Все вокруг озарилось мерцающим лазоревым светом. Коготь вернулся, вернулся ко мне – но не тем, что погиб под огнем артиллерии асциан, и даже не тем, что я отдал хилиарху преторианцев Тифона, а Когтем Миротворца, самоцветом, найденным мною в ташке, когда мы с Доркас шли темной дорогой вдоль Стены Несса. Сказать бы об этом хоть кому-нибудь… да только рот оказался накрепко запечатан, и нужных слов сыскать тоже не удалось. Наверное, я унесся слишком далеко от себя самого, от Севериана из крови и плоти, рожденного Катериной в тюремной камере, в темницах под Башней Матачинов. Перенесший все, Коготь сиял, слегка покачиваясь на фоне темной бездны.

Нет, покачивался вовсе не Коготь, покачивался я сам – мягко, словно в колыбели, а солнце нежно ласкало мне спину.

Должно быть, солнечный свет и привел меня в чувство, как поднял бы со смертного одра: ведь Новое Солнце должно вот-вот взойти, а Новое Солнце – я сам. Подняв голову, я открыл глаза и выплюнул изо рта струю хрустально-прозрачной жидкости, ничуть не похожей ни на одну из вод Урд. Казалось, это вовсе не вода, но что-то вроде более плотного воздуха, придающего сил, подобно ветрам Йесода.

Видя вокруг сущий рай, я рассмеялся от радости, а рассмеявшись, понял, что прежде не смеялся ни разу в жизни, что все радости, какие я когда-либо знал, были лишь безнадежно бледным, туманным, расплывчатым предчувствием этой. Больше жизни желал я подарить Урд Новое Солнце – и вот оно, Новое Солнце Урд, пляшет повсюду вокруг десятками тысяч крохотных искристых бесенят, венчает каждую волну чистым золотом… Даже на Йесоде не видывал я такого солнца! Затмевавшее великолепием любую из звезд, оно сияло, словно око Предвечного – так, что, осмелившись обратить к нему взор, огнепоклонник ослепнет вмиг.

Отвернувшись от его великолепия, я, подобно ундине, испустил вопль, исполненный торжества пополам с безысходностью. Повсюду вокруг покачивались на волнах обломки крушения Урд – вырванные с корнем деревья, смытая с крыш дранка, обломки балок, вспучившиеся трупы людей и животных… Должно быть, именно эта картина открылась матросам, обратившимся против меня на Йесоде, и, увидев ее воочию, я разом утратил всю ненависть к ним, обнажившим источенные рабочие ножи, дабы предотвратить явление Нового Солнца, а еще вновь удивился тому, что Гунни приняла мою сторону. (И вдобавок уже не впервые задался вопросом, не ее ли выбор оказался решающим: ведь, поддержав товарищей, Гунни непременно схватилась бы не с эйдолонами, а со мною самим – такова уж была ее натура, а моя гибель обрекла бы на гибель и Урд.)

Откуда-то издали, перекрывая ропот многоязыких волн, донесся – хотя, возможно, мне это только почудилось – ответный крик. Я устремился на голос, но вскоре остановился: сапоги и плащ изрядно мешали плыть. Безжалостно сброшенные, превосходные, почти новенькие сапоги камнем пошли на дно. Следом за ними отправился плащ младшего офицера, о чем мне после еще пришлось пожалеть. Плывущий, бегущий, идущий дальней дорогой, я особенно остро чувствую собственное тело, и на сей раз оно оказалось сильным и крепким: нанесенная отравленным клинком убийцы рана исцелилась, подобно той, что нанес мне Агил ядовитым листом аверна.

Однако этим – здоровьем да силой – все и ограничивалось. Нечеловеческое могущество, сообщаемое телу моей звездой, исчезло как не бывало, хотя именно оно, все всяких сомнений, исцелило меня, пока оставалось при мне. Старания отыскать ту, прежнюю часть собственного существа завершились ничем – все равно, что попытки пошевелить утраченной ногой.

Издали снова донесся крик. Отозвавшись, я, раздосадованный заминкой (насколько я мог судить, каждая встреченная грудью волна уносила меня назад примерно настолько же, сколько я успевал проплыть), вдохнул поглубже и поплыл под водой.

Нырнув, я почти сразу открыл глаза: казалось, едкой соли в воде нет ни грана, а мальчишкой я много раз плавал с открытыми глазами в огромном резервуаре у подножья Колокольной Башни и даже в мутном, илистом Гьёлле, на мелководье. Здесь же вода была чистой, словно воздух, хоть и иссиня-зеленой на глубине. Сквозь синеву смутно, подобно дереву над головой, отраженному в глади тихого омута, виднелось дно, а у самого дна – нечто белое, двигавшееся так медленно, что и не поймешь, плывет ли или дрейфует, увлекаемое течением. Чистота и тепло воды внушали тревогу: мало-помалу мне сделалось страшно, как бы невзначай не забыть, что на самом-то деле это не воздух, не заблудиться, как заблудился когда-то в темной, густой паутине корней бледно-лазоревых ненюфаров.

Охваченный страхом, я устремился наверх с такой скоростью, что взвился над водой едва не по пояс, на добрых два кубита, и разглядел в некотором отдалении кое-как связанный плот с двумя женщинами, съежившимися в комок, а человек, стоявший меж них во весь рост, прикрывая глаза ладонью, пристально вглядывался в толчею волн.

Еще дюжина гребков, и я добрался до встречных. Плот их оказался сооружен из всего, что подвернулось под руку – лишь бы держалось на плаву, связанного воедино, как и чем придется. Основой и сердцем его послужил большой обеденный стол, какой мог бы накрыть для интимного ужина в личных покоях средней руки экзультант, и его восемь крепких, основательных ножек попарно качались над волнами, словно карикатурные мачты.

Вскарабкавшись (несколько неловко, благодаря оказанной от чистого сердца помощи) на заднюю стенку одежного шкафа, я обнаружил, что троицу спасшихся составляют плешивый толстячок и две довольно молодых особы женского пола: одна невысокая, одаренная от природы улыбчивым, округлым лицом жизнерадостной куклы, другая же рослая, смуглая, узколицая.

– Вот, видите? – сказал им толстячок. – Не одни мы на свете. Было нас трое, теперь четверо, и еще больше станет, попомните мое слово.

– И воды ни капли, – буркнула смуглая женщина.

– Не бойся, раздобудем и воду. Ну, а пока – делить ничто на четверых не намного хуже, чем на троих, если, конечно, делишь по-честному!

– По-моему, здесь, вокруг, вся вода пресная. Черпай и пей, – заметил я.

Толстячок покачал головой.

– Боюсь, это море, сьер. Из-за Дневной Звезды, сьер, приливы сделались высоки и поглотили окрестные земли. Конечно, древний Океан – он, говорят, куда соленее, но это все оттого, что здесь с морской водой смешалась вода из Гьёлля, сьер.

– Не встречались ли мы с тобой прежде? По-моему, твое лицо мне знакомо.

Толстячок, не отпуская одной из ножек стола, поклонился с изяществом, достойным любого легата.

– Одилон, сьер, – отрекомендовался он. – Старший ключник, ибо милостью Автарха, чьи улыбки вселяют надежду в сердца ее скромных слуг, мне вверено управление хозяйством – ни много ни мало – Апотропного Гипогея во всей его полноте, сьер. Несомненно, там ты, сьер, меня и видел во время одного из посещений Обители Абсолюта, хотя я, увы, не имел счастья служить тебе лично, сьер, так как чести сей, сьер, не забыл бы до последнего дня собственной жизни.

– Который, быть может, уже и настал, – добавила смуглолицая.

Я призадумался. Притворяться экзультантом, которым меня, очевидно, счел Одилон, отчаянно не хотелось, но и объявлять себя Автархом Северианом казалось как-то неловко, пусть даже мне поверят.

– А я – Пега, – пришла мне на выручку девица с кукольным личиком. – Служила в субретках у армигетты Пелагии.

Одилон сдвинул брови.

– Что за манеры, Пега, кто же так представляется? Ты числилась ее анциллой. Однако, сьер, – добавил он, обратившись ко мне, – служанка она исправная, тут ее упрекнуть не в чем. Разве что ветрена малость…

Девица с кукольным личиком пристыженно опустила взгляд, однако я заподозрил в сем чистой воды притворство.

– Да, я укладывала госпоже куафюры и заботилась о ее вещах, но на деле она держала меня при себе только затем, чтоб я пересказывала ей все свежие остроты да сплетни, а еще дрессировала Пикопикаро. Так говорила она сама, а меня всегда называла своей субреткой.

По щеке ее, блеснув на солнце, скатилась крупная слеза, но о чем она плакала – о погибшей ли госпоже, или о гибели ученой птицы, – я бы судить не взялся.

– А эта… э-э… дама нам с Пегой представиться не соблаговолила. Назвала только имя, а имя ее…

– Таис.

– Полагаю, этого более чем достаточно, – ответил я, успевший за время их разговора вспомнить, что ношу почетные звания старшего офицера полудюжины легионов и эпитагм, любым из коих могу представиться, нисколько не погрешив против истины. – Ну, а я – Севериан, гиппарх Черных Тарентинцев.

Ротик Пеги принял форму небольшой буквы О.

– Ах, должно быть, я видела тебя на параде! – воскликнула она и обратилась к смуглолицей женщине, назвавшейся Таис: – Представляешь: роскошные лаковые доспехи из кюрболи, белые плюмажи на шлемах, а дестрие, как у них, ты в жизни не видывала!

– Полагаю, парадом ты любовалась, сопровождая госпожу? – проворчал Одилон.

Пега что-то ответила, но ее слова я пропустил мимо ушей. Взгляд мой привлек труп, приплясывавший среди волн в чейне от нас, и мне вдруг подумалось: как же нелепо болтаться здесь, на плоту из мебели погибшего, лицедействуя перед лакеями, когда Валерия гниет под водой! Как она посмеялась бы надо мной!

Дождавшись паузы в разговоре, я спросил Одилона, не унаследовал ли он должность ключника от отца, служившего некогда на том же месте.

Одилон засиял от удовольствия.

– Точно так, сьер, отец мой тоже служил ключником в Апотропном Гипогее и до самой смерти не удостоился ни единого порицания! А ведь то были великие времена, времена Отца Инире, когда наш Апотропный Гипогей, не сочти за нескромность, сьер, знали во всем Содружестве! Позволь, однако ж, узнать: отчего ты об этом спрашиваешь?

– Просто догадка. Ведь наследование должности, если не ошибаюсь, дело вполне обычное?

– Так и есть, сьер. Обычно сыну дают возможность проявить рвение, и, показав себя достойным, он наследует должность. Возможно, ты не поверишь мне, сьер, но мой отец однажды встречался с твоим тезкой – еще до того, как тот стал Автархом. Тебе ведь известны его жизнь и деяния, сьер?

– Не так хорошо, как хотелось бы.

– Великолепно сказано, сьер! Нет, в самом деле, с каким изяществом сказано!

Закивав, толстячок-ключник с улыбкой оглянулся на наших спутниц, дабы убедиться, что и они оценили исключительное изящество моего ответа.

Пега подняла взгляд к небу.

– Кажется, дождь собирается. Возможно, от жажды мы все-таки не умрем.

– Еще один шторм. От жажды не умрем, так утонем, – буркнула Таис.

Действительно, на востоке сгущались тучи. Сказав спутникам, что надеюсь на лучшее, я принялся было изучать собственные чувства, но тут же вспомнил: собирать грозы сила моей звезды более не помогает.

Однако Одилона не отвлекло от заготовленной истории даже грядущее ненастье.

– Однажды, сьер, поздней ночью, отец, совершая последний обход, наткнулся на человека в сажных одеяниях – иными словами, в одеяниях казнедея, однако без традиционного меча для свершения казней. Как и следовало ожидать, первым делом ему подумалось, что человек этот нарядился для маскарада: ведь костюмированных балов в той или иной части Обители Абсолюта каждый вечер устраивалось около полудюжины. Но, как ему было известно, у нас, в Апотропном Гипогее, никаких маскарадов не затевалось, ибо ни Отец Инире, ни тогдашний Автарх не питали особой склонности к этаким развлечениям.

Я улыбнулся, вспомнив Лазурный Дом. Смуглолицая женщина бросила на меня многозначительный взгляд и демонстративно прикрыла ладонью губы, однако я прерывать рассказ Одилона отнюдь не желал: теперь, по завершении блужданий Коридорами Времени, все, что касалось прошлого либо будущего, казалось мне величайшей драгоценностью на свете.

– Второй мыслью, пришедшей ему в голову – хотя лучше бы, сьер, она оказалась первой, в чем отец не раз признавался нам с матушкой по вечерам, сидя с нами у очага – стало следующее: очевидно, казнедей прислан сюда с неким злодейским поручением, полагая, что сможет остаться никем не замеченным. Подумав об этом, отец тут же понял, сколь важно выяснить, кто отдал ему приказ – Отец Инире или кто-то еще. Посему отец смело, будто вел за собою когорту гастатов, подошел к нему и без обиняков спросил, по какому он здесь делу.

– Да-да, а он, явившийся по какому-то злодейскому поручению, несомненно, сразу бы в этом сознался, – проворчала Таис.

– Дражайшая моя госпожа, – откликнулся Одилон, – не знаю, кто ты такова, поскольку ты нам о сем сообщить не желаешь даже после того, как наш высокий гость соблаговолил известить нас о высоте собственного положения. Однако тебе, очевидно, ничего не известно ни о тонкой политике, ни об интригах, плетущихся ежедневно – и еженощно! – в мириадах покоев нашей Обители Абсолюта. Отец же мой был прекрасно осведомлен, что ни один исполнитель, коему доверено не подлежащее огласке поручение, не скажет о нем ни слова, сколь неожиданно его о том ни спроси. Отец ставил на то, что измену, буде таковая действительно замышляется, выдаст некий непроизвольный жест либо перемена в лице.

– Но разве тот Севериан не прятал лица под маской? – вмешался я. – Ты ведь сказал, что он был одет, как палач.

– Не прятал, сьер, в чем я совершенно уверен, так как отец не раз описывал его внешность, в том числе и лицо – весьма устрашающее, с жутким шрамом поперек щеки.

– Да, знаю! – вклинилась в разговор и Пега. – Я его видела – и портрет, и бюст. Их Автарх, после того, как снова вышла замуж, в Гипогей Альтеркации велела снести. Вид у него – страх просто! Такой полоснет кинжалом по горлу и бровью не поведет.

Казалось, кинжалом по горлу полоснули меня самого.

– Справедливей не скажешь! – согласился с ней Одилон. – Отец говорил примерно то же, хотя столь лаконично на моей памяти не выражался ни разу.

Пега окинула меня пристальным взглядом.

– А детей у него точно не было?

Одилон снисходительно улыбнулся.

– Полагаю, уж об этом-то услышал бы каждый.

– О законном ребенке – да. Но он же мог покрыть любую из женщин в Обители Абсолюта, просто бровь приподняв. Хоть всех экзультанток до одной!

Одилон велел ей придержать язык, а мне сказал:

– Надеюсь, ты простишь Пегу, сьер. В конце концов, это, скорей, комплимент…

– То, что выгляжу я сущим головорезом? Ладно, мне к подобным «комплиментам» не привыкать, – попросту ответил я, после чего продолжал в том же духе, стараясь повернуть разговор в сторону второго замужества Валерии и в то же время скрыть охватившую меня печаль: – Однако помянутый головорез мне, скорее, доводился бы дедом. Сейчас Севериану Великому не меньше восьмидесяти, если он, разумеется, жив. Кого мне о нем расспрашивать, Пега? Мать или отца? Вдобавок, если уж он распоряжался этаким множеством прекрасных шатлен, хотя в юности был палачом, в нем наверняка имелось нечто особенное, пусть даже Автарх выбрала себе нового мужа… не так ли?

– По-моему, сьер, – сказал Одилон, дабы не затягивать паузы, последовавшей за моей не слишком пространной речью, – гильдия палачей… упразднена.

– По-твоему? Ну, разумеется. В подобное предпочитают верить многие.

Восточная часть неба покрылась черными тучами сплошь, а наш импровизированный плот ощутимо прибавил ходу.

– Я вовсе не хотела обидеть тебя, гиппарх, – прошептала Пега. – Я просто…

Что бы она ни собиралась сказать, слова ее заглушил грохот накатившей волны.

– Нет, ты права, – возразил я. – Судя по всему, что я о нем знаю, человеком он был суровым, да и жестокости не чурался – по крайней мере, репутацией обладал соответствующей, хотя сам бы, наверное, подобного за собой не признал. Вполне возможно, Валерия вышла за него ради близости к трону, хотя, по-моему, она порой говорила иначе. Ну что ж, хотя бы со вторым мужем обрела счастье…

Одилон, не сдержавшись, прыснул.

– Метко сказано, сьер! В самую точку. А ты, Пега, будь осторожней, скрещивая шпагу с солдатом!

Тут Таис, держась за ножку стола, поднялась и указала вдаль:

– Смотрите!