Глава 7. Зерно

Первое дерево посадили неправильно.

Луи узнал об этом через четыре года.

Он стоял посреди молодого сада в Турени, держал в руке грушу и смотрел на человека, который очень хотел провалиться сквозь землю.

Человек был местным управляющим.

Земля под ногами была сухой.

Провалиться не получалось.

— Ещё раз, — сказал Луи.

Управляющий сглотнул.

— Сир…

— Не бойтесь. Я уже понял, что деревья посажены слишком близко. Теперь хочу понять, почему.

Рядом стояли Кольбер, местный интендант, два человека, занимавшиеся опытными посадками, и пожилой садовник с руками такого цвета, будто земля въелась в них навсегда.

Сентябрьское солнце прогревало спину.

День был ясным, золотым, прозрачным.

За садом лежали поля.

Скошенная пшеница оставила после себя светлую стерню. По дороге медленно двигалась телега. Вдали, на холме, виднелись светлые стены маленькой церкви и несколько десятков домов под черепичными крышами.

Пахло сухой травой.

Спелыми яблоками.

Нагретой корой.

Где-то жгли ветки, и тонкая полоска дыма поднималась в синее небо.

Луи любил такую Францию.

Не нарисованную на карте.

Не подсчитанную в отчёте.

Ту, которая утром месила хлеб, днём ругалась из-за соседской козы, вечером закрывала ставни, а осенью смотрела на небо и пыталась угадать, каким будет следующий год.

Управляющий наконец сказал:

— Мы хотели посадить больше деревьев, сир.

Луи посмотрел на него.

— Это я вижу.

— Нам выделили саженцы.

— Вижу.

— Землю.

— Тоже.

— И было сказано использовать её как можно полнее.

Луи закрыл глаза.

Кольбер едва заметно отвернулся.

— Кто сказал?

Молчание.

Луи открыл глаза.

— Я?

Управляющий побледнел.

Это был ответ.

Луи медленно повернулся к Кольберу.

— Я когда-нибудь научусь не говорить «как можно больше», «как можно лучше» и «как можно быстрее»?

— Вероятно.

— Когда?

— Не знаю, сир.

— Прекрасная поддержка.

— Я стараюсь не давать обещаний без срока исполнения.

Пожилой садовник кашлянул.

Луи посмотрел на него.

— Говорите.

— Деревьям тесно будет.

— Уже понял.

— Сейчас красиво. Через несколько лет ветки друг другу мешать станут. Света мало. Болеть будут.

Луи поднял грушу.

Она была маленькой.

Неровной.

С тёмным пятном сбоку.

Совершенно не королевской.

Он откусил.

Сладкая.

Сочная.

— Хорошая.

Садовник впервые улыбнулся.

— Сорт хороший.

— А посадка плохая.

— Да, сир.

Управляющий чуть не умер.

Луи заметил.

— Успокойтесь. Вас не повесят за груши.

Тот не успокоился.

— Я серьёзно.

Стало ещё хуже.

Луи вздохнул.

За годы он выяснил неприятную вещь.

Когда абсолютный монарх говорил человеку «не бойтесь», тот обычно начинал бояться значительно сильнее.

— Пересаживать?

Он обратился к садовнику.

— Часть можно. Молодые ещё.

— Потери?

— Будут.

— Большие?

Садовник подумал.

— Если сейчас — нет. Если ждать — больше.

Луи кивнул.

— Тогда сейчас.

Кольбер сделал пометку.

— И запишите отдельно, — добавил Луи, — что ошибку допустил король.

Кольбер поднял голову.

Управляющий, кажется, перестал дышать.

— Сир…

— Что?

— В официальном отчёте?

— Да.

— Так и написать?

— «Король велел посадить слишком много деревьев, потому что не умеет выращивать груши».

Пожилой садовник кашлянул снова.

На этот раз точно скрывая смех.

Луи показал на него грушей.

— Вот человек всё понял.

— Сир, — осторожно произнёс Кольбер, — возможно, формулировку стоит немного…

— Украсьте. Вы это умеете.

— Я не…

— Кольбер.

— Да, сир.

Луи снова откусил грушу.

— Но смысл оставьте. Если ошибки короля нельзя записывать, через десять лет все будут повторять их из уважения.

Он посмотрел на ряды молодых деревьев.

Некоторые действительно росли слишком близко.

Зато между ними уже падали золотые листья.

На ветках висели плоды.

Пчела медленно кружила возле перезрелой груши.

И Луи вдруг подумал, что вся его новая жизнь выглядела примерно так.

Он сажал.

Не всегда правильно.

Иногда слишком густо.

Иногда не там.

Иногда из хорошего намерения получалась дорогостоящая глупость.

Но кое-что росло.

И это было главное.

---

В первый год Луи ещё пытался помнить даты.

Во второй — события.

В третий начал путаться.

В четвёртый понял, что история, которую он знал, больше не существует.

Это произошло не в битве.

Не после дипломатического переворота.

Не в момент великого государственного решения.

А за завтраком.

Луи ел хлеб с маслом и абрикосовым вареньем, когда Бонтан сообщил:

— Прибыл ответ из Савойи.

Луи замер с ножом в руке.

— Уже?

— Да, сир.

— Они должны были ответить позже.

Бонтан посмотрел на него.

— Кому должны?

Луи медленно положил нож.

— Никому.

— Понятно.

— Ничего вам не понятно.

— Разумеется.

Луи взял письмо.

Прочитал.

Потом ещё раз.

Событие было мелким.

Даже не событие.

Дипломатическая реакция.

Но не такая, какую он ожидал.

Потому что до неё Франция уже приняла несколько решений, которых не принимал настоящий Людовик XIV.

А значит, Савойя реагировала на другую Францию.

А следом иначе отреагирует кто-то ещё.

Потом третий.

Четвёртый.

И цепочка уйдёт дальше.

Луи откинулся на спинку кресла.

За окном шёл дождь.

Весенний.

Тёплый.

По стеклу текли капли.

В саду блестела молодая зелень.

— Всё.

Бонтан стоял рядом.

— Что именно?

— Я сломал историю.

Пауза.

— Сильно?

Луи посмотрел.

— Не знаю.

— Можно починить?

— Надеюсь, нет.

Бонтан чуть поднял бровь.

Луи рассмеялся.

— Вот представьте, Александр. Вы знаете дорогу.

— Хорошо.

— Идёте по ней.

— Да.

— Потом решаете срезать через поле.

— Зачем?

— Потому что дорога плохая.

— Хорошо.

— Выходите с другой стороны.

— Да.

— И обнаруживаете, что дальше дороги вообще нет.

Бонтан подумал.

— Тогда надо смотреть под ноги.

Луи замолчал.

Потом указал на него ножом.

— Вот поэтому вы мне нужны.

— Чтобы смотреть под ноги?

— Чтобы говорить простые вещи, когда я начинаю философствовать.

Бонтан поклонился.

— Всегда к вашим услугам.

---

Годы начали двигаться быстрее.

Это было несправедливо.

В Блуа время когда-то тянулось ровно.

Понедельник.

Вторник.

Среда.

Смена.

Выходной.

Прогулка с Гастоном.

Булочная.

Музей.

Ужин.

Иногда фильм.

Иногда книга.

Иногда Клер в памяти так ясно, что хотелось повернуть голову и увидеть её рядом.

Там год был годом.

Здесь год оказался коротким промежутком между двумя советами.

Весна.

Строительство.

Лето.

Поездка.

Осень.

Урожай.

Зима.

Расходы.

Снова весна.

Версаль рос.

Сначала медленно.

Потом всё быстрее.

Стены вытягивались.

Появлялись новые помещения.

Менялись дворы.

Расширялись сады.

Рабочие прокладывали дорожки.

Ленотр заставлял землю подчиняться геометрии с настойчивостью человека, который, вероятно, и лес хотел бы убедить расти по линейке.

Луи однажды стоял с ним на возвышении.

Внизу простирался сад.

Молодые деревья.

Свежие дорожки.

Вода.

Земля.

Люди.

— Здесь будет линия, — сказал Ленотр.

— Какая?

Тот показал.

Луи прищурился.

— Прямая?

— Совершенно.

— А дерево?

— Уберём.

Луи посмотрел на старый дуб.

Большой.

Красивый.

— Нет.

Ленотр замолчал.

— Сир, он нарушает перспективу.

— Пусть.

— Но…

— Андре, если вся природа будет знать своё место, мне станет страшно.

Архитектор сада посмотрел на короля.

Луи улыбнулся.

— Обойдите.

— Дорожкой?

— Да.

— Она станет кривой.

— Франция переживёт.

Ленотр вздохнул так, будто Франция, возможно, переживёт, а он — нет.

Дуб остался.

Через несколько лет его называли королевским.

Луи смеялся каждый раз, когда слышал.

Дерево не знало.

Именно поэтому нравилось ему ещё больше.

---

Дороги тоже росли.

Не все.

Не сразу.

Не чудом.

Некоторые проекты проваливались.

Где-то украли деньги.

Где-то плохо рассчитали грунт.

Где-то местный чиновник оказался человеком, способным превратить даже хорошую идею в личный источник дохода.

Такого Луи снял.

Тот приехал оправдываться.

Стоял в кабинете в дорогом камзоле цвета спелой сливы и говорил:

— Сир, вы должны понять местные обстоятельства…

— Понимаю.

— Там очень сложная система…

— Верю.

— Все всегда…

— Вот это мне особенно нравится.

Чиновник замолчал.

Луи сидел за столом.

Перед ним лежали бумаги.

Цифры.

Свидетельства.

Платежи.

— «Все всегда».

Он постучал пальцем по странице.

— Самая удобная фраза для человека, которого поймали.

— Сир, я служил короне…

— И себе.

— Я…

— Себе лучше.

Чиновник побледнел.

Луи вздохнул.

— Я не требую святых.

Мужчина моргнул.

— Простите?

— Святые плохо подходят для управления. Они слишком заняты спасением души.

Бонтан у стены опустил глаза.

— Мне нужны люди, которые делают работу.

Луи закрыл папку.

— Вы её не сделали.

— Сир…

— И украли.

Тишина.

— Вернёте.

— Но…

— Всё.

Чиновник ушёл.

Луи посмотрел на дверь.

Потом на Бонтана.

— Слишком мягко?

— Нет.

— Слишком жёстко?

— Нет.

— Полезный вы собеседник.

— Я стараюсь.

— Что думаете?

Бонтан помолчал.

— Думаю, пять лет назад он попытался бы купить человека, который проверял счета.

— А сейчас?

— Попытался.

— И?

— Тот сообщил Кольберу.

Луи улыбнулся.

Вот.

Зерно.

Не новый мир.

Не новая Франция.

Один человек решил, что безопаснее сообщить о взятке, чем взять её.

Мало.

Но что-то.

---

Через восемь лет после электрического удара Луи впервые увидел ребёнка, который читал благодаря одной из его затей.

Он вообще не должен был там оказаться.

Королевский экипаж сломал колесо.

Луи долго смотрел на него.

Потом на Бонтана.

— Мы строим дороги, а ломается экипаж.

— Дорога хорошая.

— Это особенно обидно.

Они остановились возле небольшого городка.

День был июльским.

Жарким.

Пыльным.

Небо выцвело от солнца.

Белые стены домов слепили глаза.

Под навесами прятались люди.

В воздухе пахло горячим камнем, хлебом, конским потом и травами, которые продавали на рынке.

Пока меняли колесо, Луи пошёл пешком.

Разумеется, не один.

Он уже перестал бороться.

Просто делал вид, что люди за спиной — природное явление.

Как дождь.

Или комары.

Возле маленькой школы услышал детские голоса.

Остановился.

Дверь была открыта.

Внутри сидели дети.

Не много.

Десятка два.

На скамьях.

Учитель стоял у доски.

Луи заглянул.

Учитель увидел его.

Побелел.

Мел выпал.

Дети обернулись.

Тишина.

— Продолжайте, — сказал Луи.

Никто не продолжил.

— Я серьёзно.

Учитель наклонился за мелом.

Уронил второй раз.

Луи посмотрел на Бонтана.

— Я мешаю.

— Немного.

— Выйдем?

— Разумно.

Они вышли.

Через минуту из двери высунулась детская голова.

Мальчик.

Лет девяти.

Посмотрел на Луи.

Спрятался.

Снова выглянул.

Луи поманил.

Мальчик вышел.

— Ты умеешь читать?

Тот кивнул.

— Покажи.

Луи достал из кармана письмо.

Потом подумал и убрал.

— Нет. Это дипломатия. Не хочу портить тебе детство.

Бонтан кашлянул.

Луи увидел вывеску лавки через улицу.

— Прочитай.

Мальчик медленно прочёл.

С ошибкой.

Поправился.

Луи слушал.

Обычные слова.

Название.

Ничего великого.

Но внутри что-то сжалось.

— Хорошо.

Мальчик посмотрел на него.

— Мама говорит, читать бесполезно.

Луи чуть не рассмеялся.

— Почему?

— Потому что у нас куры.

— Весомый аргумент.

Ребёнок не понял.

— А ты что думаешь?

— Мне нравится.

— Тогда читай.

— А куры?

Луи задумался.

— Куры не возражают.

Бонтан отвернулся.

Мальчик улыбнулся.

— Хорошо.

Позже, уже в экипаже, Луи долго молчал.

Бонтан спросил:

— Что?

— Ничего.

— Вы довольны.

— Да.

Луи смотрел в окно.

Пыльная дорога уходила назад.

Поля лежали под солнцем.

Маленький город исчезал.

— Один мальчик.

— Пока.

Луи повернул голову.

Бонтан смотрел вперёд.

— Пока, — повторил Луи.

---

На десятый год Атенаис сказала:

— Вы стареете.

Луи подавился вином.

Они сидели на террасе.

Вечер был тёплым.

Августовским.

Небо над садом медленно темнело от золотого к сиреневому. В фонтанах розовел закат. Воздух пах нагретым камнем, розами и водой.

Атенаис выглядела великолепно.

Разумеется.

Годы относились к ней уважительно.

Она стала увереннее.

Опаснее.

Ещё красивее той красотой, которая появляется, когда человек окончательно понимает собственную силу.

— Что вы сказали?

— Стареете.

— Мне тридцать три.

— Именно.

Луи посмотрел.

— Уходите.

— Это моя терраса.

— Тогда уйду я.

— Сядьте.

Он сел.

— Вы невыносимы.

— Знаю.

Атенаис взяла виноградину.

— Раньше вы смотрели на красивую женщину сразу.

— Я и сейчас смотрю.

— Потом.

— Что?

— Сначала пытаетесь понять, что она собирается от вас получить.

— Опыт.

— Старость.

— Мне тридцать три!

— Не кричите. Давление.

Луи уставился.

Атенаис невинно съела виноградину.

— Вы ужасная женщина.

— Поэтому вы меня и держите.

— Я вас не держу.

— Тем более.

Их странный договор давно перестал быть только договором.

Нет, любовниками они так и не стали.

К величайшему разочарованию Франции, которая была уверена в обратном.

Но Атенаис стала человеком, которому Луи доверял определённый вид правды.

Не всю.

Никому всю.

Но достаточно.

Она знала двор.

Чувствовала людей.

Умела отличать настоящую угрозу от красивой сплетни.

И никогда не притворялась бескорыстной.

Луи это ценил.

— Кстати, — сказала она, — вчера мне предложили деньги.

— За что?

— За вас.

— Дорого?

Она назвала сумму.

Луи задумался.

— Мало.

Атенаис засмеялась.

— Я тоже сказала.

— Вот видите. У нас прекрасные отношения.

— Я потребовала вдвое больше.

Луи повернул голову.

— Что?

Она выдержала паузу.

— А потом велела этому идиоту больше ко мне не приходить.

— Вы наслаждаетесь.

— Очень.

— Кто?

Она назвала имя.

Луи помрачнел.

— Должность?

— Именно.

— Понятно.

— Я обещала вам не продавать доступ.

— Помню.

— Но не обещала не унижать тех, кто пытается купить.

Луи улыбнулся.

— За это получите серьги.

— С изумрудами?

— Не наглейте.

— Тогда не надо.

— Вот поэтому бюджет Франции страдает.

— Бюджет Франции страдает не из-за моих серёг.

— Кольбер с вами не согласится.

— Кольбер вообще считает украшения личным оскорблением.

— Поэтому я его люблю.

Атенаис посмотрела.

— Как государственного служащего?

Луи закрыл глаза.

— Даже вы.

— Что?

— Ничего.

---

На двенадцатый год он понял, что больше не знает Францию из учебников.

Он знает свою.

Это произошло зимой.

Снег лежал на крышах Версаля.

Дворец к тому времени изменился настолько, что иногда Луи ловил себя на странном ощущении: он наблюдает, как знакомая ему история возникает на глазах, но уже с едва заметно другими линиями.

Сады стали взрослее.

Деревья выше.

Партеры сложнее.

Фонтаны мощнее.

Двор многочисленнее.

Коридоры шумнее.

Вечерами свет из окон падал на снег длинными золотыми прямоугольниками.

Внутри пахло воском, дровами, духами, тканями, едой.

Снаружи — морозом.

Лошади выпускали белый пар.

Собаки носились по снегу с таким счастьем, будто Франция существовала исключительно ради зимы.

Бель постарела.

Луи старался не думать об этом.

Она уже не носилась часами.

Больше лежала возле огня.

Морда поседела.

Но, увидев его, всё равно поднималась.

Хвост стучал.

Однажды Луи сел рядом прямо на ковёр.

Бель положила голову ему на бедро.

Он гладил её медленно.

— Мы с тобой оба уже не молодые.

Бель вздохнула.

— Не смотри так. Мне тридцать пять.

Хвост ударил один раз.

— Внутри больше.

Она закрыла глаза.

Луи замолчал.

Гастон вспоминался уже иначе.

Без острой боли.

С теплом.

Иногда ему казалось, что две собаки каким-то невозможным образом стоят по разные стороны его жизни.

Гастон не дал ему умереть вместе с Клер.

Бель не дала окончательно превратиться в короля.

Он наклонился.

Коснулся лбом её головы.

— Спасибо.

— Сир.

Луи обернулся.

Бонтан стоял в дверях.

Постарел и он.

Не сильно.

Серебро появилось в волосах.

Лицо стало жёстче.

Но глаза оставались теми же.

— Что?

— Совет через четверть часа.

Луи посмотрел на Бель.

— Она не отпускает.

Бонтан оценил положение.

— Серьёзно.

— Государственная проблема.

— Кольбера позвать сюда?

Луи поднял голову.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

Потом оба рассмеялись.

— Нет, — сказал Луи. — Эту ошибку мы уже совершали.

---

На пятнадцатый год умерла Бель.

Тихо.

Во сне.

Луи узнал утром.

Стоял у окна.

За стеклом шёл мартовский дождь.

Серое небо.

Чёрные ветви.

Вода на камне.

Бонтан сказал несколько слов.

Луи кивнул.

Не пошёл сразу.

Не мог.

Потом всё-таки пошёл.

Погладил остывшую шерсть.

Постоял.

И вышел.

Никто не говорил.

Вечером он отменил один приём.

Только один.

Король Франции не мог отменить жизнь из-за собаки.

Это было несправедливо.

Но правда.

Ночью ему приснилась женщина.

---

Сначала был запах.

Не духи.

Луи понял это даже во сне.

Тёплая кожа.

Что-то цветочное.

И ещё яблоки.

Или груши.

Открытое окно.

Лето.

Тонкая занавеска двигалась от ветра.

Где-то снаружи стрекотали насекомые.

Комната была маленькой.

Совсем не королевской.

Стены светлые.

Деревянный пол.

На столе стояла тарелка с фруктами.

Женщина сидела на подоконнике.

Босая.

Луи видел ступню.

Тонкую щиколотку.

Подол светлой сорочки или платья собрался вокруг колен.

Каштановые волосы были распущены.

Длинные.

Мягкие.

В них лежал золотой свет.

Она смеялась.

Луи не видел лица полностью.

Только поворот щеки.

Губы.

Небольшую россыпь веснушек возле носа.

— Перестаньте.

Её голос.

Мягкий.

Живой.

— Что?

Это был его голос.

Не сегодняшний.

Молодой.

Чужой.

И всё-таки шедший из него.

— Вы опять испачкались.

Она подняла руку.

Провела большим пальцем по его губе.

Луи почувствовал прикосновение.

Настолько отчётливо, что сердце ударило сильнее.

На её пальце остался сок.

Красный.

Вишня?

Она посмотрела.

Улыбнулась.

Луи поймал её за запястье.

Поднёс руку к губам.

Поцеловал кончик пальца.

Женщина перестала смеяться.

Воздух изменился.

Тишина стала другой.

Луи чувствовал её пульс под пальцами.

Тонкую кожу запястья.

Тепло.

Она смотрела на него.

Серо-зелёные глаза.

Вот.

Он увидел.

Всего мгновение.

Серо-зелёные.

Тёплые.

Не испуганные.

Любящие.

И от этого во сне стало больно.

Не ему.

Кому-то в нём.

Памяти.

Он потянул женщину к себе.

Она соскользнула с подоконника.

Босые ноги коснулись пола.

Стала совсем близко.

Запах волос.

Яблоки.

Лето.

Он положил ладонь ей на талию.

Тонкая ткань.

Под ней — живое тепло.

Она подняла лицо.

И поцеловала его.

Не робко.

Не придворно.

Не как женщина, которая целует короля.

Как женщина, которая знает мужчину.

Луи почувствовал её губы.

Мягкие.

Тёплые.

Пальцы легли ему на шею.

Скользнули в волосы.

Поцелуй стал глубже.

Горячее.

Его ладонь прошла по её спине.

Она прижалась.

Дыхание сбилось.

У Луи тоже.

Он хотел её.

Настолько резко, телесно, бесстыдно, что на мгновение перестал понимать, где память Людовика, а где он сам.

Женщина тихо засмеялась прямо у его губ.

— Что?

— Ничего.

— Ты смеёшься.

Она коснулась носом его щеки.

— Вы опять ревнуете к груше.

— К какой груше?

— К той, которую я похвалила больше, чем вас.

Луи услышал собственный смех.

Потом она снова поцеловала.

Его рука легла на её бедро.

Поднялась.

Ткань скользнула под пальцами.

Женщина вдохнула.

Губы коснулись его шеи.

И вдруг сказала:

— Луи…

Он проснулся.

---

Темнота.

Луи лежал неподвижно.

Сердце колотилось.

Тело…

Тело было двадцатилетним только в воспоминаниях.

Но и в тридцать восемь прекрасно понимало содержание сна.

— Чёрт.

Он закрыл лицо ладонями.

Дыхание постепенно успокаивалось.

За окном была ночь.

Не лето.

Март.

Дождь.

Холод.

Никаких яблок.

Никакой женщины.

Луи сел.

Простыня скользнула вниз.

— Кто ты?

Тишина.

Он закрыл глаза.

Попытался вернуть.

Подоконник.

Босая нога.

Каштановые волосы.

Серо-зелёные глаза.

Веснушки.

Запах.

Голос.

Имя.

Имя!

Память не дала.

Луи сосредоточился.

Интегрированные воспоминания давно стали привычными.

Он мог вспомнить танец, которому учился в детстве.

Имя человека, стоявшего справа на церемонии двадцать лет назад.

Как держать шпагу.

Какой герцог ненавидит какого маркиза из-за земли, которую их деды не поделили.

Как сидела на лошади женщина, с которой прежний Людовик флиртовал один вечер.

И сейчас…

Ничего.

— Издеваетесь?

Он обращался к собственной голове.

— Я могу вспомнить, у кого в тысяча шестьсот шестьдесят первом болела подагра, но женщину, которую только что почти раздел в собственном сне, — нет?

Память молчала.

— Прекрасно.

Луи встал.

Подошёл к окну.

Дождь тихо стучал по стеклу.

В отражении он увидел себя.

Мужчина почти сорока лет.

Уже не тот ослепительно молодой Людовик, которого увидел в зеркале после электрического удара.

Лицо стало взрослее.

Жёстче.

Красивое.

Уверенное.

Знакомое всему миру.

Но внутри по-прежнему Луи Моро.

Сейчас очень раздражённый Луи Моро.

— Кто ты?

Он снова попытался.

Женщины.

Луиза?

Нет.

Атенаис?

Тем более нет.

Другие?

Память перебирала лица.

Красивые.

Очень красивые.

Светлые.

Тёмные.

Смеющиеся.

Кокетливые.

Ни одна.

И вдруг…

М.

Что-то.

Звук.

Мягкий.

Ма…

Луи застыл.

— Ма…

Исчезло.

— Нет!

Он почти возмутился вслух.

— Вернись!

Ничего.

Луи упёрся ладонями в подоконник.

— Замечательно. Просто замечательно.

За дверью послышалось движение.

Он замер.

Через несколько секунд тихий голос Бонтана:

— Сир?

Луи закрыл глаза.

Конечно.

— Всё хорошо.

Пауза.

— Вы кричали «вернись».

Луи посмотрел на дверь.

— Мне приснилось.

— Понятно.

Слишком спокойный голос.

Луи сразу заподозрил неладное.

— Александр.

— Сир?

— Не смейте.

— Что именно?

— Делать выводы.

Тишина.

— Уже поздно?

— Я ничего не сказал.

— Именно поэтому поздно.

За дверью, кажется, улыбнулись.

Луи лёг обратно.

Натянул одеяло.

Закрыл глаза.

Женщина не возвращалась.

Зато ощущение её губ осталось.

И это было совершенно нечестно.

---

Утром Бонтан оказался невыносим.

Особенно потому, что ничего не спрашивал.

Луи сидел за завтраком.

Кофе.

Тёплый хлеб.

Масло.

Яйца.

Сыр.

Фрукты.

Он смотрел на грушу.

Груша смотрела на него.

Луи отодвинул тарелку.

Бонтан заметил.

Конечно.

— Не хотите?

— Нет.

— Вы любите груши.

Луи медленно поднял глаза.

— Сегодня нет.

— Понятно.

— Вам ничего не понятно.

— Разумеется.

Луи взял хлеб.

Бонтан налил кофе.

— Сир.

— Что?

— Сегодня после совета у вас встреча с господином Ленотром.

— Хорошо.

— Затем доклад о поставках.

— Хорошо.

— Потом конюшни.

— Прекрасно.

— И вечером приём.

— Переживу.

Бонтан помолчал.

— Груш не будет.

Луи подавился кофе.

— Александр!

Бонтан отступил.

— Сир?

— Вон.

— Но…

— Вон.

— Я должен…

— Выйдите на минуту и вернитесь.

Бонтан поклонился.

— Да, сир.

Пошёл к двери.

— И не смейтесь!

— Никогда.

Дверь закрылась.

Луи услышал приглушённый кашель.

— Я вас слышу!

Кашель прекратился.

Луи посмотрел на грушу.

— Всё из-за тебя.

---

Прошло ещё два года.

Женщина больше не снилась.

Но иногда всплывала.

Не лицо.

Мелочи.

Запах яблок.

Чья-то ладонь в его руке.

Смех.

Серо-зелёные глаза.

Каштановые волосы на белой подушке.

Однажды — совершенно неожиданно — тонкая женская спина в полосе утреннего света и его ладонь на её талии.

Луи в этот момент слушал доклад посла.

Замолчал посреди фразы.

Посол тоже.

— Сир?

Луи моргнул.

— Продолжайте.

Посол продолжил.

Бонтан, стоявший у стены, посмотрел слишком внимательно.

После встречи сказал:

— Груша?

Луи остановился.

— Я однажды вас убью.

— Я буду осторожен.

— Это не поможет.

Бонтан улыбнулся.

Но Луи уже не смеялся.

Потому что всё чаще задавался вопросом:

почему именно она?

Память прежнего Людовика содержала куда более яркие любовные эпизоды.

Более красивые женщины.

Более страстные ночи.

Иногда подробности, которые Луи предпочёл бы вообще не получать в наследство.

Но эта женщина возвращалась иначе.

Не телом.

Теплом.

Воспоминание о ней не пахло духами и спальней.

Оно пахло летом.

Фруктами.

Домом.

Это слово Луи не нравилось.

Слишком многое задевало.

Поэтому он старательно о ней не думал.

Получалось плохо.

---

К сорока годам Луи окончательно перестал быть попаданцем, который играет Людовика XIV.

Он стал королём.

Это случилось без объявления.

Без церемонии.

Просто однажды утром он вошёл на совет, сел и понял, что больше не вспоминает, как на его месте повёл бы себя исторический Людовик.

Не нужно.

Он знал, как поступит сам.

Франция тоже изменилась.

Не превратилась в XXI век.

И слава Богу.

Дороги всё ещё превращались в грязь после сильных дождей.

Люди всё ещё болели.

Дети всё ещё умирали слишком часто.

Чиновники всё ещё воровали.

Нобили всё ещё считали происхождение разновидностью личного достижения.

Священники спорили.

Парламенты сопротивлялись.

Казна страдала.

Армия хотела денег.

Двор хотел ещё больше.

Но кое-что стало другим.

Лучше учитывали доходы.

Появилось больше опытных участков дорог.

В нескольких провинциях начали собирать более точные сведения.

Школ стало немного больше.

В отдельных городах врачи наконец согласились находиться в одной комнате с опытными повитухами и не умерли от унижения.

Некоторые госпитали стали чище.

Не стерильными.

Луи не был волшебником.

Просто чище.

Почта на нескольких направлениях работала быстрее.

Инженеров искали не только среди людей с хорошими фамилиями.

Талант всё ещё нуждался в покровительстве.

Но теперь иногда мог получить его от короля.

И самое странное — система начала понемногу работать без его постоянного пинка.

Не вся.

Не всегда.

Но местами.

Однажды Кольбер положил перед ним отчёт.

Луи прочитал.

Перевернул страницу.

Ещё.

Поднял глаза.

— Это сделали без моего приказа?

— Да.

— Сами?

— Да.

— Почему?

Кольбер смотрел.

— Потому что прошлый опыт оказался успешным.

Луи молчал.

Потом встал.

Обошёл стол.

Кольбер насторожился.

— Сир?

Луи обнял его.

Кольбер окаменел.

Полностью.

Бонтан у стены закрыл глаза.

Луи отпустил министра.

— Простите.

Кольбер стоял.

— Сир…

— Я больше не буду.

— Благодарю.

— Но вы понимаете?

— Что?

— Они сделали сами!

— Да.

Луи сиял.

— Без меня!

Кольбер наконец понял.

Уголок его рта дрогнул.

— Поздравляю, сир.

— Вот.

Луи вернулся к столу.

— Это лучший отчёт за год.

— В нём есть перерасход.

— Не портите момент.

---

Весной, когда Луи исполнилось сорок, он посмотрел на себя в зеркало и сказал:

— Ну здравствуй.

Бонтан застёгивал манжету.

— Кто?

— Старость.

Камердинер посмотрел на отражение короля.

Луи был высоким, сильным мужчиной.

Тёмные волосы стали чуть спокойнее по цвету, лицо приобрело зрелую выразительность, у глаз появились тонкие линии.

Он всё ещё был красив.

Очень.

И прекрасно это знал.

— Сир, — сказал Бонтан, — вам сорок.

— Именно.

— Я старше.

— Сочувствую.

— Вы вчера три часа ездили верхом.

— Сегодня чувствую.

— Двадцатилетний вы тоже чувствовали бы.

Луи повернулся.

— Не разрушайте мою драму.

— Простите.

— Я собирался страдать.

— Продолжайте.

Луи снова посмотрел в зеркало.

— Волосы ещё есть.

— Да.

— Зубы тоже.

— Да.

— Колени работают.

— Да.

— Значит, неплохо.

— Очень мужественно.

Луи прищурился.

— Вы опять.

— Что?

— Издеваетесь.

— С возрастом вы стали подозрительнее.

Луи бросил в него перчаткой.

Бонтан поймал.

— Вот видите, реакция хорошая.

Луи рассмеялся.

---

В тот день был большой приём.

Версаль сиял.

Теперь уже почти так, как Луи помнил его из будущего, и всё равно иначе.

Солнце заливало каменные фасады тёплым светом.

В садах шумела вода.

Подстриженная зелень образовывала строгие узоры.

В цветниках горели красные, белые, жёлтые пятна.

Пахло розами.

Горячим камнем.

Водой.

Двор двигался вокруг короля привычным красочным потоком.

Луи принимал поклоны.

Говорил.

Слушал.

Улыбался.

Решал.

В какой-то момент рядом появилась Атенаис.

Посмотрела на него.

— Сорок.

— Уходите.

— Я ещё ничего не сказала.

— Уже сказали.

— Как ощущения?

— Великолепно.

— Лжёте.

— У меня болит спина.

— От трона?

— От Франции.

— Она тяжёлая?

Луи посмотрел на зал.

— Очень.

Атенаис проследила за взглядом.

— Но вы её любите.

Он хотел пошутить.

Не получилось.

— Да.

Она кивнула.

— Заметно.

Музыка заиграла.

Люди начали двигаться.

Луи вдруг почувствовал странное.

Не грусть.

Пустоту.

Вокруг были сотни людей.

Он знал половину.

Многим доверял в работе.

Некоторых любил по-своему.

Мария-Терезия стала ему близким человеком.

Атенаис — другом, хотя если назвать её так вслух, она потребует браслет в подтверждение.

Бонтан…

Бонтан был тем, кому Луи доверил бы спину.

Кольбер — Францию.

У него были собаки.

Лошади.

Работа.

Власть.

Дворцы.

Дела, которые переживут его.

И всё равно чего-то не было.

Луи посмотрел на танцующих.

Мужчина наклонился к женщине.

Она улыбнулась.

Совершенно обычно.

И вдруг в памяти вспыхнули серо-зелёные глаза.

Тёплые губы.

Запах яблок.

«Луи…»

Он замер.

— Что? — спросила Атенаис.

— Ничего.

Она посмотрела внимательнее.

— Груша?

Луи медленно повернул голову.

— Откуда?!

Атенаис улыбнулась.

— Бонтан.

— Я его казню.

— Вы обещаете это лет пятнадцать.

— Сегодня серьёзно.

— Сначала потанцуйте со мной.

— Это шантаж?

— Конечно.

Луи подал руку.

— Ненавижу свой двор.

— Нет.

— Иногда.

— Это другое.

Они вышли танцевать.

И Луи снова улыбался.

Потому что умел.

Потому что хотел.

Потому что жизнь была хорошей.

Просто не полной.

Пока.

---

Через несколько недель он уехал на охоту.

Не потому, что хотел убить оленя.

За годы двор привык: король любит лес, собак, лошадей, погоню и почему-то подозрительно часто оставляет добычу другим.

Это уже считалось особенностью.

У королей особенности быстро становятся традициями.

Утро выдалось холодным для конца весны.

Ночью прошёл дождь.

Лес был мокрым.

Тёмные стволы блестели.

Молодые листья дрожали под каплями.

Земля пружинила под копытами.

В низинах лежал туман.

Солнце пробивалось сквозь него золотыми лучами.

Луи сидел на новом жеребце.

Ориона уже не было.

Ещё одна потеря.

Ещё одна жизнь, которая успела пройти внутри его второй.

Сегодняшний конь был гнедым.

Быстрым.

Нервным.

Молодым.

Луи нравился ему не сразу.

Поэтому нравился Луи.

— Сир.

Бонтан подъехал ближе.

— Что?

— Не уезжайте далеко.

— Мне сорок. Я взрослый.

— Именно поэтому.

Луи посмотрел.

— Какая связь?

— Никакой.

— Александр.

— Сир?

— Сегодня прекрасное утро.

— Да.

— Не портите.

— Постараюсь.

Рог прозвучал впереди.

Собаки сорвались.

Луи почувствовал знакомый азарт.

Улыбнулся.

Годы исчезли.

Лес распахнулся.

Лошадь пошла вперёд.

Сначала рысь.

Потом галоп.

Ветер.

Влажный воздух.

Запах земли.

Шум ветвей.

Лай впереди.

Луи пригнулся.

Сердце билось сильно и легко.

Вот это он по-прежнему любил.

Погоню.

Не конец.

Дорога разветвилась.

Часть всадников ушла вправо.

Луи — влево.

Бонтан крикнул что-то сзади.

Он не расслышал.

Лес стал гуще.

Копыта ударяли по мокрой земле.

Солнечные пятна мелькали.

И вдруг впереди раздался резкий крик.

Не собачий.

Человеческий.

Луи мгновенно натянул повод.

Конь вскинул голову.

— Тихо.

Снова.

Где-то слева.

Луи повернул.

Между деревьями мелькнула лошадь без всадника.

Седло набок.

Повод волочился.

— Чёрт.

Он направил коня туда.

Через несколько десятков метров увидел человека.

Юноша сидел на земле возле поваленного ствола.

Высокий.

Длинноногий.

В хорошей, но не роскошной одежде.

Одна нога вытянута.

Рядом валялась шляпа.

Юноша пытался подняться.

— Не двигайтесь! — крикнул Луи.

Тот поднял голову.

И Луи почему-то забыл вдохнуть.

Лицо.

Не его.

Конечно.

Но…

Что-то.

Линия бровей.

Подбородок.

Взгляд.

Движение головы.

Слишком знакомое.

Юноша нахмурился.

— Я могу встать.

— Именно поэтому говорю не двигаться.

— А вы всегда командуете незнакомыми людьми?

Луи моргнул.

Потом медленно улыбнулся.

— Иногда.

— Привычка плохая.

— Мне тоже так говорили.

Юноша попробовал опереться на ногу.

Побледнел.

— Сядьте.

— Я…

— Сядьте.

На этот раз король прозвучал в голосе сам.

Юноша сел.

С удивлением.

Луи спешился.

Подошёл.

Присел.

— Где болит?

— Лодыжка.

— Ударились головой?

— Нет.

— Уверены?

— Я помню, как падал.

— Это не доказательство.

Юноша посмотрел.

— Вы врач?

Луи замер.

На секунду вспомнил современную аптечку.

Рентген.

Больницу.

— Нет.

— Тогда почему задаёте столько вопросов?

Луи усмехнулся.

— Ещё одна плохая привычка.

Он осторожно осмотрел ногу.

Сапог мешал.

Сильного искривления не видно.

Возможно, растяжение.

Возможно, хуже.

— Как зовут?

— Жюльен.

Луи поднял глаза.

— Просто Жюльен?

— Жюльен де Варенн.

Мир не остановился.

Птицы продолжали кричать.

С листьев падала вода.

Где-то далеко лаяли собаки.

Но внутри что-то дрогнуло.

Де Варенн.

Память.

Не дала ничего.

Почти.

Лёгкое движение.

Как тень за дверью.

— А вас? — спросил Жюльен.

Луи посмотрел на него.

Юноша действительно не узнал.

Грязь на сапогах.

Охотничья одежда.

Лес.

Никакой свиты.

Король вдруг почувствовал совершенно детское желание.

— Луи.

— Просто Луи?

Луи едва не рассмеялся.

— Сегодня — да.

Жюльен посмотрел подозрительно.

— Вы странный.

— Мне говорили.

— Часто?

— Последние лет семнадцать особенно.

Юноша фыркнул.

И вот это движение…

Луи снова замер.

Что-то в нём было.

Не лицо.

Не конкретная черта.

Будто отражение, которое чуть исказили.

— Далеко живёте?

— Недалеко.

— Где?

— Ле-Орм.

Снова.

Тень.

Сильнее.

Луи нахмурился.

— Ле-Орм?

— Да.

— С кем?

Жюльен посмотрел уже настороженно.

— Вы слишком любопытный.

— Профессиональное.

— Вы сказали, что не врач.

— У меня другая профессия.

— Какая?

Луи посмотрел на него.

— Сложно объяснить.

— Вы сборщик налогов?

Луи задохнулся.

— Что?!

Жюльен улыбнулся.

— Тогда точно нет. Сборщики налогов не обижаются.

Луи начал смеяться.

В этот момент из леса вылетел Бонтан.

За ним двое всадников.

— Сир!

Жюльен перестал улыбаться.

Очень медленно повернул голову.

Посмотрел на Бонтана.

Потом на Луи.

Потом снова на Бонтана.

— Сир?

Луи закрыл глаза.

— Александр.

Бонтан спешился.

— Вы целы?

— Да.

Жюльен сидел совершенно неподвижно.

Луи посмотрел на него.

— Ну.

Юноша побледнел.

— Вы…

— Да.

— Король?

— Боюсь.

Жюльен попытался подняться.

Луи поймал его за плечо.

— Даже не думайте.

— Сир, я…

— Если вы сейчас сломаете ногу из уважения к монархии, я обижусь.

Бонтан кашлянул.

Жюльен смотрел.

Потом вдруг сказал:

— Я назвал вас сборщиком налогов.

Луи не выдержал.

Рассмеялся.

— Да.

— Мне конец.

— Нет.

— Вы уверены?

— Пока.

Жюльен закрыл глаза.

— Мама меня убьёт.

Луи улыбнулся.

— Вот это уже возможно.

— И бабушка.

— Ещё хуже?

Жюльен открыл глаза.

— Намного.

— Интересно.

— Вам не будет интересно, когда она узнает.

Луи усмехнулся.

— Молодой человек, меня годами пытаются напугать министрами, епископами, герцогами и иностранными монархами.

Жюльен посмотрел на него.

— Вы не знаете мою бабушку.

Бонтан отвернулся.

Луи поднял бровь.

— Теперь я просто обязан познакомиться.

— Я бы не советовал.

— Поздно.

Луи встал.

Посмотрел на ногу.

— Дом далеко?

— Верхом минут двадцать.

— Прекрасно.

— Сир, я могу…

— Нет.

— Но…

— Жюльен.

Юноша замолчал.

Луи улыбнулся.

— Сейчас вы впервые получите практическую пользу от абсолютной монархии. Я решил, что вы едете домой не на своей ноге.

Жюльен вздохнул.

— Да, сир.

— Вот. Учитесь.

Подвели лошадь.

Луи помог ему подняться.

Юноша был почти одного с ним роста.

И снова…

Движение.

Поворот головы.

Луи почувствовал странный холод вдоль позвоночника.

Он не понимал.

Пока.

Но что-то было не так.

Или наоборот.

Слишком так.

---

До Ле-Орма ехали медленно.

Лес постепенно редел.

Появились поля.

Влажные после дождя.

Молодая пшеница колыхалась на ветру.

Между участками тянулись живые изгороди.

У дороги цвели белые кусты.

Небо очистилось.

Солнце стало ярче.

На горизонте показался дом.

Не дворец.

Не замок.

Старое провинциальное поместье.

Светлый камень.

Тёмная крыша.

Несколько труб.

Окна с зелёными ставнями.

Сад.

Большие деревья.

Конюшня сбоку.

За домом виднелись хозяйственные постройки.

На верёвке сушилось бельё.

Луи смотрел.

И сердце почему-то билось быстрее.

— Ле-Орм? — спросил он.

Жюльен кивнул.

— Да.

Дом становился ближе.

Ветер принёс запах дыма.

Мокрой травы.

Цветущих яблонь.

Луи резко повернул голову.

Яблоки.

Что-то внутри ударило.

Сон.

Подоконник.

Босая нога.

Каштановые волосы.

Он натянул повод.

— Сир? — спросил Бонтан.

— Ничего.

Ворота открылись.

Во двор въехали всадники.

Сначала никто не понял, кто приехал.

Потом из конюшни выбежал мужчина.

Увидел Жюльена.

— Господин Жюльен!

Из дома донёсся женский голос:

— Что случилось?

Луи замер.

Голос.

Нет.

Не может быть.

Дверь открылась.

На крыльцо вышла женщина.

Каштановые волосы были собраны на затылке.

Светлое домашнее платье.

На руках — мука.

Наверное, была на кухне.

Она увидела Жюльена.

Побледнела.

— Жюльен!

Спустилась.

Быстро.

Потом заметила людей.

Бонтана.

Королевские знаки.

И Луи.

Остановилась.

Луи смотрел.

Мир сузился.

Не молодая девушка.

Женщина.

Взрослая.

Тонкие черты стали мягче.

У глаз появились едва заметные линии.

На носу всё те же веснушки.

Серо-зелёные глаза.

Руки.

Господи.

Руки.

Память обрушилась.

Подоконник.

Вишнёвый сок.

Смех.

Белая подушка.

Каштановые волосы.

Губы.

Тёплая кожа.

Яблоки.

«Луи…»

И имя.

Наконец.

— Мадлен, — сказал он.

Очень тихо.

Но она услышала.

Её лицо стало белым.

— Ваше величество.

Луи не мог отвести взгляд.

За её спиной появилась пожилая женщина.

Стройная.

Прямая.

В тёмном платье.

С сединой в волосах.

Она посмотрела на Луи.

И если Мадлен побледнела, то эта женщина, наоборот, словно собралась.

Стала жёстче.

Тише.

Опаснее.

Женевьева.

Имя пришло сразу.

Память знала её.

Мать.

Та, которая никогда особенно не любила молодого короля.

Судя по взгляду, годы не исправили положение.

— Мама, — сказал Жюльен, — я упал.

Мадлен словно очнулась.

— Что?!

Она бросилась к сыну.

Сыну.

Луи посмотрел на Жюльена.

Снова.

Семнадцать?

Примерно.

Де Варенн.

Мадлен.

Семнадцать лет.

Лицо.

Жест.

Подбородок.

Нет.

Луи почувствовал, как внутри становится холодно.

В дверях появилась девушка.

Каштановые волосы.

Серо-зелёные глаза.

Почти такие же, как у Мадлен.

Но форма лица…

Луи знал это лицо.

Он видел его каждое утро в зеркале семнадцать лет назад.

Девушка остановилась.

Посмотрела на Жюльена.

На мать.

На Луи.

— Что произошло?

Жюльен попытался улыбнуться.

— Ничего страшного, Элоди.

Элоди.

Луи медленно перевёл взгляд на Мадлен.

Она уже смотрела на него.

И всё поняла.

Поняла, что он считает.

Возраст.

Лица.

Годы.

Молчание стало тяжёлым.

Женевьева де Варенн спустилась с крыльца.

Остановилась перед королём.

Сделала безупречный реверанс.

Настолько безупречный, что Луи сразу почувствовал угрозу.

— Ваше величество.

— Мадам.

Она поднялась.

Посмотрела ему прямо в глаза.

— Какая неожиданность.

Луи почти услышал продолжение:

«На семнадцать лет позже».

Он посмотрел на Жюльена.

На Элоди.

На Мадлен.

Потом снова на Женевьеву.

И впервые за много лет совершенно не знал, что сказать.

Женевьева чуть подняла бровь.

— Что же вы стоите, сир?

Она отступила от двери.

— Раз уж судьба наконец сумела доставить вас в Ле-Орм, входите.

Луи медленно выдохнул.

Бонтан посмотрел на него.

Один короткий взгляд.

Понял достаточно.

Луи шагнул к дому.

Мимо цветущих яблонь.

Мимо девушки с его лицом.

Мимо юноши, который назвал его сборщиком налогов.

Мимо женщины, чьи губы он помнил из сна.

И вслед за будущей тёщей, которая уже одним реверансом сумела объяснить королю Франции, что абсолютная власть заканчивается ровно у её входной двери.

Луи вошёл в Ле-Орм.

И ещё не знал, что все дороги, которые он пятнадцать лет прокладывал по Франции, были значительно проще той, на которую он только что ступил.