк, я уже избавился, а теперь сбросил и их, но прежде чем окончательно распрощаться с ними, по давней привычке к бережливости обшарил карманы. В карманах нашлись три мелких бронзовых монетки, дар Имара. Все надписи и лики, отчеканенные на них, истерлись до неразличимости, металл потемнел от времени, отчего монеты казались невероятно древними, какими и были в действительности. Оглядев их, я перевернул ладонь, и бронзовые кругляши канули в воду вместе со всей Урд.

Дважды я видел огромных рыб – возможно, хищных, но в мою сторону ни та, ни другая даже не поглядели. Водяных женщин, из коих Идас, пожалуй, была самой маленькой, мне не встретилось вовсе, как и их властелина Абайи, Эреба или еще кого-либо из морских чудищ.

Наступившая ночь привела с собой свиту из многочисленных звезд, и я долго разглядывал их, лежа на спине, покачиваясь в теплых объятиях Океана. Как много изобилующих жизнью миров летело надо мной в вышине! Некогда, бежав от Авдиисуса, прячась от ветра за скальным выступом и точно так же глядя на эти же самые звезды, я рисовал в воображении обращающиеся вокруг них миры, населял их людьми, возводящими города, не ведающие стольких зол, сколько наши… Теперь-то я понимал, сколь глупы подобные грезы, так как, повидав иной мир, обнаружил, что он куда необычнее всех мыслимых плодов моей фантазии. Да что там иные миры! Я ни за что на свете не смог бы представить себе даже матросов (не говоря уж о рысчиках) с корабля Цадкиэль во всем их гетероклитическом разнообразии, хотя и те, и другие, подобно мне, родились в границах Брия, и Цадкиэль без колебаний принял их на службу!

И все же, как ни отмахивался я от подобных фантазий, они назойливо лезли в голову одна за другой. Возле некоторых звезд, пусть и казавшихся всего лишь угольками, тлеющими в ночи, словно бы мерцали звездочки еще того мельче, а при виде них в воображении один за другим возникали туманные образы, прекрасные и ужасающие. Наконец звезды скрылись за тучами, затянувшими небо, и я на время уснул.

С приходом утра мне выпало счастье полюбоваться, как ночь Ушас пала с лика Нового Солнца. Зрелища более восхитительного не найти ни в одном мире Бриа, и на Йесоде я также не видывал ничего чудеснее. По волнам моря шествовал юный король, сверкающий златом, какого не добыть в самых богатых из рудников, и был он столь великолепен, что всякий, кто хоть раз взглянул на него, не должен более смотреть ни на кого иного.

Волны устроили пляс в его честь, швырнули к его ногам десятки тысяч брызг, и каждую он превратил в бриллиант. Подхваченный высокой волной (с восходом солнца ветер изрядно окреп), я оседлал ее, словно воробей – ток теплого весеннего ветра. Правда, на гребне мне удалось продержаться не больше вдоха, однако с вершины сей я узрел лик солнца… и не ослеп, но узнал в нем себя самого. С тех пор подобного не случалось и, вероятно, не случится уже никогда. Ундина, поднявшаяся из моря меж нами, лигах в пяти от меня, отсалютовала ему высоко вскинутой рукой.

Спустя еще миг набежавшая волна схлынула, и я рухнул вниз. Пожалуй, дождись я второй, она подняла бы меня снова, однако многие вещи (из коих этот момент для меня – вещь наиглавнейшая) не повторяются дважды. Посему, дабы поздние, второразрядные впечатления не затмили памяти о первом, я поскорее нырнул в сверкающую на солнце воду и устремился в глубину, охваченный неудержимым желанием испытать новые силы, открытые в себе минувшей ночью.

Новые силы остались при мне, только на сей раз плыл я вовсе не в полусне, а от стремления покончить с собой не осталось даже помину. Мир мой, окрасившись чистейшей, ясной лазурью, обрел желтоватый охряной пол, а сверху укрылся золотым пологом, и мы с солнцем поплыли в пространстве, улыбаясь с высот каждый собственной сфере.

Проплыв так какое-то время (на протяжении скольких вдохов, сказать не возьмусь, так как не сделал ни одного), я вспомнил об ундине и задался целью ее отыскать. Конечно, я все еще побаивался ее, но, наконец, понял, что ей подобных не всегда следует опасаться: хоть Абайя и строил козни, дабы предотвратить явление Нового Солнца, та эпоха, когда моя смерть могла сему поспособствовать, безвозвратно канула в прошлое. Вскоре, сообразив, насколько проще заметить в воде что-либо, движущееся на фоне озаренной солнцем поверхности, я устремился в глубину.

Глубже, глубже, глубже… и вдруг все мысли об ундине разом вылетели из головы. Подо мной простирался еще один город – огромный город, но вовсе не Несс. Рухнувшие башни его покоились на дне Океана, от нескольких устоявших остались лишь пеньки оснований, а среди них высились остовы затонувших судов – невероятно древних, однако окружавшие их постройки вошли в древний возраст задолго до тех дней, когда эти сгнившие остовы с вымпелами на вантах, с плясками на полубаке спускали на воду.

Порыскав среди поваленных башен, я отыскал немало сокровищ, столь благородных, что все минувшие эоны оказались им нипочем – роскошных самоцветов, драгоценных металлов… Не нашел лишь того, что искал – названия города, выстроенного безымянным народом, а после, подобно нашему Нессу, поглощенного Океаном. Конечно, надписей на дверных притолоках и пьедесталах, стоило лишь поскрести их осколком стекла либо скорлупой раковины, обнаружилось множество, но что проку в писаном слове, если не знаешь азбуки?

Около полудюжины страж я плавал, обыскивал руины и ни разу не поднял глаз, но, наконец, впереди, вдоль широкой, занесенной песком улицы промелькнула исполинская тень, и тогда я взглянул вверх. Промчавшись надо мной (косы – что щупальца кракена, брюхо – что дно корабля), ундина скрылась из виду в россыпи ослепительных солнечных зайчиков на волнах.

Разумеется, о развалинах я тут же забыл. Вынырнув на поверхность, я, точно морская корова, выплюнул струю воды пополам с мутным паром выдоха, и мотнул головой, откинув со лба пряди волос. Стоило мне подняться над волнами, впереди показалась полоса суши – невысокий, землисто-бурый берег, и путь к нему преграждало пространство гораздо у́же протоки, некогда отделявшей от берега Гьёлля Ботанические Сады.

Вскоре – едва ли не быстрее, чем я успеваю обмакнуть в чернила перо – ноги мои нащупали дно. Не столь давно я, расставаясь со звездами, отнюдь не утратил любви к ним и из моря вышел, по-прежнему любя его всей душой: сказать правду, Бриа прекрасен повсюду, где никому не угрожает гибелью, а смертельно опасными его уголки делают только люди. Но крепче всего на свете любил я эту землю, ибо на этой земле и родился, и вырос.

Однако ж какой ужасной оказалась эта земля! Нигде – ни стебелька, ни травинки. Песок, пара камней, множество морских раковин да толстая корка спекшегося, растрескавшегося на солнце ила, и больше ничего. Память, дабы усугубить мою муку, немедля вынесла на поверхность кое-какие строки из пьесы доктора Талоса:

«Сами его континенты одряхлели, точно старухи, давным-давно утратившие и красоту, и способность к деторождению. Грядущее Новое Солнце низвергнет их в морские пучины, пустит ко дну, будто утлые лодки. А из глубин моря поднимет новые, блистающие златом и серебром, железом и медью, алмазами, рубинами и бирюзой, тучнейшие земли, поглощенные морем за миллионы тысячелетий»…

То и дело похваляющийся безупречной памятью, я совершенно забыл, что слова эти произносит не кто-нибудь – демоны.

Тысячу раз овладевал мною неодолимый соблазн (и даже некие побуждения куда хуже соблазна) вернуться назад, в Океан, однако я упорно шагал на север вдоль бесконечной с виду полосы побережья, нисколько не менявшейся что к северу, что к югу. Вдоль берега грудами, словно множество исполинских бирюлек, громоздились треснувшие брусья, стропила и вывернутые с корнем деревья, выброшенные волнами на сушу. Порой среди них попадался то половик, то дверца разбитого шкафа, а иногда под ноги подворачивалась сломленная ветка, столь свежая, что листья на ней даже не начали вянуть, будто ни сном ни духом не ведая о кончине целого мира.

Эту песню пела мне Доркас, когда мы остановились на ночлег у речного брода, а после написала те же слова на посеребренном стекле зеркала в нашей спальне на верхнем этаже бартизана Винкулы, тюрьмы города Тракса. Да, Доркас, как всегда, оказалась куда мудрей, дальновиднее, чем мы с нею думали…

Спустя какое-то время берег изогнулся вбок, образуя огромную бухту, столь обширную, что самый укромный ее уголок терялся из виду вдали. От противоположного берега меня отделяло около лиги искрившихся на солнце волн. Переплыть ее для меня не составило бы труда, но очень уж не хотелось снова нырять в воду.

Новое Солнце почти скрылось за поднимавшимся кверху плечом мира, и, как ни приятно мне спалось накануне, убаюкиваемому волнами, желанием повторять вчерашнее я отнюдь не горел, а уж спать мокрым на берегу – тем более. В конце концов, я решил устроиться на ночлег там, где остановился, развести, если сумею, костер и поесть, если удастся найти хоть что-то съестное, так как впервые за день почувствовал, что после тех скудных крох, которыми поделился с нами Эата, даже не пробовал никакой пищи.

Дров вокруг хватило бы для целой армии, однако я, как ни перебирал их в поисках ящиков и бочонков, на которые надеялся наткнуться Эата, ничего подобного не нашел. Две стражи спустя единственной находкой, которой я мог бы похвастать, оказалась закупоренная пробкой бутылка, до половины наполненная скверным красным вином – возможно, все, что осталось от какой-нибудь захудалой таверны вроде той, где встретил смерть дядюшка Макселенды. Стуча камнем о камень и выбрасывая те, что казались совсем никуда не годящимися, я в итоге сумел высечь пару крохотных искорок, однако воспламенить изрядно отсыревшей (другой поблизости не нашлось) растопки, собранной мною, с их помощью так и не смог. Когда Новое Солнце окончательно скрылось из виду и мои тщетные потуги подняли на смех безмолвные огоньки звезд, я сдался и, отчасти согретый вином, улегся спать.

Еще когда-либо свидеться с Афетой я даже не помышлял, однако ошибся, ибо увидел ее той самой ночью, взиравшую на меня с небосвода точно так же, как некогда провожала взглядом нас с Бургундофарой, покидавших Йесод. Моргнув, я в изумлении уставился на нее, но разглядел в небе лишь изумрудный диск Луны.

Как я заснул, не припомню, но вдруг рядом присела Валерия, плачущая по затонувшей Урд, и ее теплые слезы нежно забарабанили по щеке. Проснувшись, я обнаружил, что раскраснелся от жара, а Луну заволокло сочащимися мелким дождиком тучами. По счастью, неподалеку, у кромки воды, отыскалось укрытие – стена с дверным проемом без двери под обломком какой-никакой, а кровли. Перебравшись под крышу, я уткнулся носом в сгиб локтя и снова заснул, желая лишь одного – никогда больше не просыпаться.

Но вот берег вновь озарился зеленым светом. Одно из крылатых чудищ, унесших меня с прежним Автархом от разбившегося флайера, трепеща крыльями, точно бабочка, заслонило от моих глаз Луну, начало увеличиваться в размерах, и я только сейчас понял, что его крылья – пара нотул. Еще немного, и жуткая тварь неуклюже приземлилась на растрескавшийся ил среди белых волков.

Сам не поняв, не запомнив, как оказался на ее спине, я соскользнул вниз. Залитые лунным сиянием, волны сомкнулись над моей головой, и на дне, подо мной показалась затонувшая Цитадель. Меж ее башен (напрасно я думал, будто они рухнули: все до единой стояли такие же, как в прежние времена, если не считать воды вокруг и гирлянд водорослей) плавали рыбины, громадные, словно океанские корабли. Представив, как напорюсь на один из острых башенных шпилей, я невольно затрепетал, но тут пушка, выстрелившая по мне, когда меня привели к префекту Приске, грохнула вновь, и ее луч, окутавшись клубами ревущего пара, рассек Океан пополам.

Луч угодил в цель – в меня, однако гибель принес вовсе не мне: затонувшая Цитадель рассеялась, будто морок (каковым, собственно, и оказалась в действительности), а я обнаружил, что плыву сквозь брешь в межбашенной стене в настоящую Цитадель. Вершины ее башен возвышались над волнами, а среди них, по горло в воде, восседала, закусывая рыбиной, Ютурна.

– Так ты осталась жива? – крикнул я ей, но тут же почувствовал, что и это лишь сон.

– Да, – кивнула она. – А вот ты – нет.

От голода и страха я изрядно ослаб, однако спросил:

– Выходит, я мертв и приплыл в страну мертвых?

Ютурна отрицательно покачала головой.

– Ты жив.

– Я просто сплю.

– Нет. Ты…

Умолкнув, ундина принялась жевать. На громадном лице ее не отражалось никаких чувств.

Стоило ей вновь раскрыть рот, над водой у ее подбородка запрыгали, ловя ошметки мяса, сыплющиеся с губ, серебристые рыбки не больше окуня, ничуть не похожие на громадных рыбин из моего сна.

– Ты отрекся либо тщился отречься от собственной жизни. И в какой-то мере преуспел.

– Все это сон.

– Нет, ты больше не спишь, а стало быть, умер бы, если б мог.

– И все это мне за то, что я не смог спокойно смотреть на Теклу под пыткой? Поэтому я и должен был увидеть, как гибнет Урд… и сам стать ее погубителем?

– Кем был ты, стоя перед Троном Правосудия того иерограммата? – спросила вместо ответа Ютурна.

– Человеком, еще не погубившим всего, что когда-либо любил.

– Ты был самой Урд, и посему Урд продолжает жить.

– Это не Урд, это Ушас! – во весь голос выкрикнул я.

– Воля твоя, пусть так. Однако Урд продолжает жить и в Ушас, и в тебе самом.

– Мне нужно подумать, – сказал я. – Уйти прочь и подумать.

Молить о позволении я вовсе не намеревался, но даже сам услышал, узнал в собственном голосе нотки жалкой мольбы.

– Ну, так ступай же. Думай.

В безнадежном унынии я обвел взглядом полузатопленную Цитадель.

Тогда Ютурна, точно крестьянка, повстречавшая заплутавшего путника, тыча пальцем в стороны света, о существовании коих я до этого даже не подозревал, принялась объяснять:

– Вон там будущее. Вон там прошлое. Вот здесь граница мира сего, а за нею – другие миры вашего солнца и миры иных солнц. А вот ручей, берущий начало на Йесоде и низвергающийся в Брия.

Выбор я сделал без колебаний.