Среди волн мелькал парус, порой взмывавший так высоко, что нам становился виден даже бурый борт лодки, а порой и парус почти исчезал из виду, кружась, ныряя вниз с гребня очередной волны. Кричали мы, пока все до единого не осипли, прыгали, махали руками, и, наконец, я усадил Пегу на плечо, хотя рисковал не на шутку: плот под ногами раскачивался, плясал, будто хаудах на спине балухитерия, присланного за мною Водалом.

Гафельный парус заполоскал, потеряв ветер.

– Тонут! – застонала Пега.

– Нет, – успокоил я ее, – галс меняют, приводятся к ветру.

Маленький кливер, в свою очередь, заполоскал, захлопал и снова наполнился ветром. Не могу сказать, сколько вдохов, сколько ударов сердца миновало, прежде чем мы увидели среди волн острый утлегарь, вонзившийся в небо, словно флагшток на зеленой вершине холма. Нечасто течение времени казалось мне таким медленным: по-моему, их счет вполне мог идти на тысячи.

Еще немного, и лодка подошла к нам на полет пущенной из длинного лука стрелы, волоча за кормой канат. Не слишком надеясь, что остальные последуют моему примеру, но рассудив, что куда лучше сумею помочь им, добравшись до лодки, а на плоту от меня толку не так уж много, я нырнул в воду.

Казалось, я с головой погрузился в некий иной мир, еще более чуждый, чем луг у Ручья Мадрегот. Бурные волны, затянутое тучами небо – все это исчезло, как не бывало. Мощь течения я по-прежнему чувствовал, однако ни за что не смог бы сказать, каким образом воспринимаю ее: да, внизу, уносясь вдаль, скользили затонувшие пастбища моей затонувшей страны, деревья с мольбой тянули в мою сторону ветви, но сама вода казалась совершенно неподвижной. Я будто бы наблюдал за неспешным вращением Урд, паря в межсолнечной пустоте.

Спустя какое-то время внизу показался сельский домик с уцелевшими стенами и каменной дымоходной трубой. Распахнутая настежь, дверь словно манила к себе. Охваченный внезапным ужасом, я судорожно, безоглядно, как и в тот день, когда тонул в Гьёлле, рванулся наверх, к свету.

Голова моя с плеском поднялась над поверхностью, из ноздрей хлынула вода. На миг мне показалось, будто и лодка, и плот безнадежно далеко, но очередная волна подняла лодку, так что я сумел разглядеть ее вымокший парус. Очевидно, под водой я пробыл довольно долго, пусть даже сам этого не заметил. По возможности держа голову над волнами, а если не удавалось, крепко жмуря глаза, я как можно скорей поплыл к лодке.

На корме, держась за румпель, стоял Одилон. Увидев меня, он замахал рукой, закричал нечто ободряющее, однако слов я не разобрал. Еще миг-другой, и над планширом показалось округлое личико Пеги, а затем еще одно – незнакомое, морщинистое, смуглое от загара.

Новая волна подняла меня, будто кошка котенка, и, перевалив гребень, соскользнув с нее головой вперед, я нащупал во впадине меж волнами спущенный с лодки канат. Одилон, бросив румпель (надежно, как я обнаружил, поднявшись на борт, закрепленный в нужном положении шкертиком), ухватился за канат и вместе с другими потянул его на себя. Борт небольшой лодки возвышался над водой всего-то на пару кубитов, и влезть на корму, опершись ногой о перо руля, оказалось проще простого.

Познакомившаяся со мной меньше стражи тому назад, Пега обняла меня и прижала к себе, будто набитого ватой игрушечного зверька.

Одилон склонился передо мной, словно мы представлялись друг другу в Амарантовом Гипогее.

– Признаться, сьер, я всерьез опасался, что ты погиб в этих бурных волнах! – вновь поклонившись, заговорил он. – Осмелюсь сообщить, сьер, я безгранично рад и в той же мере поражен, сьер, увидев тебя вновь, сьер!

Пега выразилась куда как прямолинейнее:

– Севериан, мы все подумали, ты утонул!

Я спросил Одилона, где вторая из женщин, но тут же заметил ее, выплескивающую за борт, обратно в волны, ведро воды. Особа весьма здравомыслящая, она приняла на себя обязанности черпальщицы, причем, в силу недюжинного практического ума, вычерпывала воду с подветренной стороны.

– Она тоже здесь, сьер. Мы все, все уже здесь, сьер. Я добрался до этого судна первым, – похвастался Одилон, с простительной гордостью выпятив грудь. – А ты исчез с глаз, сьер, исчез без следа, и никто тебя не видел с тех самых пор, как мы, если можно так выразиться, вверили жребий свой волнам, сьер. Но мы безгранично рады, нет, просто счастливы… – Тут Одилон осекся, однако, немедля опомнившись, собрался с мыслями снова. – Нет, разумеется, сьер, юному офицеру твоего телосложения и несомненной доблести никак не могла угрожать хоть сколь-нибудь серьезная опасность там, где удалось уцелеть даже столь скромным персонам, как мы, сьер… хоть и едва, сьер. С превеликим трудом, сьер. Однако юные дамы беспокоились о тебе, сьер, за что ты, смею надеяться и верить, непременно простишь их.

– Не за что их прощать, – отвечал я. – Я весьма благодарен всем вам за помощь.

Старый моряк, хозяин лодки, с каким-то сложным, многозначительным жестом (руки он прятал под долгополым плащом, отчего смысл жеста так и остался для меня загадкой) сплюнул по ветру.

– Ну, а спаситель наш, – сияя улыбкой, продолжал Одилон, – зовется…

– Неважно, – рыкнул на него моряк. – Топай туда, подбери грот. И кливер, видишь, тоже полощет. Живей, живей, не то, пока треплемся, опрокинет нас к дьяволу!

Со времен моего плавания на «Самру» минуло десять с лишним лет, однако управляться с косыми парусами я там выучился и науки, конечно же, не забыл. Гафельный парус я подобрал куда быстрее, чем Одилон с Пегой постигли секреты его немудреного такелажа, а после, хоть и не без сторонней помощи, справился с кливер-леером.

Остаток дня мы провели в страхе перед штормом, летели вперед на крыльях опережавших его свежих ветров, всякий раз уходя и всякий раз сомневаясь, уйдем ли. К вечеру шторм несколько унялся, и мы легли в дрейф. Хозяин лодки роздал каждому по кружке воды, круглой галете и лоскутку копченого в дыму мяса. Я и до этого понимал, что изрядно проголодался, но только сейчас понял, насколько, а все прочие проголодались не меньше.

– Нужно глядеть в оба глаза, не попадется ли что-нибудь съестное, – мрачно наказал он Одилону и женщинам. – Бывает, когда чей корабль разобьет, на плаву остаются ящики сухарей или бочонки с водой, а судов, надо думать, нынче пошла ко дну уйма…

Сделав паузу, старый моряк сощурился, обвел взглядом свое суденышко и бескрайние волны, все еще освещенные лучами заходящего нового солнца Урд.

– Есть тут поблизости острова, – продолжал он, – то есть до этого были, однако мы запросто можем их не найти, а до Ксантских Земель нам не хватит ни воды, ни провизии.

– В жизни я не раз замечал, – заговорил Одилон, – что ход событий, достигнув некоего низшего предела, поворачивает на подъем. Гибель Обители Абсолюта, смерть нашей любимой владычицы – если, конечно, она милостью Вседержителя не сумела спастись…

– Сумела, – сказал я ему. – Сумела, поверь.

Одилон, вскинувшись, воззрился на меня с надеждой, однако мне удалось лишь негромко добавить:

– Я чувствую…

– Надеюсь, ты прав, сьер. Подобные настроения достойны всяческой похвалы. Однако, как я уже говорил, обстоятельства в тот момент обернулись для всех нас так, что хуже уж некуда.

С этими словами он обвел всех нас взглядом, и даже Таис со старым моряком согласно кивнули в ответ.

– Тем не менее все мы остались живы. Мне подвернулся под руку стол, прекрасно держащийся на воде. Благодаря ему я сумел протянуть руку помощи этим несчастным дамам, втроем мы отыскали еще толику мебели и соорудили плот, на коем к нам вскоре присоединился наш высокочтимый гость, и, наконец, ты, капитан, спас нас, за что мы безмерно тебе благодарны. На мой взгляд, это тенденция! Уверен, обстоятельства еще какое-то время будут нам благоприятствовать.

Пега коснулась его плеча.

– Должно быть, ты, Одилон, потерял жену и родных. Молчишь об этом, конечно, и твое мужество просто восхитительно, но ведь мы понимаем, каково тебе…

Толстячок-ключник покачал головой.

– Нет, в браке я не состоял никогда и теперь рад сему, хотя прежде нередко об этом жалел. Служить старшим ключником целого гипогея – а особенно, как во времена моей юности, Апотропного Гипогея при Отце Инире – о-о, подобная служба требует неустанных забот… хорошо, если хоть стражу на сон сможешь выкроить. Еще до прискорбной кончины отца знался я с некоей юной особой, доверенной, осмелюсь так выразиться, сервитриссой одной шатлены, с коей я надеялся… однако шатлена ее удалилась в свои поместья. Одно время мы с этой юной особой вели переписку…

Сделав паузу, Одилон горько вздохнул.

– Не сомневаюсь, она нашла себе кого-то другого, ведь женщина другого всегда найдет, буде того пожелает. Смею надеяться и верить, он оказался ее достоин.

Я бы и подал голос, дабы разрядить напряжение, но, разрываемый надвое весельем и состраданием, ничего безобидного придумать не смог. Напыщенные речи Одилона казались изрядно смешными, однако я понимал, что эта манера вырабатывалась, развивалась на протяжении многих лет, в правление многих автархов, уберегая людей, к которым еще недавно принадлежал Одилон, от увольнения с должностей и казни… а также отчетливо сознавал, что одним из этих автархов был сам.

Пега негромко, понизив голос до шепота, заговорила с ним, но я, слыша ее голос в плеске волн о борт лодки, не смог (а может, и не пожелал) разобрать ни слова.

Тем временем старый моряк полез под настил полуюта, укрывавший последнюю пару элей кормы.

– Одеял всего четыре. Больше не припасено, – объявил он.

– Тогда, – перебив Пегу, откликнулся Одилон, – я и так обойдусь. Одежда моя уже высохла, а значит, устроюсь с удобством.

Старый моряк швырнул по одеялу обеим женщинам, третье – мне, а последнее приберег для себя.

Свое одеяло я положил на колени Одилону.

– Я пока спать не стану: мне еще нужно поразмыслить кое о чем. Отчего бы тебе им не воспользоваться, пока мне одеяла не нужно? Начну засыпать – постараюсь забрать его, не потревожив тебя.

– Я…

Однако Таис тут же, поперхнувшись, умолкла: локоть Пеги (явно не желавшей, чтоб я это заметил) вонзился под ребро смуглолицей с такой силой, что ей не сразу удалось перевести дух.

Одилон между тем колебался: лица ключника я в меркнущем свете вечерней зари разглядеть не мог, однако и без того понимал, как он устал.

– Ты весьма добр ко мне, сьер, – наконец сказал он. – Благодарю тебя, сьер.

Давным-давно покончивший с галетой и копченым мясом, я, пока он не успел передумать, отправился на нос и устремил взгляд вдаль, к горизонту. Темные волны еще поблескивали в последних отсветах солнца – в моих последних лучах. В этот момент я понял, что чувствовал Предвечный, глядя на собственное творение. Как горько было ему сознавать, что все это канет в прошлое! Должно быть, таков уж связующий даже его логически неизбежный закон: ничто на свете не может быть вечным в грядущем, не уходя корнями в вечность прошлого, подобно ему самому. Тут-то, в размышлениях о его радостях и печалях, мне и сделалось ясно, насколько я, хоть и куда более мелок, подобен ему: пожалуй, то же самое могла бы подумать травинка о могучем кедре или одна из бессчетных капель дождя – об Океане.

С приходом ночи взошедшие звезды, до сих пор будто перепуганные детишки, прятавшиеся от взора Нового Солнца, засияли особенно, небывало ярко. Долгое время я вглядывался в их россыпи, однако искал среди них не свою звезду – ведь ее мне, известное дело, более не увидеть, но Край Мироздания. Правда, его я тоже не отыскал ни той ночью, ни любой другой: уж очень искусно прячется он где-то там, затерявшись в мириадах созвездий.

Из-за плеча моего, точно призрак, выглянул, пал на воду зеленоватый луч, и я, вспомнив разноцветные многогранные фонари на корме «Самру», решил, будто наш капитан поднял похожий фонарь, обернулся, но вместо фонаря обнаружил за спиной яркий лик Луны: кромка восточного горизонта пала с него, точно вуаль. Ни один человек, кроме самого первого, не видал ее такой ослепительной, как я в ту ночь! Неужто это тот самый блеклый, убогий диск, что лишь прошлой ночью предстал передо мной в небе рядом с моим кенотафом? Сомнений не оставалось: старый мир, мир прежней Урд погиб безвозвратно, как и предрек доктор Талос, а наша лодка несет нас в новые, неизведанные доселе воды – воды Урд Нового Солнца, отныне зовущейся Ушас.