Глава 2. Абсолютная власть с ограничениями

На третий день своего правления Луи Моро совершил открытие, которое историки почему-то формулировали недостаточно выразительно.

Абсолютная монархия была мошенничеством.

Очень красивым.

Чрезвычайно дорогим.

Великолепно упакованным в золото, бархат и государственную символику.

Но всё-таки мошенничеством.

Король Франции теоретически мог приказать почти всё.

Практически же между его приказом и результатом немедленно возникали министры, церковь, дворянство, парламенты, губернаторы, казначеи, откупщики, местные власти, традиции, дороги, погода, урожай, отсутствие денег и огромное количество людей, каждый из которых был совершенно уверен, что именно его обстоятельства являются исключительными.

Луи обнаружил это утром.

Сразу после чулок.

— Вы опять на них смотрите, сир.

Луи поднял голову.

Бонтан стоял рядом с совершенно невозмутимым лицом.

— На кого?

— На чулки.

Луи перевёл взгляд вниз.

Белые.

Шёлковые.

Безупречные.

Натянутые на ноги французского монарха с такой тщательностью, словно от отсутствия складок зависела безопасность государственных границ.

— Я пытаюсь понять, чем именно обычные брюки оскорбили французскую цивилизацию.

Бонтан выдержал паузу.

— Не могу знать, сир.

— А вы подумайте.

— Непременно.

Луи подозрительно прищурился.

За три дня он уже понял, что у Александра Бонтана существовало несколько разновидностей невозмутимости.

Обычная.

Служебная.

Тревожная.

И особенная — когда камердинер изо всех сил не позволял себе улыбнуться королю.

Сейчас была последняя.

— Вам весело.

— Нет, сир.

— Я вижу.

— Ваше величество слишком наблюдательны.

— Не льстите. Вы плохо это делаете.

— Учту.

Луи хмыкнул.

Двое слуг занимались камзолом.

Сегодня он был тёмно-синим, с серебряной вышивкой, и выглядел настолько роскошно, что Луи не решался спрашивать, сколько деревень можно было бы накормить за его стоимость.

Возможно, несколько.

А если добавить туфли — небольшую провинцию.

Он посмотрел на собственное отражение.

За три дня лицо не изменилось.

Это почему-то продолжало удивлять.

Каждое утро Луи просыпался, несколько секунд видел над собой тяжёлый балдахин и надеялся, что сейчас память окончательно включится и окажется, что всё это был безумный сон после удара током.

Потом появлялся Бонтан.

Следом — чулки.

И надежда умирала.

Сегодня Луи уже не щипал себя.

Вчера попробовал в последний раз.

Получил синяк.

Синяк оказался исторически достоверным.

Пришлось признать поражение.

Он действительно находился здесь.

В 1662 году.

В теле Людовика XIV.

И если в первый день главным его достижением было не выдать себя и не упасть лицом в тарелку, то на второй Луи начал смотреть по сторонам.

На третий стало страшно.

Потому что он начал понимать масштаб.

— Сегодня тёмный камзол, — заметил он.

— Да, сир.

— Почему?

Бонтан ответил так, словно объяснял очевидное:

— Утром совет, затем приём господина де Лионна, после обеда ваше величество изволили назначить прогулку. Вечером ужин у королевы.

Луи посмотрел на камзол.

— И он всё это знает?

Бонтан моргнул.

— Сир?

— Камзол.

Слуга, застёгивавший манжет, застыл.

Луи вздохнул.

— Ничего.

Бонтан чуть склонил голову.

— Вы сами выбрали его вчера вечером.

Луи замер.

Память немедленно подбросила картинку.

Три комплекта одежды.

Он действительно ткнул в тёмно-синий, потому что тот показался наименее похожим на свадебный торт.

— Точно.

— Сир?

— Я вспомнил.

Бонтан посмотрел на него чуть внимательнее.

Луи это заметил.

Вот этого нельзя было допускать слишком часто.

Первые два дня он списывал странности на последствия обморока. Придворный врач с удовольствием подтвердил бы что угодно, лишь бы король не задавал дополнительных вопросов о методах лечения.

Особенно после того, как Луи увидел инструменты для кровопускания и очень спокойно сообщил:

— Если кто-нибудь попытается выпустить из меня кровь без крайней необходимости, я выпущу его из дворца.

Врач почему-то сразу признал королевское здоровье удовлетворительным.

Но бесконечно притворяться больным было нельзя.

Людовик XIV был слишком заметным человеком.

Его манера держать голову имела политическое значение.

Не говоря уже о том, кому он улыбнулся, кого пригласил, кого не заметил и сколько секунд разговаривал с очередным герцогом.

Луи пришлось учиться быть человеком, которым он уже формально являлся.

К счастью, тело помогало.

Оно знало.

Как стоять.

Как протягивать руку.

Как садиться на лошадь.

Как двигаться в танце.

Как смотреть на человека так, чтобы тот внезапно вспоминал о смертности.

Последнее Луи особенно понравилось.

Он попробовал этот взгляд вчера на молодом дворянине, который слишком настойчиво пытался объяснить, почему его семье жизненно необходимо получить очередную придворную должность.

Дворянин замолчал на середине предложения.

Луи едва удержался от восхищённого:

«Вот это вещь».

Сегодня предстояло испытать королевский взгляд на государственных финансах.

Потому что вчера вечером он совершил ошибку.

Попросил документы.

---

Стол был завален бумагами.

Луи сидел перед ними уже почти час.

Кофе остыл.

Настроение тоже.

За окном сияло чудесное утро.

Солнечный свет лежал на саду широкими золотыми полосами. На траве ещё блестела роса. Возле дорожки двое садовников подрезали кусты. Вдали неторопливо проехала карета.

В комнате пахло воском, бумагой и кофе.

Луи смотрел на цифры.

Потом снова на цифры.

Потом на Бонтана.

— Они серьёзно?

— Кто, сир?

— Все.

Бонтан благоразумно промолчал.

Луи поднял один лист.

Французские государственные финансы XVII века оказались не бухгалтерией.

Это было религиозное испытание.

Доходы.

Расходы.

Займы.

Откупы.

Обязательства.

Привилегии.

Сборы.

Деньги, которые государство должно было получить.

Деньги, которые оно получило.

Деньги, которые где-то существовали между первым и вторым пунктом и, судя по всему, прекрасно себя чувствовали.

Луи положил лист.

— Позовите того человека, который это понимает.

— Кого именно, сир?

— Вот это хороший вопрос.

Он провёл пальцем по строке.

Память подсказывала имена.

История добавляла собственные знания.

Фуке.

Кольбер.

Одно имя заставило Луи задержать палец.

Николя Фуке уже находился под арестом.

События произошли до его появления.

Луи Моро не принимал решение о падении суперинтенданта финансов, но молодой король, чьё тело теперь принадлежало ему, принимал.

И память об этом решении существовала.

Неприятное ощущение.

Как будто читаешь собственную переписку, которой никогда не писал.

Жан-Батист Кольбер уже становился всё важнее.

Луи знал, кем тот станет.

Знал слишком общо и слишком мало одновременно.

Вот ещё одна неприятная правда.

Любить историю оказалось совсем не то же самое, что уметь управлять государством.

В музее Луи мог уверенно рассказать посетителю, что политика Кольбера укрепляла французскую экономику, развивала мануфактуры, торговлю и флот.

А если бы посетитель спросил:

«Прекрасно, месье Моро. Назовите оптимальную ставку налогообложения в 1662 году и объясните механизм реформы налоговых откупов».

Луи ответил бы:

«Экскурсовод сейчас подойдёт».

Он откинулся на спинку кресла.

Вот тебе и знания человека из будущего.

Он знал, что мыть руки полезно.

Что грязная вода опасна.

Что младенцы не обязаны умирать в таком количестве.

Что дороги можно строить лучше.

Что государству полезно знать, сколько в нём людей, что они производят и сколько собирают налогов.

Что образование увеличивает возможности страны.

Что талантливый сын ремесленника иногда полезнее бездарного племянника герцога.

Замечательно.

А теперь попробуй реализовать хотя бы один пункт, не разрушив по дороге половину существующего порядка.

Луи взял кофе.

Глотнул.

Холодный.

Поморщился.

— Новый.

Бонтан сделал знак слуге.

Через несколько минут появилась свежая чашка.

А вместе с ней — небольшая тарелка.

На ней лежали ещё тёплые маленькие булочки.

Луи посмотрел.

— Это что?

— Повар решил, что ваше величество почти не завтракали.

Запах сливочного масла заставил желудок немедленно согласиться с поваром.

Луи взял булочку.

Корочка оказалась тонкой и чуть хрустящей. Внутри тесто было мягким, воздушным, тёплым. Масло растаяло на языке, оставив лёгкую солоноватую сладость.

Он прикрыл глаза.

— Передайте повару, что он сегодня единственный человек при дворе, который не вызывает у меня вопросов.

Бонтан кивнул.

— Передам.

— Нет.

Луи открыл глаза.

— Опять не передавайте. Я начинаю слишком часто его хвалить.

— Боюсь, сир, он может привыкнуть.

— Вот именно. А потом потребует герцогство.

Бонтан отвернулся.

— Александр.

— Сир?

— Вы сейчас улыбаетесь.

— Нет, сир.

— Потрясающая служебная подготовка.

Луи доел булочку.

На секунду вспомнилась булочная в Блуа.

Запотевшее окно.

Кофе.

Гастон под столом.

Он остановил воспоминание прежде, чем оно успело сделать больно.

Не сейчас.

У него была Франция.

Очень неудачная замена собаке, но выбирать не приходилось.

Дверь открылась.

Доложили о прибытии Кольбера.

Луи выпрямился.

— Просите.

---

Жан-Батист Кольбер не выглядел человеком, способным вызвать восторг у художника.

Луи понравился он почти сразу.

Не внешне.

Внешне Кольбер был строг, тяжеловат, собран и словно изначально родился с выражением человека, которому только что показали неправильно составленный счёт.

Но уже через десять минут Луи понял: этот человек любит цифры.

Не деньги.

Именно цифры.

Порядок.

Систему.

Возможность взять хаос, разложить его на части и заставить работать.

Луи знал таких людей.

В музее бухгалтер мадам Бернар могла простить опоздание, разбитую чашку и даже неправильно оформленный отпуск.

Но если в отчёте не сходились три евро сорок сантимов, она превращалась в инквизитора.

Кольбер был мадам Бернар национального масштаба.

— Ещё раз, — сказал Луи.

Кольбер повторил.

Луи слушал.

Не перебивал.

На столе лежали расчёты.

— То есть казна получает меньше, чем должна.

— Да, сир.

— Значительно меньше.

— Да.

— При этом население платит достаточно много, чтобы ненавидеть государство.

Кольбер сделал короткую паузу.

— Формулировка вашего величества несколько…

— Точная?

Уголок рта Кольбера едва заметно дрогнул.

— Живая.

— Хорошо. Пусть будет живая.

Луи поднялся.

Подошёл к окну.

Руки автоматически сцепились за спиной.

Жест был не его.

Людовика.

Он уже переставал замечать такие вещи.

— Я хочу понимать, куда уходят деньги.

— Разумеется, сир.

— Нет.

Луи повернулся.

— Не разумеется.

Кольбер замолчал.

— Мне не нужен красивый отчёт, где всё выглядит прилично. Мне нужен такой, после которого мне станет неприятно.

Кольбер смотрел внимательно.

— Сир?

— Если деньги исчезают, я хочу видеть где. Если кто-то получает слишком много — сколько. Если система теряет половину между крестьянином и казной — покажите мне путь каждой части.

— Это потребует времени.

— Сколько?

Кольбер назвал срок.

Луи нахмурился.

— Почему так долго?

— Потому что, сир, сведения, которыми располагает корона, не всегда…

Он замялся.

— Правдивы?

— Полны.

— Кольбер.

— Да, сир. Иногда неправдивы.

— Вот. Уже лучше.

Луи вернулся к столу.

— Мне нужны не только суммы.

— Что ещё?

— Люди.

Кольбер нахмурился.

— В каком смысле, сир?

— Сколько людей живёт в каждой области. Чем занимаются. Сколько земли обрабатывается. Где урожаи лучше. Где хуже. Где чаще болеют. Где дороги настолько плохи, что товар дешевле сгноить на месте, чем довезти до рынка.

Кольбер смотрел на него уже иначе.

Луи почувствовал это.

— Ваше величество желает провести общее обследование королевства?

— Я желаю узнать, чем владею.

Фраза прозвучала слишком по-королевски.

Луи сам это услышал.

И поморщился внутренне.

Не владею.

Управляю.

Но исправляться вслух было поздно.

— Нельзя управлять тем, чего не видишь, — добавил он.

Кольбер медленно кивнул.

— Это будет трудно.

— Я почему-то уже заметил, что всё полезное здесь трудно.

— Здесь?

Луи на долю секунды застыл.

— Во Франции.

Кольбер кивнул.

Опасно.

Надо следить за языком.

Луи взял перо.

Посмотрел на него.

Перо посмотрело на Луи.

Он внезапно вспомнил шариковую ручку.

Простую.

Синюю.

За два евро.

С нажимным механизмом.

Совершенное достижение цивилизации.

Луи обмакнул перо в чернильницу.

Поставил кляксу.

Кольбер сделал вид, что не заметил.

— Никому, — сказал Луи.

— Сир?

— О кляксе.

— Разумеется.

Луи поднял глаза.

— У вас талант к государственной службе.

На этот раз Кольбер совершенно точно едва не улыбнулся.

---

К полудню Луи выяснил, что нельзя просто приказать построить хорошие дороги.

То есть приказать можно.

Он король.

Дороги от этого не появлялись.

Нужны были деньги.

Материалы.

Люди.

Инженеры.

Организация.

Контроль.

А ещё следовало решить, какие дороги важнее.

К Парижу?

К портам?

К границам?

Между торговыми городами?

Для армии?

Для почты?

— Все, — сказал Луи.

Кольбер посмотрел на него.

— Сир.

— Я знаю.

Луи потёр переносицу.

— Денег нет.

— Они есть.

— Но недостаточно.

— Именно.

— Прекрасно. Уже второй человек сегодня умеет отвечать коротко.

Кольбер чуть наклонил голову.

— Благодарю.

Луи посмотрел на карту.

Она была красивой.

И совершенно недостаточной.

Он провёл пальцем по линии.

— Здесь сколько занимает дорога?

Назвали срок.

Луи присвистнул.

Кольбер поднял глаза.

Луи кашлянул.

Короли, вероятно, не свистят.

Ещё один пункт для списка.

— Почему?

— Состояние дороги. В дождь некоторые участки почти непроходимы.

— А почта?

— Страдает.

— Торговля?

— Разумеется.

— Армия?

Кольбер ничего не сказал.

Луи кивнул.

— Понятно.

Вот оно.

Не надо изобретать паровой двигатель.

Начни с того, чтобы телега не тонула по ось в грязи.

В музее история любила великие проекты.

В реальности цивилизация, похоже, начиналась с канавы для отвода воды.

Луи неожиданно рассмеялся.

Кольбер насторожился.

— Сир?

— Ничего. Я просто представил, как однажды историк будет рассказывать о величии моего правления.

— И?

— Надеюсь, он упомянет канавы.

Кольбер молчал.

Луи махнул рукой.

— Забудьте.

Но мысль ему понравилась.

---

После совета он решил пройтись.

Не торжественно.

Просто пройтись.

Это оказалось невозможно.

— Я хочу выйти в сад.

— Разумеется, сир.

Через семь минут Луи обнаружил, что его желание пройтись привело в движение около двадцати человек.

— Нет.

Бонтан повернулся.

— Сир?

— Я хотел гулять.

— Да.

— Один.

Бонтан посмотрел на него с таким выражением, будто король сообщил о желании полететь.

— Ваше величество…

— Хорошо. Не один. Вы.

Пауза.

— И охрана, — добавил Луи.

Бонтан продолжал молчать.

— Сколько?

— Сир?

— Сколько людей необходимо, чтобы король Франции прошёл от двери до дерева и не разрушил государство?

Бонтан задумался.

Луи даже не ожидал.

— Вы действительно считаете?

— Ваше величество спросили.

— Александр.

— Минимально?

— Минимально.

Бонтан назвал число.

Луи уставился на него.

— Это минимально?

— Да, сир.

— А максимально?

— Зависит от обстоятельств.

— Не хочу знать.

В итоге компромисс был достигнут.

Луи шёл по саду.

За ним на достаточно почтительном расстоянии двигались люди, которых он старался не замечать.

Воздух был чудесным.

После помещений особенно.

Пахло влажной травой, розами, землёй и водой.

Солнце согревало лицо.

Луи снял шляпу.

Бонтан чуть напрягся.

— Что?

— Ничего, сир.

— Вы посмотрели на шляпу.

— Я лишь…

— Я хочу почувствовать солнце.

— Разумеется.

Луи пошёл дальше.

Кусты были подстрижены с почти пугающей точностью.

Цветники сияли белым, красным, розовым.

Над цветами гудели пчёлы.

На дорожке хрустел мелкий гравий.

И впервые за три дня Луи почувствовал что-то похожее на удовольствие.

Не от еды.

Не от удачно законченного совета.

Просто от того, что он идёт.

Молодое тело двигалось легко.

Ничего не болело.

Колено, которое последние два года напоминало о себе после долгой смены, молчало.

Спина не ныла.

Дыхание было глубоким.

Луи вдруг ускорил шаг.

Потом ещё.

Остановился.

Посмотрел на длинную дорожку.

Внутри возникло почти мальчишеское желание побежать.

Просто потому, что может.

Он оглянулся.

Бонтан.

Охрана.

Слуги.

— Даже не мечтайте, — пробормотал Луи.

— Сир?

— Не вам.

Он снова пошёл.

Навстречу показались две придворные дамы.

Луи узнал их прежде, чем успел подумать.

Память.

Обе поклонились.

Одна была очень красива.

Молодая.

С белой кожей, тёмными глазами и роскошными волосами.

Луи автоматически отметил красоту.

Потом она заговорила.

Через минуту он уже жалел, что остановился.

Разговор касался вчерашнего вечера.

Кто танцевал.

Кто был одет.

Кому шёл цвет.

Кому не шёл.

Кто слишком долго разговаривал с кем-то.

Луи слушал.

Улыбался.

Королевская память подсказывала правильные реакции.

Современный Луи медленно умирал.

Дама кокетливо наклонила голову.

— Ваше величество сегодня задумчивы.

— Государственные дела.

Она рассмеялась так, будто он пошутил.

Луи посмотрел на неё.

«Нет, серьёзно. Государственные дела».

Рядом стояла женщина старше.

Вероятно, мать.

Лет сорока пяти.

Не такая эффектная.

Но глаза живые.

Внимательные.

Она молчала.

Луи почему-то повернулся к ней.

— А вы, мадам, что думаете?

Женщина удивилась.

— О чём, сир?

Луи понятия не имел, почему спросил.

Потом увидел вдали садовников.

— О дорогах.

Молодая красавица моргнула.

Мать тоже.

Бонтан за спиной, вероятно, перестал дышать.

— О дорогах, сир?

— Да.

Луи уже развлекался.

— Представьте, что у вас есть поместье и вам необходимо доставить урожай в город. Что важнее: снизить пошлину или сделать дорогу проезжей после дождя?

Молодая дама смотрела на него как на человека, который внезапно заговорил по-китайски.

А её мать задумалась.

И ответила.

— Дорога.

— Почему?

— Потому что пошлина не имеет значения, если товар до неё не доедет.

Луи улыбнулся.

— Именно.

Женщина чуть осмелела.

— Но если дорога станет хорошей, а пошлина останется слишком высокой, торговец всё равно поднимет цену.

Луи остановился.

— Продолжайте.

Молодая красавица посмотрела на мать.

Потом на короля.

Потом снова на мать.

Луи уже забыл о её существовании.

Следующие пять минут они говорили о дорогах, рынках и одном семейном поместье, где после сильных дождей повозки действительно застревали.

Когда дамы ушли, Луи продолжал смотреть им вслед.

— Умная женщина.

Бонтан молчал.

Луи повернулся.

— Что?

— Ничего, сир.

— Вы сегодня особенно разговорчивы.

— Я стараюсь не мешать размышлениям вашего величества.

— Нет. Говорите.

Бонтан осторожно произнёс:

— Мадемуазель действительно считается одной из красивейших девушек при дворе.

Луи нахмурился.

— Какая мадемуазель?

Бонтан посмотрел на него.

Луи понял.

— А.

Он обернулся.

— Дочь?

— Да, сир.

— Красивая.

— Безусловно.

Луи пожал плечами.

— Мать интереснее.

Бонтан опустил голову.

Луи увидел его плечи.

Они дрогнули.

— Александр.

— Сир.

— Вы смеётесь.

— Нет, сир.

— Я когда-нибудь поймаю вас.

— Я буду осторожен.

Луи остановился.

Посмотрел на него.

Бонтан тоже понял, что сказал.

На несколько секунд между ними повисла тишина.

Потом Луи медленно улыбнулся.

— Вот теперь точно поймаю.

---

К вечеру новость уже жила своей жизнью.

Луи об этом пока не знал.

Он сидел за столом с очередными бумагами и пытался понять, сколько французских детей вообще умеют читать.

Ответ оказался приблизительным.

Очень приблизительным.

— Никто не знает?

— Есть сведения по отдельным местам, сир.

— Я спрашиваю о стране.

— Таких сведений нет.

Луи отложил лист.

— Хорошо. Сколько школ?

Ответ.

— А детей?

Ответа не было.

— Учителей?

Снова приблизительно.

Луи посмотрел на Кольбера.

— То есть я король государства, о котором никто не может сказать, сколько в нём людей, сколько детей учатся и сколько дорог превращаются в болото после дождя?

Кольбер выдержал взгляд.

— Если сформулировать так…

— А как ещё?

— Менее болезненно.

Луи неожиданно рассмеялся.

— Нет. Мне нравится болезненно. Лучше запоминается.

Он встал.

Подошёл к карте.

— Я не хочу завтра открыть школы в каждой деревне.

Кольбер молчал.

— Потому что это невозможно.

Кольбер слегка расслабился.

Луи заметил.

— Вы думали, я прикажу?

— Ваше величество иногда принимают решения быстро.

Вот оно.

Прежний Людовик.

Луи посмотрел на него.

— А теперь?

Кольбер выбирал слова.

— Теперь ваше величество чаще спрашивают.

— Это плохо?

— Это… непривычно.

Луи медленно кивнул.

Полезно.

Очень полезно.

Двор замечает.

Министры замечают.

Слуги замечают.

Нельзя за одну неделю превратиться в другого человека и ожидать, что никто не задастся вопросом.

Но и изображать прежнего Людовика полностью Луи не собирался.

Не смог бы.

Да и зачем тогда ему дали эту жизнь?

Он почти рассмеялся над собственной формулировкой.

«Дали».

Будто кто-то вручил ему Францию вместе с инструкцией и гарантийным талоном.

— Пусть привыкают, — сказал он.

Кольбер посмотрел на него.

— Сир?

— К вопросам.

Луи вернулся к столу.

— Если человек предлагает мне решение, он должен уметь объяснить, почему оно лучше другого.

— Даже если это человек высокого происхождения?

Луи поднял бровь.

— Особенно если высокого. У него было больше возможностей научиться.

Кольбер замолчал.

А потом очень медленно кивнул.

Луи запомнил этот взгляд.

---

Ужин у королевы напомнил ему, что государство было не единственной проблемой.

Мария-Терезия оказалась реальной.

Это звучало глупо.

Но до этой минуты она существовала для Луи одновременно как историческая фигура и набор чужих воспоминаний.

Теперь сидела напротив.

Молодая.

Светлокожая.

Тёмноволосая.

В роскошном платье цвета слоновой кости, расшитом жемчугом.

Она улыбнулась ему.

Немного настороженно.

Луи почувствовал неприятный укол.

Она знала своего мужа.

А он им не был.

— Вы сегодня очень заняты, сир.

Французский у неё звучал с лёгким испанским оттенком.

— Был совет.

— Мне сказали, вы провели почти весь день с господином Кольбером.

Вот и новости.

Дворец был огромным организмом, питающимся информацией.

— Он умный человек.

Мария-Терезия улыбнулась.

— Обычно вы не произносите это с таким удовольствием.

Луи замер на долю секунды.

— Возможно, я начал больше ценить умных людей.

Она посмотрела внимательнее.

Вот опять.

Нельзя забывать.

Для всех остальных Людовик не появился три дня назад.

У него были годы отношений.

Привычек.

Обещаний.

Обид.

Любовей.

Ошибок.

И теперь Луи Моро сидел посреди чужой биографии.

Он не мог просто начать с чистого листа.

— Вы хорошо себя чувствуете? — спросила королева.

— Да.

— После вашего обморока…

— Всё прошло.

Она кивнула.

Потом тихо сказала:

— Вы изменились.

Луи взял бокал.

— За три дня?

— Немного.

Он посмотрел на неё.

Она не обвиняла.

Скорее наблюдала.

— Возможно, удар головой пошёл мне на пользу.

Мария-Терезия испуганно подняла глаза.

— Вы ударились?

Чёрт.

— Нет. Это выражение.

— Какое странное.

— Согласен.

Она вдруг улыбнулась.

Настояще.

Луи тоже.

Напряжение немного ушло.

Еда была великолепной.

Нежная рыба в сливочном соусе.

Спаржа.

Тонко нарезанное мясо.

Тёплый хлеб.

А потом подали груши, приготовленные в вине со специями.

Луи попробовал.

Мягкая мякоть буквально таяла во рту. Сладость груши смешивалась с вином, корицей и чем-то пряным, тёплым.

Он остановился.

— Это прекрасно.

Королева посмотрела на него.

— Груша?

— Да.

Она рассмеялась.

Тихо.

Не по-придворному.

— Вы сегодня действительно странный.

— Потому что мне нравится груша?

— Потому что вы выглядите счастливее из-за груши, чем вчера из-за нового подарка посла.

Луи подумал.

— Груша полезнее.

Мария-Терезия снова рассмеялась.

И Луи впервые увидел не королеву Испании и Франции.

Женщину.

Молодую.

Наверное, одинокую.

Замужем за человеком, вокруг которого постоянно крутились красавицы.

Он почувствовал чужую память.

Вину.

Неловкость.

Отстранённость.

Луи опустил глаза.

С этим тоже придётся разбираться.

Не сегодня.

Но придётся.

Потому что новая жизнь не была пустой комнатой.

В ней уже жили люди.

---

Перед сном Бонтан принёс расписание на завтра.

Луи прочитал.

Потом ещё раз.

— Нет.

— Сир?

— Это расписание одного человека?

— Да.

— Он должен быть жив к вечеру?

Бонтан молчал.

Луи поднял лист.

Приём.

Совет.

Месса.

Встреча.

Обед.

Ещё встреча.

Прогулка.

Визит.

Ужин.

Вечернее собрание.

— А когда я думаю?

— Сир?

— Просто сижу и думаю.

Бонтан явно перебирал расписание в голове.

— После мессы есть около четверти часа.

Луи посмотрел на него.

— Пятнадцать минут?

— Приблизительно.

— Щедро.

Он положил лист.

— Уберите два необязательных визита.

Бонтан не двинулся.

— Сир…

— Что?

— Они уже назначены.

— Я знаю.

— Люди ожидают.

— Пусть не ожидают.

Бонтан очень осторожно сказал:

— Один из них — герцог.

— И?

Пауза.

— Ничего, сир.

Луи прищурился.

— Вот сейчас вы объясните.

Бонтан вздохнул едва заметно.

— Если ваше величество отменят встречу с герцогом без объяснения, он решит, что утратил расположение.

— И?

— Его родственники решат то же.

— И?

— Их союзники начнут выяснять причину.

Луи медленно сел.

— Продолжайте.

— Люди, которые ему не нравятся, решат, что теперь могут приблизиться к вашему величеству. Люди, которым не нравится он, будут довольны. Его жена, вероятно, попытается узнать причину через королеву. Его сестра — через одну из дам. Сам герцог, возможно, попросит господина…

— Достаточно.

Луи поднял руку.

Бонтан замолчал.

Луи смотрел на расписание.

Потом на камердинера.

— Я просто хотел пятнадцать лишних минут.

— Да, сир.

— И ради них может начаться придворная война.

— Война — несколько сильное слово.

— Скандал?

— Возможно.

— Интрига?

— Почти наверняка.

Луи откинулся назад.

— Прекрасно.

Вот ещё одна сторона абсолютной власти.

Даже собственное свободное время принадлежало не ему.

Он мог отменить встречу.

Конечно.

Но отмена становилась политическим сообщением.

Мог не улыбнуться.

Сообщение.

Мог улыбнуться.

Ещё хуже.

Мог пригласить человека на прогулку — возвысить.

Не пригласить — оскорбить.

Поговорить с женщиной — слух.

Поговорить с её матерью — вероятно, тоже слух.

Луи вдруг вспомнил сад.

— Кстати.

Бонтан насторожился.

— Что?

— Ничего не слышали?

— О чём, сир?

Слишком невинно.

Луи медленно прищурился.

— Александр.

— Сир.

— Говорите.

Бонтан вздохнул.

— При дворе заметили разговор вашего величества с мадам де Бове.

— И?

— Он был достаточно долгим.

— Мы говорили о дорогах.

— Я знаю.

— Остальные тоже?

— Не уверен, что содержание разговора имеет значение.

Луи закрыл глаза.

— Что решили?

Бонтан молчал.

— Александр.

— Что мадам де Бове неожиданно заинтересовала ваше величество.

Луи открыл глаза.

— Женщине сорок с лишним.

Бонтан смотрел абсолютно спокойно.

— Да, сир.

— Рядом стояла её дочь.

— Да.

— Которая считается красавицей.

— Да.

— И они решили, что меня заинтересовала мать?

— По всей видимости.

Луи несколько секунд просто смотрел.

Потом начал смеяться.

Он пытался остановиться.

Не получилось.

— Господи.

Бонтан тоже улыбнулся.

На этот раз открыто.

Совсем чуть-чуть.

— Я спросил её о дорогах!

— Именно это, сир, делает ситуацию несколько необычной.

— Почему?

— Насколько мне известно, ваше величество раньше не обсуждали состояние дорог с матерями красивых девушек.

Луи вытер глаза.

— Логично.

Он всё ещё смеялся.

— И что теперь?

— Ничего.

— Совсем?

— До завтра.

Луи посмотрел на него.

— Вы начинаете мне нравиться, Александр.

Бонтан тут же снова стал безупречно серьёзным.

— Для меня большая честь, сир.

— Не портите момент.

— Простите.

Луи взял расписание.

Посмотрел.

Вздохнул.

— Верните герцога.

— Да, сир.

— Но сократите встречу.

— Насколько?

— Вдвое.

— Это тоже заметят.

Луи медленно поднял голову.

Бонтан выдержал взгляд.

— Хорошо.

Луи указал на лист.

— Оставьте всё как есть.

— Да, сир.

— Но найдите мне время.

— Для чего?

— Для себя.

Бонтан замер.

Луи произнёс уже серьёзнее:

— Каждый день. Хотя бы полчаса.

— Я постараюсь.

— Нет.

Он посмотрел прямо на камердинера.

— Сделайте.

Бонтан поклонился.

— Да, сир.

Вот.

Абсолютная власть.

Тридцать минут.

Победа.

---

Когда все наконец ушли, Луи не лёг.

Он подошёл к окну.

Ночь была тёмной и тёплой.

В саду горели редкие огни.

Дворец постепенно затихал, хотя полностью, наверное, не спал никогда.

Луи опёрся ладонями о подоконник.

Сегодня он понял больше, чем за первые два дня.

Это была не сказка.

Не возможность открыть учебник истории и исправить красной ручкой неправильные ответы.

Франция была огромной.

Живой.

Противоречивой.

Миллионы людей, которых он никогда не увидит.

Тысячи интересов.

Сотни традиций.

Десятки систем, сцепленных между собой.

Потянешь одну — дрогнут остальные.

Он мог многое.

Но не всё.

И, пожалуй, это было хорошо.

Потому что человек, которому действительно можно всё, очень быстро перестаёт спрашивать себя, правильно ли он поступает.

Луи посмотрел на собственную руку.

Молодую.

Королевскую.

На пальце блеснул перстень.

— Ладно, Людовик, — тихо сказал он.

И сразу поправился:

— Нет.

Он усмехнулся.

— Ладно, Луи.

Так лучше.

В музее он смотрел на историю с безопасного расстояния.

Теперь безопасного расстояния не было.

Он не знал, почему оказался здесь.

Не знал, можно ли вернуться.

Не знал, живо ли его настоящее тело.

Не знал, что стало с Гастоном.

Но знал другое.

Если ему действительно досталась эта жизнь, прожить её исключительно в роли человека, который боится испортить учебник истории, было бы глупо.

Луи поднял взгляд на тёмный сад.

Францию не надо было спасать.

Она прекрасно существовала до него.

И будет существовать после.

Но кое-что можно попробовать сделать лучше.

Не завтра.

Не указом.

Не потому, что он человек из будущего и поэтому якобы умнее всех.

Сначала узнать.

Посмотреть.

Проверить.

Найти людей, которые действительно понимают своё дело.

А потом…

Луи улыбнулся.

Потом посмотрим.

Он отошёл от окна.

На кресле лежала приготовленная на завтра одежда.

Луи остановился.

Подошёл.

Поднял камзол.

Рюши.

Вышивка.

Ленты.

Он обнаружил ещё один бант.

Посмотрел на него.

— Нет.

Бант молчал.

Луи позвонил.

Через несколько секунд появился Бонтан.

— Сир?

Луи поднял камзол.

— Это кто выбрал?

Бонтан посмотрел.

— Ваше величество.

Луи вспомнил.

— Проклятье.

— Сир?

Он указал на рукав.

— Вот это можно убрать?

Бонтан посмотрел на кружево так, словно король предложил отрезать часть государственного герба.

— Можно.

— Уберите.

— Полностью?

Луи задумался.

Нет.

Нельзя превращать Людовика XIV в офисного сотрудника.

Он должен выглядеть королём.

Публичный образ — тоже инструмент.

Это Луи понимал.

К сожалению.

— Половину.

Бонтан кивнул.

— Да, сир.

— И бант.

— Какой?

Луи повернул камзол.

Обнаружил второй.

Замер.

— Оба.

Бонтан взял одежду.

У двери Луи окликнул:

— Александр.

— Сир?

— Если завтра там появится третий, я введу налог на банты.

Бонтан несколько секунд молчал.

— Боюсь, сир, казна быстро наполнится.

Луи уставился на него.

Бонтан поклонился и вышел.

Дверь закрылась.

Луи медленно улыбнулся.

Вот ведь.

А камердинер учится.

Он лёг в кровать.

Уже почти привычно посмотрел на балдахин.

Завтра будут министры.

Деньги.

Дороги.

Герцог, которого нельзя обидеть ради пятнадцати минут свободного времени.

Красивые женщины.

И, судя по всему, их гораздо более интересные матери.

Луи закрыл глаза.

Абсолютный монарх.

Повелитель Франции.

Человек, который сегодня сумел добиться тридцати минут личного времени и убрать два банта.

Для начала неплохо.