Глава 8. Семнадцать лет опоздания

Первое, что увидел Луи, войдя в Ле-Орм, — собаку.

Большую.

Лохматую.

Серо-белую.

Она лежала посреди прихожей, положив морду на лапы, и совершенно не собиралась вставать ради короля Франции.

Луи остановился.

Собака подняла глаза.

Луи посмотрел на неё.

Она посмотрела на Луи.

— Наконец-то, — тихо сказал он.

Женевьева де Варенн, шедшая впереди, обернулась.

— Что именно, сир?

— Разумное отношение к моему титулу.

Собака зевнула.

Женевьева перевела взгляд на неё.

— Это Мажор.

— Очень приятно.

— Не уверена, что взаимно.

Луи посмотрел на будущую тёщу.

Хотя нет.

Он немедленно запретил себе эту мысль.

Слишком рано.

Катастрофически рано.

Он только что обнаружил женщину из чужой памяти, двоих семнадцатилетних детей, подозрительно похожих на него, и их бабушку, которая одним взглядом обещала компенсировать все семнадцать лет его отсутствия.

Не хватало ещё мысленно жениться.

— Он кусается? — спросил Луи.

— Только если считает нужным.

— Прекрасный принцип.

Мажор снова закрыл глаза.

Дом пах яблоками.

Это было первое, что мешало Луи нормально думать.

Яблоками, тёплым хлебом, старым деревом, дымом из камина и чем-то травяным.

Не дворец.

Никакого воска, духов, десятков тел, свечей, тяжёлых тканей, постоянного шороха шагов.

Здесь были широкие каменные плиты пола, потёртые временем. Светлые стены. Тёмные деревянные балки. Несколько старых портретов. Медная лампа. Небольшой столик, на котором лежали перчатки, ленты, письма и почему-то яблоко.

Луи увидел яблоко.

Закрыл глаза.

Нет.

Только не сейчас.

— Сир?

Бонтан.

— Всё хорошо.

Женевьева остановилась.

— Вы часто это говорите, когда всё плохо?

Луи открыл глаза.

— Мы знакомы три минуты, мадам.

— Я наблюдательна.

— Уже заметил.

— А я заметила, что вы изменились.

Тишина.

Луи посмотрел на неё.

Женевьева была старше той женщины, которую помнило тело.

Тогда — тёмные волосы, строгая красота, холодный взгляд матери, прекрасно понимающей, что молодой король рядом с её дочерью не обещает ничего хорошего.

Сейчас волосы почти наполовину серебряные.

Лицо тоньше.

Возле губ появились линии.

Но осанка та же.

И глаза.

Тёмные.

Внимательные.

Слишком умные.

Луи почувствовал опасность.

Настоящую.

Не политическую.

Хуже.

Личную.

— Люди меняются, — сказал он.

— Иногда.

— Вы сомневаетесь?

— Я предпочитаю доказательства.

Жюльен, которого двое слуг осторожно поддерживали под руки, простонал:

— Бабушка.

— Что?

— Можно вы будете уничтожать короля после того, как мне снимут сапог?

Женевьева повернулась.

— Я никого не уничтожаю.

Жюльен посмотрел на Луи.

— Она всегда так говорит.

— Предатель.

— У меня болит нога.

— Это не оправдание.

Луи неожиданно рассмеялся.

Элоди, стоявшая возле двери, посмотрела на него.

Очень внимательно.

Вот от этого взгляда стало неуютно.

Она была красивая.

Не придворной отполированной красотой.

Живая.

Светлая кожа.

Каштановые волосы собраны просто, несколько прядей выбились у висков.

Серо-зелёные глаза матери.

Но брови…

Луи знал эти брови.

Свои.

Точнее — Людовика.

И выражение, с которым девушка сейчас его изучала, тоже было до неприятного знакомым.

Так он сам смотрел на министров, когда подозревал, что ему собираются красиво соврать.

— Что? — спросил Луи.

Элоди не отвела глаз.

— Ничего, ваше величество.

— Это было очень выразительное ничего.

— Простите.

Не простила.

Совершенно очевидно.

— Элоди, — тихо сказала Мадлен.

Девушка посмотрела на мать.

И Луи снова увидел это.

Маленькое движение подбородка.

Господи.

Если это совпадение, то природа обладает отвратительным чувством юмора.

— Сначала Жюльен, — сказала Мадлен.

Голос.

Снова голос.

У Луи по спине прошла дрожь.

Он ненавидел собственную память.

Пятнадцать лет она прятала эту женщину.

Теперь решила вернуть всё сразу.

Не просто лицо.

Движения.

Как Мадлен закусывала нижнюю губу, когда волновалась.

Вот.

Сейчас.

Как заправляла выбившуюся прядь за ухо.

Сейчас.

Как чуть хмурилась между бровями.

Сейчас.

И тело помнило, как разглаживало эту складку поцелуем.

Луи резко отвёл взгляд.

Не время.

Совершенно.

Абсолютно.

Не время.

— Где можно осмотреть ногу? — спросил он.

Мадлен ответила:

— В малой гостиной.

— Позовите врача.

Женевьева посмотрела.

— У нас есть местный лекарь.

— Позовите.

— Сир, вы не обязаны…

— Знаю.

— Тогда почему…

— Потому что мальчик упал с лошади, пока я охотился неподалёку.

Жюльен возмутился:

— Я упал сам.

Луи повернулся.

— Спасибо.

— За что?

— Наконец-то свидетель в мою пользу.

Женевьева сухо сказала:

— Не спешите радоваться. Я ещё не предъявила обвинения.

Бонтан опустил голову.

Луи посмотрел на него.

Плечо дрогнуло.

— Александр.

— Сир?

— Вам очень весело?

— Я беспокоюсь о господине де Варенне.

— Лжец.

Женевьева чуть приподняла бровь.

Она заметила.

Конечно.

Заметила необычную близость короля с камердинером.

Записала куда-то в своей страшной голове.

Луи уже начинал понимать, откуда у Элоди этот взгляд.

---

Сапог снимали долго.

Жюльен ругался.

Очень воспитанно.

Это впечатляло.

— Можете громче, — разрешил Луи.

Юноша, сидевший на диване, побледневший от боли, посмотрел на него.

— Что?

— Ругаться.

— Сир!

Мадлен повернулась.

— Не учите моего сына.

Луи замер.

Моего сына.

Два простых слова.

Он кивнул.

— Справедливо.

Жюльен сжал зубы, когда слуга осторожно потянул сапог.

— Вот сейчас можете, — сказал Луи.

— Сир!

— Молчу.

Элоди стояла у камина.

— Вы всегда столько говорите?

Луи посмотрел.

— Обычно мне за это платят.

— Кто?

— Франция.

Элоди моргнула.

Жюльен засмеялся и тут же застонал.

— Не смешите его, — сказала Мадлен.

— Я не специально.

Элоди скрестила руки.

— А мне казалось, король должен быть серьёзным.

— Кто вам сказал?

— Книги.

— Никогда полностью не доверяйте книгам.

— Почему?

— Их пишут люди.

— А короли?

— Тоже люди.

Элоди прищурилась.

— Очень удобно.

Луи почувствовал почти физическое удовольствие.

Вот она.

Язва.

Прекрасно.

— Что именно?

— Когда королю выгодно, он король. Когда ошибается — человек.

Тишина.

Бонтан медленно повернул голову к окну.

Жюльен перестал морщиться.

Мадлен закрыла глаза.

Женевьева…

Женевьева улыбнулась.

Едва заметно.

Предательница.

Луи посмотрел на Элоди.

— Хороший удар.

Она растерялась.

Совсем чуть-чуть.

— Я не…

— Хороший.

Он кивнул.

— Запомню.

— Вы не сердитесь?

— Должен?

— Наверное.

— Почему?

Элоди пожала плечами.

— Вы король.

— Опять.

— Что?

— Ничего.

Луи улыбнулся.

— Продолжайте в том же духе. Но предупреждаю: я умею отвечать.

— Я тоже.

— Уже понял.

Женевьева произнесла:

— Элоди.

— Что, бабушка?

— Не пугай его величество в первый день.

Луи повернулся.

— Мадам.

— Сир?

— Я вас слышу.

— Я рассчитывала.

Жюльен начал смеяться.

На этот раз даже боль не остановила.

---

Лекарь оказался человеком лет пятидесяти с аккуратной бородой, прохладными руками и здравым смыслом.

Последнее Луи особенно оценил.

Он осмотрел ногу.

Перелома, похоже, не было.

Сильное растяжение.

Покой.

Холод.

Повязка.

Никакого кровопускания.

Луи чуть не обнял врача.

Сдержался.

У него уже был печальный опыт с Кольбером.

— Через сколько сможет нормально ходить?

— Если не будет изображать героя — скоро.

Жюльен возмутился:

— Я не изображаю.

Элоди сказала:

— Изображает.

— Замолчи.

— Вчера ты прыгнул с крыши конюшни.

Луи повернул голову.

— Что?

Жюльен закрыл глаза.

— Элоди.

— Что?

— Зачем?

— Он спросил.

Луи посмотрел на юношу.

— С крыши?

— Она низкая.

— Насколько?

Жюльен показал рукой.

Луи посмотрел.

— Это не низкая.

— Я нормально приземлился.

— Вчера.

— Да.

— А сегодня упал с лошади.

— Это не связано.

— Убедительно.

Мадлен медленно выдохнула.

— Вы понимаете теперь, почему я седею?

Луи посмотрел на её волосы.

Почти без седины.

— Пока не очень успешно.

Мадлен замерла.

Их взгляды встретились.

На секунду комната исчезла.

Луи снова увидел девушку на подоконнике.

Каштановые волосы.

Смех.

Губы.

Мадлен тоже что-то вспомнила.

Он увидел.

По тому, как изменились глаза.

Как дыхание стало чуть глубже.

Как пальцы сжались на ткани юбки.

Луи первым отвёл взгляд.

Элоди заметила.

Чёрт.

Эта девочка замечала всё.

— Вы знали маму раньше?

Вот.

Луи посмотрел на неё.

Мадлен побледнела.

Женевьева стала неподвижной.

Жюльен перестал спорить с лекарем.

— Знал, — ответил Луи.

Элоди перевела взгляд на мать.

— Ты никогда не рассказывала.

— Элоди…

— Почему?

Луи сказал:

— Возможно, потому что некоторые истории принадлежат человеку, пока он сам не решит их рассказать.

Элоди посмотрела на него.

— Красиво.

— Спасибо.

— Но ответа нет.

Луи усмехнулся.

— Вы действительно моя…

Он оборвал.

Тишина.

Слишком поздно.

Элоди прищурилась.

— Ваша кто?

Луи почувствовал, как Бонтан мысленно проклинает его.

— Моя головная боль.

Девушка замерла.

Потом фыркнула.

Жюльен засмеялся.

Женевьева сказала:

— Ловко.

Луи посмотрел.

— Благодарю.

— Это не был комплимент.

— Тогда беру обратно.

---

Лекарь ушёл.

Жюльена уложили в комнате наверху.

Луи мог уехать.

Должен был.

Свита наверняка уже собралась неподалёку.

Охота закончилась.

Люди ждали.

У короля были дела.

Он остался.

Сам себе объяснил:

нужно убедиться, что мальчик в порядке.

Потом:

нужно поговорить с Мадлен.

Потом перестал врать.

Он хотел знать.

Сейчас.

Но сначала его накормили.

Это произошло против его воли.

По крайней мере, Луи предпочитал так считать.

— Вы останетесь на обед, — сказала Женевьева.

Не спросила.

Сказала.

Луи моргнул.

— Это приглашение?

— Нет.

— Я так и понял.

— Мама, — тихо сказала Мадлен.

— Что?

— Его величество, возможно…

— Его величество упал к нам вместе с Жюльеном почти к обеду. Люди должны есть.

Луи посмотрел на Бонтана.

— Меня только что приказали кормить?

— Похоже.

— Мне нравится.

Женевьева услышала.

— Не привыкайте.

---

Столовая Ле-Орма была небольшой.

После Версаля — почти игрушечной.

Деревянный стол.

Старый буфет.

Фаянсовая посуда.

Белая скатерть с вышитым краем.

В вазе — ветки яблони.

Окна выходили в сад.

За стеклом двигались зелёные листья.

Солнечный свет ложился на пол.

Под столом лежал Мажор.

Луи сел.

Собака подняла голову.

— Мы снова встретились.

Мажор положил морду обратно.

— Всё ещё не впечатлён.

— Он не любит незнакомых, — сказала Элоди.

— Уже заметил.

— Если бы не любил совсем, ушёл бы.

Луи посмотрел вниз.

— Значит, есть надежда?

— Небольшая.

— Возьму.

Женевьева села напротив.

Мадлен — сбоку.

Элоди — рядом с бабушкой.

Бонтан отказался садиться.

Луи посмотрел.

— Александр.

— Сир.

— Садитесь.

Женевьева наблюдала.

— Здесь?

— Здесь.

Бонтан замер.

— Сир…

— Я не собираюсь есть, пока вы стоите у стены.

— Вы делали это двадцать лет.

— Плохая привычка.

Женевьева сказала:

— У нас нет отдельного стола для камердинера короля.

— Вот и прекрасно.

Бонтан посмотрел на неё.

Потом на Луи.

— Я могу поесть позже.

— Можете. Но не будете.

Женевьева неожиданно отодвинула соседний стул.

— Господин Бонтан.

Он чуть поклонился.

Сел.

Луи посмотрел на неё.

— Вы сделали это специально.

— Что?

— Поддержали меня.

— Не льстите себе. Я просто не люблю, когда человек стоит голодный возле еды.

Луи улыбнулся.

— Всё равно.

На стол поставили суп.

Потом запечённую птицу.

Овощи.

Хлеб.

Сыр.

Ничего сложного.

Луи попробовал суп.

Закрыл глаза.

— Что?

Мадлен испугалась.

— Ничего.

— Вам не нравится?

— Наоборот.

Он открыл глаза.

— Очень.

Женевьева сказала:

— Удивительно. Мы пережили проверку короля.

— Не пережили. Я ещё не пробовал птицу.

Элоди посмотрела на него.

— Вы правда всегда шутите?

— Нет.

— А когда нет?

Луи взял хлеб.

— Когда люди врут о цифрах.

Бонтан тихо сказал:

— Подтверждаю.

— Или когда мне показывают плохую дорогу и называют хорошей.

— Подтверждаю.

— Или когда Кольбер приносит расходы.

— Особенно.

Элоди улыбнулась.

Первая настоящая улыбка.

И Луи почувствовал что-то странное.

Тёплое.

Быстрое.

Почти боль.

Он не имел права.

Пока.

Никакого.

Но эта девочка…

Возможно, его дочь.

Нет.

Не его.

Биологически — ребёнок прежнего Людовика.

Но тело то же.

Кровь.

И всё равно Луи Моро не был мужчиной, который её зачал.

От этой мысли становилось только сложнее.

— Вы смотрите, — сказала Элоди.

Луи очнулся.

— Простите.

— Почему?

— Пытаюсь понять, на кого вы похожи.

Мадлен положила ложку.

Женевьева посмотрела прямо на него.

Элоди спросила:

— И?

Луи выдержал паузу.

— На бабушку характером.

Элоди улыбнулась шире.

— Спасибо.

Женевьева сказала:

— Это был не комплимент.

Элоди пожала плечами.

— Я беру.

Луи рассмеялся.

---

После обеда Мадлен попросила поговорить.

Не Женевьева.

Не Луи.

Она.

— В саду, — сказала она.

Луи кивнул.

Они вышли.

Бонтан остался в доме.

Это тоже было знаком доверия.

Сад Ле-Орма оказался старым.

Не геометрическим.

Не покорённым.

Здесь деревья росли так, как им хотелось.

Дорожки изгибались.

В траве цвели мелкие цветы.

За живой изгородью виднелся огород.

У стены дома тянулись розы.

Яблони стояли в цвету.

Белые лепестки падали на траву.

Ветер шевелил ветви.

Пахло влажной землёй и цветами.

Луи шёл рядом с Мадлен.

Не касаясь.

Хотя тело помнило её настолько хорошо, что это почти раздражало.

Мадлен изменилась.

Конечно.

Но походка.

Поворот головы.

Руки.

Он помнил руки.

Сон вернулся слишком ярко.

Её пальцы в его волосах.

Губы.

Тонкая ткань под ладонью.

Луи мысленно выругался.

Мадлен остановилась возле яблони.

Ирония судьбы становилась уже неприличной.

— Вы вспомнили меня, — сказала она.

Не вопрос.

— Да.

— Когда?

Луи помолчал.

— Не сразу.

Она посмотрела.

В глазах появилась боль.

Тихая.

Без обвинения.

От этого хуже.

— Понятно.

— Мадлен.

Имя на языке ощущалось странно знакомым.

— Память…

Он остановился.

Что сказать?

«Я другой человек»?

Нельзя.

«Я получил вашу историю в чужой голове»?

Тем более.

— Я многое тогда… не видел.

Это было правдой.

Не его правдой.

Но он отвечал за человека, чьё лицо носил.

Мадлен посмотрела в сторону дома.

— Вы не видели очень многого.

— Знаю.

— Нет.

Она повернулась.

— Не знаете.

Луи молчал.

— Вы уехали.

— Да.

— Потом было письмо.

Память дёрнулась.

Письмо?

Что-то.

Неясное.

— Какое?

Мадлен замерла.

— Вы не помните?

— Нет.

Она засмеялась.

Коротко.

Без радости.

— Конечно.

— Мадлен…

— Я написала вам.

Луи почувствовал холод.

— О беременности?

Она смотрела.

Ответ был на лице.

— Да.

Чёрт.

— Я не помню письма.

— Очень удобно.

— Согласен.

Она растерялась.

Луи продолжил:

— Это звучит отвратительно удобно.

— Вы хотите сказать, что не получили его?

— Я хочу сказать только то, что знаю. Я его не помню.

— Вы помните меня.

— Теперь.

— Но письмо нет.

— Нет.

Мадлен отвернулась.

Ветер шевельнул волосы у её виска.

— Мама говорила, что не нужно писать.

— Женевьева?

— Она считала, что если мужчина хочет женщину, он найдёт её сам.

Луи почти улыбнулся.

— Узнаю.

Мадлен тоже едва заметно улыбнулась.

На секунду.

— Я всё равно написала.

— Ответа не было.

— Нет.

— Потом?

— Потом мама увезла меня.

— Сюда?

— Сначала к родственникам. Потом сюда.

— Отец?

— Умер через несколько лет.

Луи кивнул.

— Дети знают?

Мадлен посмотрела прямо.

— Что вы их отец?

Слово прозвучало.

Отец.

Луи почувствовал удар.

— Да.

— Нет.

Он выдохнул.

— Они знают, что их отец — человек при дворе.

— Почему?

— Потому что я не хотела лгать полностью.

— А имя?

— Нет.

— Почему?

Мадлен долго молчала.

— Потому что семилетнему ребёнку трудно объяснить, почему его отец управляет Францией, но ни разу не пришёл посмотреть, как выглядит собственный сын.

Луи закрыл глаза.

Заслуженно.

Он не мог сказать:

«Это был не я».

Не мог.

Для Мадлен перед ней стоял тот мужчина.

Для детей тоже.

Король носил его лицо.

Тело.

Имя.

Власть.

Получил его жизнь.

Значит, получал и долги.

— Справедливо, — сказал Луи.

Мадлен посмотрела.

— Вы не будете оправдываться?

— Чем?

— Государственными делами.

— Нет.

— Молодостью.

— Нет.

— Тем, что вы король.

— Тем более.

Мадлен молчала.

— Я не знал, — сказал Луи. — Это единственное, что могу сказать в своё оправдание. Но я должен был знать.

Она опустила глаза.

— Раньше вы так не говорили.

Опять.

Раньше.

Луи почувствовал старую тревогу.

— Раньше я был глупее.

Мадлен подняла взгляд.

— Намного.

— Спасибо.

И неожиданно она улыбнулась.

Вот.

Тот самый смех ещё не появился.

Но улыбка.

Луи увидел девушку из сна.

Сердце ударило.

— Вы всё ещё делаете это, — сказала она.

— Что?

— Смотрите так.

— Как?

Мадлен отвела взгляд.

— Неважно.

— Теперь мне интересно.

— Сир.

— Луи.

Она замерла.

— Что?

— Здесь нет двора.

— Вы всё равно король.

— К сожалению.

— К сожалению?

— Иногда.

Мадлен посмотрела с недоверием.

— Раньше вы любили быть королём.

Луи усмехнулся.

— Раньше мне было двадцать три.

— И?

— В двадцать три мужчина способен любить очень странные вещи.

— Например?

— Каблуки.

Мадлен неожиданно рассмеялась.

Настояще.

Тихо.

И всё.

Сон ожил.

Тот же смех.

Луи смотрел.

Она перестала.

Щёки чуть порозовели.

— Простите.

— Не надо.

— Я…

— Пожалуйста.

Он сказал слишком мягко.

Мадлен подняла глаза.

Между ними осталось меньше шага.

Ветер принёс запах яблоневого цвета.

Луи почувствовал её запах.

Не такой, как во сне.

И всё же…

Тепло.

Кожа.

Травы.

Он хотел коснуться её лица.

Очень.

Не сделал.

— Они мои? — спросил он.

Мадлен побледнела.

— Вы и так знаете.

— Хочу услышать.

Долгая пауза.

— Да.

Луи выдохнул.

— Оба?

— Они близнецы.

— Я понял.

— Тогда зачем…

— Не знаю.

Он посмотрел на дом.

В одном из окон мелькнула фигура Элоди.

— Семнадцать лет.

— Да.

— Я пропустил всё.

Мадлен ничего не сказала.

Это было хуже ответа.

---

Когда они вернулись, Женевьева ждала.

Разумеется.

Она сидела в гостиной.

Элоди читала у окна.

Мажор лежал возле камина.

Бонтан стоял рядом с книжным шкафом.

Жюльен, несмотря на указание лежать, уже сидел в кресле с перевязанной ногой.

Луи посмотрел.

— Почему вы здесь?

— Мне скучно наверху.

— Врач сказал покой.

— Я сижу.

— Наверху тоже можно сидеть.

— Здесь интереснее.

Элоди не отрываясь от книги сказала:

— Он боялся пропустить скандал.

— Элоди!

— Что?

Луи рассмеялся.

— Честная семья.

Женевьева закрыла книгу, которую держала.

— Поговорили?

Мадлен кивнула.

— Да.

— Хорошо.

Женевьева посмотрела на Луи.

— Теперь моя очередь.

Бонтан слегка изменился в лице.

Жюльен прошептал:

— Я предупреждал.

Луи снял перчатки.

— Помню.

Женевьева показала на кресло.

— Садитесь.

Луи сел.

И только потом понял.

Она приказала королю сесть.

Он подчинился.

Элоди опустила книгу.

Жюльен выглядел счастливым.

Бонтан рассматривал корешки книг.

Трус.

— Вы знали? — спросил Луи.

Женевьева даже не стала уточнять.

— Да.

— С самого начала?

— Разумеется.

— Письмо.

— Я помогла его отправить.

— Кому?

— Человеку, который должен был передать его лично.

Луи нахмурился.

— Имя?

Она назвала.

Память Людовика отозвалась.

Человек существовал.

Придворный.

Умер много лет назад.

— Я не помню.

— Я уже слышала.

— Не от меня.

— От Мадлен.

Луи кивнул.

— Я не буду доказывать то, чего не могу доказать.

Женевьева смотрела.

— Удобно.

— Ваша дочь уже сказала.

— Умная девочка.

— Теперь понимаю, в кого.

— Не льстите.

— Даже не начинал.

Женевьева чуть прищурилась.

— Вы действительно изменились.

— Вы уже говорили.

— Я пытаюсь решить, хорошо ли это.

— И?

— Пока раздражает.

Луи улыбнулся.

— Почему?

— Потому что на вас стало сложнее злиться.

Он не ожидал.

— Простите.

— Не прощу.

Жюльен закрыл рот рукой.

Элоди уже открыто слушала.

Женевьева продолжила:

— Семнадцать лет назад моя дочь была очень молодой.

Луи перестал улыбаться.

— Знаю.

— Нет. Вы опять говорите «знаю».

Она наклонилась чуть вперёд.

— Вы не знаете.

Тот же удар.

Как у Мадлен.

— Хорошо.

Луи кивнул.

— Расскажите.

Женевьева замолчала.

Она ожидала сопротивления.

Оправданий.

Королевской обиды.

Не получила.

— Она плакала.

Мадлен тихо сказала:

— Мама.

— Нет.

Женевьева не отвела глаз от Луи.

— Он должен знать.

Луи выдержал взгляд.

— Продолжайте.

— Она ждала ответа.

Пауза.

— Каждый день.

Луи почувствовал, как сжались пальцы.

— Потом перестала ждать.

— Мама.

— Родила двоих детей.

Женевьева говорила спокойно.

Это было страшнее крика.

— Очень тяжело.

Луи посмотрел на Мадлен.

Та отвернулась.

— Несколько дней мы не знали, выживет ли она.

Он почувствовал холод.

— Потом дети болели.

Женевьева продолжала.

— Жюльен однажды едва не умер от горячки.

Юноша перестал улыбаться.

— Элоди в пять лет сломала руку, потому что решила, что умеет лазить по деревьям лучше брата.

Элоди возмутилась:

— Я и умела.

— Ты упала.

— Жюльен тоже падал.

— Не в тот день.

Луи неожиданно закрыл лицо ладонью.

Все посмотрели.

Он начал смеяться.

Тихо.

Нервно.

— Простите.

Женевьева нахмурилась.

— Что смешного?

Луи опустил руки.

— Ничего.

Он посмотрел на близнецов.

— Просто я пропустил семнадцать лет, а первое, что узнаю: один прыгает с крыш, вторая падает с деревьев.

Жюльен сказал:

— Это было давно.

Элоди добавила:

— И дерево было мокрое.

Луи снова рассмеялся.

Мадлен закрыла глаза.

Женевьева боролась.

Он видел.

Уголок губ дрогнул.

— Не смейте, — сказал Луи.

— Что?

— Улыбаться.

— Я не…

— Поздно.

Она всё-таки улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

Потом снова стала серьёзной.

— Я не хочу ваших денег.

— Я ещё не предлагал.

— Предложите.

— Вероятно.

— Вот.

— И вы откажетесь?

— Если деньги будут означать право распоряжаться ими.

— Не будут.

Женевьева замолчала.

Луи продолжил:

— Я не собираюсь приехать через семнадцать лет и объявить, что теперь все должны жить так, как удобно мне.

Элоди тихо сказала:

— Удивительно.

Луи посмотрел.

— Что?

— Вы действительно умеете учиться.

— Иногда.

— Медленно.

— Мне сорок. Берегите старика.

— Вам сорок?!

Жюльен рассмеялся.

Луи уставился.

— Что значит этот тон?

Элоди посмотрела на брата.

— Я думала, старше.

Луи положил руку на сердце.

— Вот это было жестоко.

— Элоди, — сказала Мадлен.

— Что? Я не…

— Нет, — Луи поднял ладонь. — Пусть. Я должен знать правду.

Элоди прикусила губу.

— Вы хорошо выглядите.

— Поздно.

Жюльен уже смеялся в голос.

Даже Женевьева отвернулась.

Бонтан смотрел в потолок.

— Александр.

— Сир?

— Вы уволены.

— Хорошо.

— Почему вы не боитесь?

— Вы говорите это третий раз за месяц.

Луи посмотрел на близнецов.

— Видите, как меня здесь уважают?

Элоди ответила:

— Начинаю понимать.

И снова.

Этот тон.

Этот взгляд.

Его дочь.

Чёрт.

Мысль пришла сама.

Не «дочь Людовика».

Моя дочь.

Луи сразу испугался её.

Не имел права.

Пока.

Но уже поздно.

---

Разговор продолжился позже.

Без смеха.

Луи попросил близнецов остаться.

Мадлен хотела возразить.

Женевьева неожиданно поддержала:

— Им семнадцать.

— Мама…

— Они имеют право знать.

Элоди села рядом с братом.

Луи остался напротив.

Корона ощущалась особенно тяжёлой, хотя сегодня её на голове не было.

— Я ваш отец.

Тишина.

Жюльен смотрел.

Элоди тоже.

— Биологически, — добавил Луи.

Элоди спросила:

— А бывает иначе?

Вопрос попал прямо в сердце.

— Бывает.

— Как?

Луи помолчал.

— Отцом можно быть по крови. И не быть им в жизни.

Элоди не отвела глаз.

— Тогда вы нам не отец.

Мадлен тихо вдохнула.

Жюльен повернулся к сестре.

— Элоди…

— Что? Он сам сказал.

Луи поднял руку.

— Она права.

Элоди явно не ожидала.

— Я не был вашим отцом.

Он заставил себя сказать.

— Семнадцать лет.

Жюльен спросил:

— Вы правда не знали?

— Правда.

— Мама написала.

— Знаю.

— И?

— Я не помню письма.

Элоди усмехнулась.

— Удобно.

— Очень.

Она нахмурилась.

Луи продолжил:

— Я не прошу верить мне сегодня.

— А когда?

— Когда захотите.

— А если никогда?

Вот.

Луи почувствовал боль.

Настоящую.

Но ответил:

— Тогда никогда.

Элоди смотрела.

— И вы ничего не сделаете?

— Что именно?

— Вы король.

— И?

— Можете приказать.

Луи чуть улыбнулся.

— Чтобы вы меня любили?

— Например.

— Не сработает.

— Откуда знаете?

— Мне сорок.

Элоди закатила глаза.

— Вы теперь будете постоянно это использовать?

— Да.

Жюльен рассмеялся.

Напряжение немного отпустило.

Луи посмотрел на него.

— А вы?

Юноша задумался.

— Не знаю.

— Хороший ответ.

— Вы совсем не такой, каким я представлял короля.

— Каким?

— Страшнее.

— Разочарованы?

— Пока нет.

Луи улыбнулся.

Жюльен продолжил:

— Я хочу узнать.

— Что?

— Вас.

У Луи перехватило дыхание.

Он кивнул.

— Хорошо.

Элоди посмотрела на брата.

— Ты быстро.

— Я не сказал, что люблю его.

— Спасибо, — сказал Луи.

Жюльен улыбнулся.

— Я сказал, что хочу узнать.

— Этого достаточно.

Элоди молчала.

Луи не спрашивал.

Не давил.

Наконец она сказала:

— Я тоже хочу.

Мадлен закрыла глаза.

Луи посмотрел на девушку.

— Хорошо.

— Но я не буду называть вас отцом.

Боль снова.

— Не надо.

— И папой.

— Тем более.

— И не буду переезжать во дворец.

— Я не предлагал.

— Предложите.

Женевьева тихо кашлянула.

Луи повернулся.

— Это у вас семейное?

— Что?

— Знать, что я собираюсь сказать.

— Вы предсказуемы.

— Король Франции.

— Мужчина.

Элоди засмеялась.

Луи посмотрел на Женевьеву.

— Я начинаю понимать, почему вы мне нравитесь.

Комната замерла.

Женевьева медленно подняла бровь.

— Осторожнее, сир.

— Почему?

— Двор и так считает, что вы предпочитаете женщин постарше.

Бонтан закашлялся так сильно, что пришлось отвернуться.

Луи уставился на неё.

— Вы знаете?!

— В провинции тоже бывают письма.

— Это клевета.

— Разумеется.

— Я просто люблю умных собеседников!

— Конечно.

— Александр!

Бонтан вытер глаза.

— Сир?

— Сделайте что-нибудь.

— Что?

— Не знаю!

Женевьева впервые рассмеялась.

Не улыбнулась.

Рассмеялась.

Мадлен смотрела на мать с изумлением.

Элоди тоже.

Жюльен сиял.

Луи покачал головой.

— Прекрасно.

Женевьева успокоилась.

— Что?

— Семнадцать лет не видел детей и в первый же день стал объектом насмешек всей семьи.

Элоди сказала:

— Мы быстро учимся.

Луи посмотрел.

— Нет. Это я попал.

---

Уехать пришлось вечером.

Небо стало розовым.

Потом лиловым.

Над полями стелился лёгкий туман.

Ле-Орм стоял в мягком вечернем свете.

Окна золотились.

Из трубы шёл дым.

В саду пахло яблоневым цветом.

Жюльен остался наверху.

Луи попрощался с ним отдельно.

— Не вставать.

— Да, сир.

— Я серьёзно.

— Да, сир.

— Вы лжёте.

— Немного.

Луи посмотрел.

— Приставлю человека.

— Ко мне?

— Да.

— Зачем?

— Следить.

Жюльен рассмеялся.

— Это нечестно.

— Абсолютная монархия. Иногда всё-таки полезна.

Юноша улыбнулся.

Луи уже собирался выйти.

— Сир.

Он обернулся.

— Вы вернётесь?

Простой вопрос.

Луи почувствовал, как всё внутри сжалось.

— Если позволите.

Жюльен посмотрел.

— Вы король. Вам нужно разрешение?

— Здесь — да.

Юноша улыбнулся.

— Тогда возвращайтесь.

Луи кивнул.

Вышел.

---

Элоди ждала внизу.

У двери.

— Вы уезжаете.

— Приходится.

— Государство?

— Оно ужасно навязчивое.

Она улыбнулась.

— Когда вернётесь?

Луи посмотрел.

— Не знаю.

Улыбка исчезла.

Он сразу понял ошибку.

Семнадцать лет.

«Не знаю» звучало иначе.

— Скоро.

Элоди подняла глаза.

— Насколько?

— Неделя.

— Вы уверены?

— Да.

— А если дела?

— Перенесу.

— А если война?

— Постараюсь не начинать до следующей недели.

Она фыркнула.

— Хорошо.

Луи хотел коснуться её волос.

Не сделал.

— До встречи, Элоди.

— До встречи, ваше величество.

Не отец.

Да.

Он принял.

---

Женевьева проводила его до крыльца.

— Неделя, — сказала она.

— Вы подслушивали?

— Дом маленький.

— Конечно.

— Не обещайте детям того, чего не выполните.

Луи посмотрел.

— Выполню.

— Посмотрим.

— Вы всегда оставляете последнее слово?

— Почти.

— Придётся бороться.

— Попробуйте.

Луи улыбнулся.

— До встречи, мадам де Варенн.

— До встречи, сир.

Он спустился.

Мажор сидел у ступеней.

Луи остановился.

— А ты?

Собака посмотрела.

Потом подошла.

Обнюхала руку.

И позволила погладить себя по голове.

Луи улыбнулся.

— Вот. Уже прогресс.

Женевьева сказала сверху:

— Не обольщайтесь. Он делает так со всеми мясниками.

Луи закрыл глаза.

— Мадам.

— Сир?

— Неделя.

— Буду ждать.

По её лицу было видно: с удовольствием.

---

Мадлен вышла последней.

Луи уже держал повод.

Увидел её.

Остановился.

Вечерний свет делал каштановые волосы почти медными.

Она накинула на плечи светлую шаль.

Ветер шевелил край.

Несколько секунд они молчали.

— Вы действительно вернётесь? — спросила она.

— Да.

— Ради детей?

Луи посмотрел.

— В первую очередь.

Она кивнула.

Правильный ответ.

Но что-то в её глазах изменилось.

Совсем чуть-чуть.

Луи заметил.

— Мадлен.

— Да?

Он хотел сказать:

«Я помнил вас во сне».

Глупость.

Хотел спросить:

«Вы любили его?»

Ещё хуже.

Хотел коснуться её.

Совсем плохо.

Вместо этого сказал:

— Спасибо.

— За что?

— За то, что вырастили их.

Мадлен замерла.

Луи продолжил:

— Обоих.

Её глаза заблестели.

Она быстро отвернулась.

— У меня была помощь.

— Знаю.

— Мама.

— Уже боюсь.

Мадлен засмеялась сквозь подступившие слёзы.

И снова тот смех.

Луи не выдержал.

Поднял руку.

Очень медленно.

Чтобы она могла отступить.

Мадлен не отступила.

Он убрал с её щеки прядь волос.

Только это.

Кончиками пальцев.

Кожа была тёплой.

Память вспыхнула.

Губы.

Талия.

Дыхание.

Луи убрал руку.

Слишком быстро.

Мадлен смотрела.

Щёки порозовели.

— Простите.

— За что?

Он улыбнулся.

— Не знаю.

Она опустила глаза.

— Раньше вы не извинялись.

— Вы часто будете мне это говорить?

Мадлен подняла взгляд.

— Возможно.

— Тогда мне придётся часто отвечать, что раньше я был идиотом.

— Вы были очень красивым идиотом.

Луи замер.

— Были?

Она посмотрела на него.

Сначала серьёзно.

Потом губы дрогнули.

— Вам сорок.

Луи открыл рот.

Мадлен рассмеялась.

— Вы все сговорились!

Она смеялась уже открыто.

Луи смотрел.

И вдруг почувствовал себя не королём.

Не человеком из будущего.

Не мужчиной, который пятнадцать лет перестраивал Францию.

Просто мужчиной рядом с красивой женщиной.

Это было опасно.

Очень.

И прекрасно.

— Через неделю, — сказал он.

Мадлен перестала смеяться.

— Хорошо.

— Я приеду.

— Хорошо.

Луи сел в седло.

Поехал.

Не оглядывался первые двадцать метров.

Потом всё-таки оглянулся.

Мадлен стояла у крыльца.

Женевьева — в дверях.

Элоди появилась в окне.

Мажор сидел на ступенях.

Дом светился в сумерках.

Луи смотрел.

Что-то внутри смещалось.

Тихо.

Необратимо.

---

Они ехали почти час молча.

Ночь опускалась над Францией.

Поля темнели.

В деревнях зажигались редкие огни.

Над дорогой поднимался туман.

Пахло влажной травой.

Лошадь шла ровно.

Бонтан был рядом.

Луи знал, что разговор неизбежен.

Наконец сказал:

— Ну?

— Что, сир?

— Не начинайте.

— Я ничего…

— Александр.

Бонтан помолчал.

— Двое?

Луи кивнул.

— Двое.

— Вы уверены?

— Да.

— Она сказала?

— Да.

Бонтан выдохнул.

Они проехали ещё немного.

— Что будете делать?

Луи посмотрел на дорогу.

— Возвращаться.

— Я не об этом.

— А я именно об этом.

Бонтан повернул голову.

Луи продолжил:

— Сначала вернусь.

— Через неделю?

— Через неделю.

— Потом?

Луи вспомнил Жюльена.

«Вы вернётесь?»

Элоди.

«Вы нам не отец».

Мадлен.

Женевьеву.

Дом.

Собаку.

Яблони.

— Потом ещё раз.

Бонтан ничего не сказал.

— И ещё.

— Сир…

— Я пропустил семнадцать лет.

Голос стал тише.

— Остальные пропускать не собираюсь.

Бонтан кивнул.

Через минуту сказал:

— Мадам де Варенн страшная женщина.

Луи посмотрел.

— Наконец-то.

— Что?

— Я ждал.

— Чего?

— Когда вы признаете.

Бонтан улыбнулся.

— Она вам понравилась.

— Очень.

— Это тревожно.

— Почему?

— Потому что вы любите людей, которые вам возражают.

Луи задумался.

— Плохая привычка?

— Дорогая.

— Почему дорогая?

— Атенаис.

Луи рассмеялся.

— Это другое.

— Разумеется.

— И не смейте рассказывать ей.

Бонтан молчал.

Луи посмотрел.

— Александр.

— Сир?

— Вы уже собираетесь.

— Я ничего не сказал.

— Ваше лицо!

— Что с ним?

— Оно предательское.

Бонтан улыбнулся.

Луи покачал головой.

Впереди темнела дорога.

За спиной оставался Ле-Орм.

Впервые за семнадцать лет своего второго существования Луи торопился не во Францию.

Он торопился обратно.

К двум детям, которые пока не считали его отцом.

К женщине, которую однажды забыл чужой король и вспомнил он.

К её матери, уже успевшей поставить абсолютную монархию на место.

К старому дому.

К яблоням.

К собаке, которая приняла его за мясника.

И, сам того ещё не понимая, — домой.