Долгое время стоял я на носу лодки, любуясь бесконечной процессией стражей ночного неба, открывавшихся взгляду сообразно быстроте вращения Ушас. Наше древнее Содружество затонуло, но звездный свет, касавшийся моих глаз, был много, много древнее него даже в те времена, когда первая женщина на свете вскармливала первого на свете ребенка. Заплачут ли эти звезды, узнав о гибели Содружества, когда состарится сама Ушас?

К примеру, я – ведь и я был когда-то такой же звездой – сдержать слез не сумел.

От раздумий меня отвлекло прикосновение к локтю. То был старый моряк, капитан нашей лодки. Прежде столь замкнутый, необщительный, теперь он встал со мной рядом, плечом к плечу, устремил взгляд над водой в ту же сторону, что и я, а я вдруг вспомнил, что до сих пор не знаю его имени.

Но едва я собрался спросить, как его зовут, он заговорил сам:

– Думаешь, я тебя не узнал?

– Вполне возможно, – отвечал я, – однако я похвастать тем же не могу.

– Известно мне, что какогены умеют вызывать мысли из головы человека да ему же самому и показывать…

– Значит, ты принял меня за эйдолона? Встречался я с ними, встречался, но сам не из них. Я такой же человек, как и ты.

Но он меня будто не слышал.

– Я весь день приглядывал за тобой. И с тех пор как все улеглись, не спал, наблюдал. Говорят, они не умеют плакать, но это вранье, и я, увидев, как плачешь ты, вспомнил об этих россказнях, убедился, что люди все врут, а после подумал: да так ли уж они – вы то есть – зловредны? Вот только на борту их иметь – не к добру. Дурная это примета – думать сверх меры.

– Уверен, так оно и есть. Но те, кто слишком много думают, поделать с этим ничего не могут.

– Пожалуй, да, – кивнул капитан. – Что верно, то верно.

Человеческие языки гораздо древнее нашей затонувшей земли, и мне кажется странным, что за столь необъятное время никто не подыскал особых названий для возникающих в разговоре пауз, хотя каждая из них обладает собственным, неповторимым характером, не говоря уж об определенной продолжительности. Наше молчание длилось, пока в борт лодки не ударила целая сотня волн, а содержалась в нем и легкая качка, и вздохи ночного ветра в снастях, и многодумное ожидание.

– Так вот, я что сказать-то хотел: на лодку мне, в общем, плевать. Хочешь – топи ее, хочешь – на мель сажай, меня этим не проймешь.

Я ответил, что, наверное, мог бы сделать и то и другое, но нарочно ничего подобного делать не стану.

– Ты и когда настоящим был, особого зла мне не причинил, – после еще одной долгой паузы сказал старый моряк. – Кабы не ты, я не повстречался бы с Макселендой – вот это, наверное, было бы худо. А может, и нет. Хотя жилось нам с ней, с Макселендой, неплохо…

Я искоса взглянул на него. Капитан слепо глядел вдаль, поверх неуемных волн. Нос его был сломан, и, возможно, не раз. Я мысленно выпрямил его, слегка округлил изборожденные морщинами щеки…

– А еще ты, было дело, задал мне крепкую трепку. Помнишь, Севериан? Тебя тогда капитаном назначили. Но, когда подошел мой черед, я Тимона вздул не хуже.

– Эата!!!

Сам не успев осознать, что делаю, я сгреб его в охапку и поднял кверху, как прежде, во времена ученичества.

– Эата, сопляк ты мелкий, а ведь я думал, что никогда больше тебя не увижу!

Потревоженный моим восклицанием, Одилон застонал, заворочался, но не проснулся.

Эата, вздрогнув от неожиданности, непроизвольно потянулся к ножу на поясе, но тут же опомнился и убрал руку, а я опустил его на палубу.

– Когда я реформировал гильдию, тебя там не оказалось. Сказали: сбежал…

– Сбежал… – Осекшись, Эата сглотнул, а может, просто перевел дух. – Рад, рад слышать и видеть тебя, Севериан, пускай ты – попросту дурной сон из этих… как ты их там назвал?

– Эйдолонов?

– Да, эйдолонов. Словом, если какогенам вздумалось показать мне кого-то из моей же головы, компания могла оказаться и хуже.

– Эата, а помнишь, как мы той ночью в некрополь попасть не могли?

– Еще бы, – кивнул он. – Дротт заставлял меня сквозь решетку протиснуться, да я не пролез. Зато после, когда добровольцы калитку отперли, пулей рванул туда, а вас с Дроттом и Рохом бросил воронам на поживу. Из вас-то мастера Гюрло никто вроде бы не боялся, но я…

– Мы тоже боялись, только перед тобой виду не подавали.

– Да уж, известно! – осклабился Эата, сверкнув в изумрудном свете луны двумя рядами зубов с черным пятном прорехи на месте выбитого. – Мальчишки – они такие, как сказал шкипер, поговорив с дочкой.

В голове промелькнула безумная мысль: не сбеги Эата в ту ночь, это он мог бы спасти от гибели Водала, а после повидать и сделать все, что повидал, что сделал я… Возможно, в какой-то другой сфере так и вышло, однако я, отмахнувшись от этой мысли, спросил:

– Ну, а что же ты делал, как жил все это время? Рассказывай!

– Да не о чем тут особо рассказывать. Пока я капитанствовал над учениками, ускользнуть из Цитадели и повидать Макселенду, если лодка ее дядюшки стоит где-то поблизости от квартала Мучительных Страстей, было проще простого. Разговаривал я с моряками и сам кое-что из матросской работы освоил, и когда пришло время праздника, не смог довести дело до конца. Не смог надеть плащ цвета сажи.

– Я сам надел его только потому, что не мыслил себе жизни где-либо, кроме Башни Матачинов, – признался я.

Эата понимающе кивнул.

– Но я-то, сам видишь, мог! Весь год только и думал, каково это – жить на лодке, Макселенде с дядюшкой помогать… Он с возрастом сдавать начал, кто-нибудь пошустрей и притом сильней Макселенды им очень бы не помешал. Думал я, думал, и не стал дожидаться, когда мастера призовут сделать выбор. Просто удрал.

– А потом?

– Постарался забыть о палачах как можно скорее. Только недавно, под старость, начал порой вспоминать, как мне, молодому, в Башне Матачинов жилось, а до того… не поверишь, Севериан, до того я многие годы видеть Холма Цитадели не мог, если мы мимо вниз или вверх по реке шли. Всякий раз взгляд отводил.

– Охотно верю, – вздохнул я.

– Потом дядюшка Макселенды помер. Был у него любимый кабачок в одной деревушке на юге, в низовьях дельты, под названием Лити. Как-то вечером мы с Макселендой явились туда за ним, а он сидит… стакан перед ним, бутылка, рука на столе, голову на руку опустил, но стоило за плечо его потрясти, упал с кресла. Холодный уже.

– «Подле винных источников, бьющих из-под земли, лежали вповалку мужчины, давным-давно упившиеся до смерти, но по сю пору хмельные и во хмелю не заметившие, что жизни их подошли к концу».

– Что это? – удивился Эата.

– Просто древняя сказка, – пояснил я. – Вздор, продолжай.

– После этого начали мы управляться с лодкой сами, я да она, и выходило нисколько не хуже, чем втроем. А пожениться по всем правилам так и не поженились. Когда обоим того хотелось, денег отчего-то вечно не оказывалось, а как заведутся деньги – непременно поссоримся из-за чего-нибудь. Хотя спустя пару лет все вокруг и без того думали, будто мы с ней женаты.

Высморкавшись, Эата стряхнул за борт слизь с пальцев.

– А дальше? – снова поторопил его я.

– А дальше… Мы контрабандой порой промышляли, и как-то ночью перехватил нас катер береговой охраны. В восьми – ну, может, в десяти лигах к югу от Холма Цитадели. Макселенда прыгнула за борт – всплеск я слышал точно и сам бы прыгнул следом, да только один из сборщиков пошлин швырнул мне под ноги ачико, а я в нем и запутался. А с податной братией ты, надо думать, знаком.

Я кивнул:

– Так ведь я же в то время Автархом был. Мог бы ко мне обратиться.

– Нет. Думал я над этим, но был уверен, что ты меня назад, в гильдию вернешь.

– Вот уж так я точно не поступил бы, – заверил его я. – Но неужели возвращение в гильдию оказалось бы хуже того, к чему приговорил тебя суд?

– Хуже ли, нет ли, это было б уже на всю жизнь – вот что у меня из головы не шло. Стало быть, взяли нашу лодку на буксир и повезли меня вверх по реке. До ассизов под замком продержали, а там судья велел меня плетьми высечь и в матросы на большую каракку отдать. В матросах хлебнул я лиха: возле берега на цепи, работа хуже каторжной, зато повидал Ксантские Земли, а там ухитрился спрыгнуть за борт и целых два года провел в тех краях. Не такое уж, надо сказать, скверное место, если деньжата водятся.

– Однако назад ты все же вернулся, – заметил я.

– Да. Поднялся там мятеж, ту девчонку, с которой я жил, убили. Беспорядки у них каждые пару лет: вздорожает съестное на рынках – и началось… Солдаты, посланные бунт усмирять, крушат головы направо-налево, вот она, видно, кому-то и подвернулась под горячую руку. А у острова Голубого Цветка как раз стояла на якоре каравелла. Пошел я, поговорил с капитаном, и он согласился мне место в кубрике выделить. В молодости человеку какой только дури в голову не придет, вот я и подумал: может, Макселенда новую лодку нам раздобыла? Однако, вернувшись назад, на реке я ее не нашел. Так никогда больше и не видел. Надо думать, погибла в ту самую ночь, когда податные нас прихватили.

Вздохнув, Эата подпер подбородок ладонью.

– А ведь плавала Макселенда немногим хуже меня, – продолжал он. – А я, сам помнишь, плавал не хуже вас с Дроттом. Наверное, никса ее на дно утянула. Такое порой случается, особенно в низовьях реки.

– Да, знаю, – подтвердил я, вспомнив громаду лица Ютурны, каким мельком видел его мальчишкой, когда едва не утонул в Гьёлле.

– Ну, а больше и рассказывать не о чем. С собой я привез в шелковом поясе, пошитом на заказ у одного из тамошних ксантодермов, кое-какие деньжата, да и за службу на каравелле получил еще малость, купил кое с кем на паях эту лодку, и вот так с тех пор на ней и хожу. Однако по-ксантски до сих пор немного калякаю, а услышу их речь, остальное тоже припомню. Эх, нам бы побольше воды да провизии…

– Так ведь в этом море островов куча, – напомнил я. – Я как-то раз видел на карте, в Гипотермическом Классисе.

Эата кивнул.

– Да, надо думать, около пары сотен и еще уйма не обозначенных ни на одной из известных мне карт. Ты, небось, думаешь, все их миновать, не заметив, нельзя, ан нет, можно, и еще как. Если не посчастливится, проскользнешь между ними и даже не заподозришь, что земля близка. Тут много чего зависит от времени суток – ночью идешь, или днем, но самое главное, на какой высоте у тебя несет вахту впередсмотрящий. Согласись, грот-марс на каракке – совсем не то, что нос моей скорлупки!

– Остается только надеяться на лучшее, – пожав плечами, подытожил я.

– Ага, как сказал бы лягушонок при виде аиста, кабы у него в глотке не пересохло.

Вновь ненадолго умолкнув, Эата перевел взгляд с волн на меня.

– Севериан, а ты знаешь, что случилось с тобой? Пусть даже ты просто морок, насланный какогенами…

– Знаю, – подтвердил я. – Только я не фантом. А если фантом, то виновата в этом иерограммата по имени Цадкиэль.

– Тогда расскажи, как сам все это время жил. Теперь твоя очередь.

– Ладно, только вначале спрошу еще кое о чем. Что происходило здесь, на Урд, после моего отбытия?

Эата сел на рундук так, чтобы видеть меня, не вертя головой.

– Да, верно, – сказал он. – Ты же за Новым Солнцем отправился, так? Отыскал?

– И да и нет. И обо всем тебе расскажу, как только ты просветишь меня, что здесь, на Урд, творилось.

Эата поскреб щетинистый подбородок.

– Ну, в том, что ты, наверное, хочешь узнать, я разбираюсь не очень. И вряд ли сумею точно припомнить, когда что произошло. Пока мы с Макселендой жили вдвоем, Автархом был ты, однако в столице, по слухам, появлялся нечасто, все с асцианами воевал. А после вернулся я из Ксантских Земель – тебя уже нет.

– Если там ты провел два года, выходит, с Макселендой должен был прожить восемь, – подсчитал я.

– Да, где-то так. Четыре или пять лет с ней и ее дядюшкой, и еще два-три года мы вдвоем по реке ходили. Как бы там ни было, трон Автарха уже супружница твоя заняла. В народе ворчали на ее счет: баба-де, слов власти не знает… Так что, когда я обменял иностранное золото на хризосы, на одних твой портрет был, а на других ее. Она в том году как раз замуж за дукса Кесидия вышла, на улице Иубар из конца в конец такой закатили праздник – с вином и мясом для всех и каждого. Я так набрался… три дня на лодку вернуться не мог, а в народе пошли разговоры, что брак их – дело хорошее, пускай-де она сидит в Обители Абсолюта да заботится о Содружестве, а он тем временем асцианам спуску не даст.

– Верно, помню его, – заметил я. – Прекрасный был командир.

Действительно, командир он был знающий, однако, вызвав из памяти хищное, ястребиное лицо дукса, представить его, сурового, беспощадного обладателя, на ложе с Валерией я не сумел.

– Кое-кто поговаривал, будто она его выбрала за то, что с виду похож на тебя, – сообщил мне Эата. – Но, по-моему, он был симпатичнее, да и ростом, кажется, чуть выше.

Я вновь напряг память. Да, разумеется, симпатичнее, чем я со шрамом через всю щеку… а вот ростом Кесидий мне вроде бы несколько уступал, однако как же не оказаться самым высоким тому, перед кем все остальные преклоняют колени?

– А потом умер он, – продолжал Эата. – Как раз в прошлом году.

– Понятно, – вздохнул я.

Долгое время стоял я, прислонившись спиной к планширю, и размышлял. Восходящая Луна почти добралась до зенита, тень мачты легла между нами, словно черный барьер, а голос Эаты, донесшийся из-за него, показался мне странно, поразительно юным:

– Севериан, а как же насчет Нового Солнца? Ты обещал все о нем рассказать.

И я начал рассказ, однако, добравшись до того, как вонзил нож в предплечье Идас, обнаружил, что старый товарищ мой дрыхнет без задних ног.