Глава 1. Ваше величество, наденьте чулки

За дверями начиналась Франция XVII века.

Луи Моро сделал туда ровно три шага.

На четвёртом остановился.

Не величественно.

Не по-королевски.

Не потому, что внезапно решил продемонстрировать придворным знаменитую выдержку Людовика XIV.

Он просто понял, что сейчас его вырвет.

Мир качнулся.

Позолота на стенах поплыла. Высокие окна вытянулись в ослепительные полосы. Бело-золотые панели коридора на мгновение стали похожи на декорации плохо настроенного телевизора, а лица людей, выстроившихся вдоль стен, потеряли резкость.

Луи ухватился за дверной косяк.

Сзади почти бесшумно возник Бонтан.

— Сир?

— Минуточку.

Камердинер замер.

Луи закрыл глаза.

Сердце колотилось.

Но не так, как должно было колотиться сердце сорокавосьмилетнего мужчины, пережившего удар током.

Оно било сильно, быстро и удивительно ровно.

Молодое сердце.

Чужое.

От этой мысли стало ещё хуже.

Луи сжал пальцы на деревянной раме.

Дерево было настоящим.

Прохладным.

Подушечки пальцев чувствовали мелкие неровности резьбы.

Где-то далеко звучали шаги. Шуршал шёлк. Потрескивали свечи. Пахло воском, духами, нагретой тканью, пудрой и чем-то цветочным — возможно, розовой водой.

Слишком много запахов.

Слишком отчётливых.

Во сне так не бывает.

Хотя Луи понятия не имел, как именно должно пахнуть во сне, если снится, что ты — Людовик XIV.

Он открыл глаза.

Ничего не исчезло.

Коридор.

Люди.

Позолота.

Кружева на собственных запястьях.

Луи посмотрел вниз.

На нём были туфли с красными каблуками.

Он снова закрыл глаза.

Нет.

Так не пойдёт.

Надо проснуться.

Сейчас.

Немедленно.

Он ущипнул себя за внутреннюю сторону ладони.

Больно.

— Чёрт.

Бонтан чуть приблизился.

— Ваше величество?

Луи посмотрел на него.

Александр Бонтан.

Он действительно знал это лицо.

Точнее, лицо было не совсем тем, которое он видел на портретах и гравюрах. Живой человек всегда отличался от изображения. У Бонтана были чуть заметные морщинки возле глаз, небольшая складка между бровями, аккуратно подстриженные усы и внимательный взгляд человека, который привык замечать больше, чем показывать.

Луи вдруг знал, что Бонтан сегодня встал ещё до рассвета.

Знал, где тот обычно стоит, когда король одевается.

Знал его голос.

Знал, как он подаёт рубашку.

Знал, что этому человеку можно доверить ключ от комнаты, но нельзя без причины позволять увидеть слабость.

Последнее знание пришло не из учебника.

Оно просто было.

Луи сглотнул.

— Мне нужно вернуться.

— Сир?

— В комнату.

Бонтан не задал ни одного вопроса.

Вот за это Луи был ему уже почти благодарен.

Он повернулся.

Люди вдоль стен склонились.

Синхронно.

Это оказалось страшнее красных каблуков.

Луи прошёл обратно, чувствуя взгляды между лопаток.

Двери закрылись.

Он сделал ещё несколько шагов и резко повернулся к Бонтану.

— Все вон.

Камердинер едва заметно нахмурился.

Луи понял причину прежде, чем успел спросить.

Король редко оставался совсем один.

Слишком много людей обслуживали его тело, одежду, расписание, еду, безопасность, двери, свечи, письма и, вероятно, способность самостоятельно дышать.

— Все, — повторил Луи. — Кроме вас.

Бонтан повернулся.

— Господа.

Слуги исчезли.

Быстро.

Тихо.

Луи дождался, когда закрылась последняя дверь.

Потом сорвал с головы то, что уже успели устроить с его волосами.

Бонтан моргнул.

— Сир…

— Не надо.

Луи подошёл к зеркалу.

Большому.

Безжалостному.

Он встал напротив.

Из зеркала на него смотрел молодой мужчина.

Двадцать три года.

Он знал это теперь совершенно точно.

Высокий.

Стройный.

Тело сильное, гибкое, великолепно обученное танцам, верховой езде, фехтованию и всему тому, что полагалось человеку, которого с детства готовили не просто жить, а постоянно быть увиденным.

Лицо тоже было знакомым.

Не как своё.

Как лицо человека, которого видел слишком много раз.

Луи медленно поднял руку.

Отражение повторило.

Коснулся щеки.

Гладкая кожа.

Провёл пальцами по подбородку.

Никакой щетины, которую он утром лениво сбрил в собственной ванной.

Утром.

Луи застыл.

Утро.

Блуа.

Булочная.

Мадам Лефевр.

Круассан.

Гастон.

Музей.

Пьер.

Багет с конте.

Датчик.

Красный огонёк.

Треск.

Боль.

Он помнил всё.

Каждую секунду.

— Меня ударило током, — тихо сказал он.

Бонтан ничего не ответил.

Луи посмотрел на него через зеркало.

— Я сказал это вслух?

— Да, сир.

— Прекрасно.

Он отвернулся.

— Что такое «ток»?

Луи медленно повернул голову.

Вот.

Первый нормальный вопрос этого безумного утра.

И отвечать на него нельзя.

— Неважно.

Бонтан молчал.

Луи снова посмотрел в зеркало.

Если его ударило током…

Он мог умереть.

Эта мысль до сих пор существовала где-то рядом, но Луи не позволял себе посмотреть на неё прямо.

Теперь посмотрел.

В музее могло лежать его тело.

Пьер мог сейчас стоять рядом.

Кто-то мог вызывать скорую.

Мадам Ришар вечером будет ждать.

Гастон…

Луи резко отвернулся от зеркала.

Нет.

Вот об этом сейчас не надо.

Совсем.

Он прошёл к окну.

За стеклом лежал мир, который не имел никакого права существовать.

Сад.

Геометрические дорожки.

Подстриженные кусты.

Люди в одежде XVII века.

Карета.

Лошади.

Настоящие.

Не туристическая реконструкция.

Не кино.

Не фестиваль.

Воздух за приоткрытой створкой пах влажной землёй, листвой и навозом.

Последнее почему-то оказалось самым убедительным.

Луи зажмурился.

— Конечно.

— Сир?

— Ничего. Просто реальность решила добавить достоверности.

Бонтан смотрел на него с возрастающей тревогой.

Луи это видел.

И понимал.

Исторический Людовик XIV не стоял у окна, не нюхал навоз и не рассуждал о достоверности реальности.

Надо собраться.

Но сначала…

Он повернулся.

— Бонтан.

— Сир.

— Я сегодня падал?

— Нет.

— Терял сознание?

Короткая пауза.

— Утром вашему величеству стало дурно.

Вот оно.

— Насколько дурно?

— Вы остановились возле окна. Сказали, что вам жарко. Затем…

Бонтан впервые отвёл взгляд.

— Затем?

— Вы потеряли сознание, сир.

— Надолго?

— Несколько минут.

Луи медленно кивнул.

— Врач?

— Был вызван.

— И?

— Не обнаружил ничего опасного.

Луи чуть не рассмеялся.

Ничего опасного.

Всего лишь сорокавосьмилетний музейный охранник из двадцать первого века поселился в голове французского короля.

Совершенно рядовая ситуация.

Можно назначить покой и лёгкий бульон.

— А до этого я был…

Он замолчал.

Как спросить: «Я был собой?»

Бонтан ждал.

— Я вёл себя обычно?

— Да, сир.

Луи почувствовал холод вдоль позвоночника.

Значит, переход произошёл именно тогда.

В один момент.

Где-то в 2026 году Луи Моро получил удар электричеством.

Где-то в 1662 году Людовик XIV потерял сознание.

А потом открыл глаза уже не он.

Почему?

Луи посмотрел вверх.

Потолок был расписан облаками, нимфами и существами, которые, судя по количеству обнажённых частей тела, прекрасно проводили время.

— Если это ваша идея, — пробормотал он, — то чувство юмора у вас своеобразное.

Бонтан тоже посмотрел на потолок.

— Сир?

— Я молюсь.

Бонтан осторожно кивнул.

— Разумеется.

— Очень современным способом.

Камердинер решил не уточнять.

Умный человек.

Луи снова посмотрел в зеркало.

В голове продолжали всплывать вещи.

Мария-Терезия.

Жена.

Он увидел её лицо почти физически.

Мягкое.

Светлое.

Слишком серьёзное.

Вслед за лицом пришло ощущение.

Не любовь.

Привычка.

Ответственность.

Некоторая нежность.

Раздражение.

Вина.

И всё это не принадлежало Луи Моро.

Он резко отступил от зеркала.

Потом возникло другое лицо.

Женское.

Тёмные глаза.

Смех.

Обнажённое плечо.

Запах духов.

Луи поднял ладонь.

— Стоп.

Бонтан замер.

— Я не вам.

— Разумеется, сир.

Луи посмотрел на него.

— Вы всегда настолько спокойны?

Вопрос вырвался сам.

Бонтан явно не ожидал.

— Я стараюсь соответствовать службе.

— Хорошая служба.

— Благодарю, сир.

Луи хмыкнул.

Память была не фильмом.

Не чужим голосом.

Скорее огромным домом, в котором внезапно открылись двери.

Он мог подумать об имени — и за ним появлялось лицо.

Подумать о комнате — и знал дорогу.

Посмотреть на предмет — и иногда понимал, откуда тот взялся.

Но не всё.

Какие-то участки оставались туманными.

Какие-то воспоминания приходили только через запах, жест или слово.

Это немного успокаивало.

Если уж сходить с ума, то хотя бы организованно.

Луи сел в кресло.

Оно оказалось жёстче, чем выглядело.

— Который час?

Бонтан ответил.

До совета оставалось тридцать две минуты.

— Кто будет?

Имена пришли почти одновременно с ответом.

Луи слушал.

Внутри холодело.

Он знал этих людей.

Не лично.

Из истории.

Из книг.

Из музейных каталогов.

Некоторых — по портретам.

Других — по именам в документах.

Но Людовик знал их иначе.

Как пахнет один.

Как раздражающе долго другой формулирует мысль.

Кто льстит.

Кто опасен.

Кто полезен.

Кому нельзя показывать сомнение.

Луи потёр лицо.

— Мне нужен день.

Бонтан не понял.

— Сир?

— Один день. Просто один день, чтобы сесть, выпить кофе и понять, почему я…

Он остановился.

Кофе.

Есть ли здесь кофе?

Конечно, есть.

Память подсказала раньше логики.

Луи поднял голову.

— Кофе.

Бонтан моргнул.

— Сир?

— Принесите кофе.

— Сейчас?

— Особенно сейчас.

Через несколько минут ему принесли маленькую чашку.

Луи взял её обеими руками.

Аромат был знакомым и одновременно другим.

Более резким.

Густым.

Напиток оказался почти чёрным, крепким и горьким.

Луи сделал глоток.

Поморщился.

Сделал второй.

Закрыл глаза.

— Жить можно.

Бонтан стоял рядом.

— Сир?

— Я сказал, что кофе хороший.

— Рад, что он угодил вашему величеству.

Луи посмотрел на чашку.

Мадам Лефевр подавала лучше.

Мысль кольнула.

Он отставил кофе.

— Мне нужно на совет.

Это был не вопрос.

— Да, сир.

— А если я не пойду?

Бонтан впервые посмотрел на него почти прямо.

— Его величество желает отменить совет?

Луи услышал скрытый смысл.

Может.

Он может отменить.

Потому что король.

И одновременно не может.

Потому что король.

Вот тебе и абсолютная монархия.

— Нет.

Он встал.

— Идём.

Бонтан чуть поклонился.

Луи сделал шаг.

Остановился.

Посмотрел на туфли.

— Я когда-нибудь привыкну?

— К чему, сир?

— Неважно.

---

До зала совета оказалось идти недолго.

Но Луи хватило.

Коридоры жили.

Их нельзя было сравнить с музейными залами.

Там история лежала под стеклом.

Здесь она дышала.

Шёлк шуршал.

Каблуки стучали по паркету.

Дамы пахли цветами, пудрой, амброй.

Мужчины — кожей, духами, вином.

Слуги двигались почти бесшумно.

У стен стояли стражники.

За окнами блестел мокрый сад.

Где-то распахнули дверь, и в коридор ворвался прохладный воздух вместе с запахом лошадей.

Луи хотелось остановиться и смотреть.

На всё.

На шпаги.

На настоящие кружева ручной работы.

На драгоценности.

На ткани.

На лица.

На людей, которых он привык воспринимать как изображения.

Но все смотрели на него.

Вот это было хуже всего.

Каждый поклон.

Каждый взгляд.

Каждая улыбка.

Все реагировали на него.

Он был центром помещения просто потому, что вошёл.

В музее Луи мог пройти через зал, и никто не замечал охранника.

Здесь человек у дальней стены переставал говорить, если король поворачивал голову.

«Господи, как он это выдерживал?»

И тут же память ответила.

Прежнему Людовику нравилось.

Он вырос внутри этого.

Для него внимание было воздухом.

Луи же хотелось временами проверить, застёгнуты ли у него брюки.

Если они здесь вообще застёгивались.

Он едва не посмотрел вниз.

Нет.

Короли не проверяют штаны посреди коридора.

Наверное.

В памяти соответствующего правила не нашлось.

Зал совета встретил его запахом бумаги, воска и дерева.

Мужчины поднялись.

Луи вошёл.

Сел.

Остальные ждали.

Он посмотрел на лица.

Знал имена.

Знал должности.

И совершенно не представлял, что должен сейчас сказать.

Пауза затянулась.

Один из министров слегка изменился в лице.

Луи положил ладонь на стол.

— Начинайте.

Получилось спокойно.

Даже холодно.

Прежний Людовик умел говорить коротко.

Тело помнило интонацию.

Совет начался.

Первые десять минут Луи молчал.

Это было лучшее решение за весь день.

Он слушал.

Цифры.

Налоги.

Поставки.

Дороги.

Жалобы.

Дипломатические сообщения.

Деньги.

Снова деньги.

Ещё деньги.

Луи постепенно перестал паниковать.

Потому что проблемы оказались удивительно знакомыми.

Не конкретика.

Принцип.

Кто-то просил больше средств.

Кто-то объяснял, почему сроки невозможно выдержать.

Кто-то доказывал, что виновато соседнее ведомство.

Кто-то красиво говорил, чтобы скрыть отсутствие результата.

Луи вдруг почувствовал себя почти дома.

Люди не изменились.

Менялись парики.

Оправдания оставались.

Один из чиновников долго объяснял задержку поставок.

Луи слушал.

Память Людовика подсказывала: человек любит говорить.

Опыт Луи Моро подсказывал: человек врёт.

— Сколько?

Чиновник запнулся.

— Сир?

— Сколько именно не поставлено?

Последовал длинный ответ.

— Я спросил число.

Тишина.

Назвали число.

Луи кивнул.

— Почему?

Снова речь.

— Одним предложением.

Мужчина побледнел.

Кто-то за столом опустил глаза.

Луи заметил.

«Смеётся, зараза».

Через несколько минут выяснилось, что проблема была не в погоде, не в дорогах и не в происках торговцев, а в том, что подрядчик не выполнил обязательства.

— Вот теперь понятно.

Луи откинулся на спинку кресла.

— В следующий раз начните с этого.

— Да, сир.

— Я экономлю ваше время.

Пауза.

— И своё.

Кто-то едва заметно кашлянул.

Луи посмотрел туда.

Все лица были безупречны.

«Так. Здесь тоже умеют смеяться исключительно внутренними органами».

Совет продолжился.

Чем дальше, тем больше Луи понимал две вещи.

Первая: он действительно способен это пережить.

Вторая: Франция находится в таком состоянии, что одного человека здесь мало.

Очень мало.

Когда заговорили о расходах, Луи попросил повторить цифру.

Ему повторили.

Он решил, что не понял.

Попросил ещё раз.

Цифра не изменилась.

— На что?

Министр объяснил.

Луи медленно провёл языком по внутренней стороне щеки.

— Ясно.

Не ясно было ничего.

Точнее, было ясно, что королевская казна обладала удивительной способностью превращать деньги в золочёные поверхности.

Он посмотрел на потолок.

Потом на стены.

Потом на одежду присутствующих.

«Кажется, я вижу проблему».

Но вслух не сказал.

Пока.

Он слишком мало знал.

Вот это Луи понимал очень хорошо.

Современный человек, попавший в прошлое, не становился автоматически самым умным человеком эпохи.

Он просто знал, чем всё закончится.

Иногда.

До тех пор, пока не начнёт менять события.

А Луи уже подозревал, что рано или поздно начнёт.

Хотя бы потому, что цифра расходов только что оскорбила его лично.

Совет закончился почти через два часа.

Луи поднялся.

Мужчины тоже.

Он вышел.

Бонтан ждал за дверью.

Луи прошёл мимо.

Через несколько шагов тихо сказал:

— Я жив.

— Сир?

— Это радует.

Бонтан посмотрел на него.

— Совет прошёл хорошо.

— Вы подслушивали?

— Нет, сир.

— Тогда откуда знаете?

— Никто не выбежал.

Луи остановился.

Посмотрел на него.

Бонтан сохранял абсолютно серьёзное лицо.

Секунда.

Другая.

Луи прищурился.

— Это была шутка?

— Я бы не осмелился, сир.

— Конечно.

Они пошли дальше.

Уголок рта Луи дёрнулся.

Вот так.

Значит, господин Бонтан не совсем мебель.

Полезное открытие.

---

Обед оказался испытанием другого рода.

Луи ожидал еды.

Получил церемонию.

Люди.

Посуда.

Слуги.

Порядок действий.

Взгляды.

Он смотрел на красиво приготовленное мясо и думал, что просто хочет есть.

Пахло великолепно.

Жареная птица с травами.

Соус с вином.

Свежий хлеб.

Масло.

Сыр.

Фрукты.

Груши.

Виноград.

Луи отломил кусочек хлеба.

Корочка хрустнула.

Мякиш оказался плотнее привычного багета, с лёгкой кислинкой.

Он попробовал мясо.

Сочное.

С перцем, розмарином и чем-то ещё.

На языке растаял жир.

Желудок наконец вспомнил, что сегодня пережил переселение души и совет министров практически натощак.

Луи начал есть с настоящим удовольствием.

Потом заметил, что на него смотрят.

Опять.

Он положил нож.

— Что?

Стоящий рядом слуга побледнел.

— Ничего, сир.

— Тогда не смотрите так, будто я ем государственного посла.

Бонтан резко опустил голову.

Луи увидел.

— Вы опять.

— Сир?

— Ничего.

Он взял ещё хлеба.

Вино оказалось хорошим.

Слишком хорошим.

Луи сделал один глоток и отставил бокал.

Голова должна оставаться ясной.

Хотя часть памяти сообщала, что прежний хозяин тела спокойно пил.

— Воды.

Наступила едва заметная пауза.

Луи поднял глаза.

— Я попросил что-то запрещённое?

— Нет, сир.

Воду принесли.

Он посмотрел на неё.

И тут вспомнил всё, что знал о воде XVII века.

Стакан остался на столе.

— Лучше ещё вина.

Бонтан кашлянул.

Луи посмотрел.

— Ни слова.

— Разумеется, сир.

После еды принесли сыр.

Вот здесь Луи оживился.

Мягкий.

Пахучий.

С белой коркой.

Он отрезал кусочек.

Попробовал.

Закрыл глаза.

Вкус был сливочным, глубоким, чуть грибным.

— Наконец-то.

— Сир?

— Сегодня произошло первое событие, к которому у меня нет претензий.

Бонтан посмотрел на сыр.

— Я передам повару.

— Не надо. Возгордится.

---

К вечеру Луи устал так, будто разгружал мебель.

Хотя почти весь день сидел, ходил, ел и позволял другим людям его одевать.

Оказалось, быть объектом непрерывного внимания физически тяжело.

Он мечтал о тишине.

О джинсах.

О кроссовках.

О собственном диване.

О Гастоне.

Последняя мысль снова ударила.

Луи остановился у окна.

За стеклом вечер медленно опускался на сад.

Небо стало бледно-сиреневым.

Мокрые дорожки отражали свет.

Слуги зажигали свечи.

Вдали двигались лошади.

Он приложил ладонь к холодному стеклу.

Гастон сейчас, возможно, ждёт его.

Если Луи умер…

Он не знал.

И никогда не узнает.

В горле стало тесно.

— Чёрт.

Он тихо выдохнул.

В памяти всплыло, как Гастон утром положил голову ему на колено.

Как лизнул в подбородок.

Как ушёл с мадам Ришар.

Луи закрыл глаза.

— Надеюсь, она тебя заберёт, старина.

Тишина.

Вот теперь стало по-настоящему страшно.

Не король.

Не прошлое.

Не совет.

Не одежда.

А невозможность вернуться.

Луи вдруг понял, что весь день подсознательно относился к происходящему как к чрезвычайно убедительному временному безумию.

Сейчас оно перестало быть временным.

Он стоял в 1662 году.

В теле двадцатитрёхлетнего Людовика XIV.

Его собственная жизнь закончилась.

Возможно.

Скорее всего.

Он умер.

Луи открыл глаза.

В стекле отражался молодой король.

— Вот же дерьмо.

— Сир?

Луи вздрогнул.

Бонтан стоял у двери.

— Вы умеете появляться бесшумно?

— Это часть моих обязанностей.

— Ужасная привычка.

— Простите, сир.

Луи посмотрел на него.

Потом снова на окно.

— Бонтан.

— Сир.

— Вы когда-нибудь хотели прожить чужую жизнь?

Камердинер молчал долго.

Слишком долго для слуги, которому положено отвечать немедленно.

— Нет, сир.

— Почему?

— Мне кажется, своя достаточно сложна.

Луи медленно повернулся.

Посмотрел на него.

А потом рассмеялся.

Не громко.

Но впервые за весь день искренне.

— Вот здесь мы с вами полностью согласны.

Бонтан чуть улыбнулся.

Совсем немного.

Луи заметил.

И запомнил.

---

Ночь принесла новую проблему.

Королевская спальня оказалась огромной.

Кровать — ещё больше.

Слуги снова пришли раздевать его.

Луи терпел первые несколько минут.

Потом один мужчина потянулся к его чулкам.

— Нет.

Все замерли.

— Сир?

— Я сам.

Тишина стала почти торжественной.

— Ваше величество желает…

— Снять чулки.

Самостоятельно.

Ещё одна пауза.

Луи посмотрел на лица.

— Господа, я понимаю, что это революционная мысль, но уверен: корона переживёт.

Бонтан опустил глаза.

Луи ткнул в него пальцем.

— Я вижу.

— Что, сир?

— Ничего.

Он сел.

Снял один чулок.

Потом второй.

Ощутил почти неприличное облегчение.

— Прекрасно.

Слуги стояли.

— Всё.

Никто не ушёл.

— Я сказал — всё.

Бонтан сделал едва заметный знак.

Люди начали выходить.

— Вы тоже.

Бонтан остановился.

— Сир?

— Я хочу спать.

— Разумеется.

— Один.

Взгляд Бонтана стал внимательным.

Луи вдруг вспомнил, что королевская жизнь вообще плохо сочеталась со словом «один».

— Я позову, если понадобится.

— Как прикажете.

Бонтан поклонился.

У двери Луи окликнул:

— Александр.

Камердинер замер.

Луи тоже.

Имя вырвалось естественно.

Слишком естественно.

Бонтан медленно повернулся.

Луи посмотрел на него.

— Спасибо.

Несколько секунд мужчина просто стоял.

Потом склонил голову.

— Для меня честь служить вашему величеству.

Дверь закрылась.

Луи остался один.

Он сел на край огромной кровати.

Тишина.

Настоящая.

Наконец.

Он посмотрел на комнату.

Свечи.

Позолота.

Тяжёлые шторы.

Картины.

Резная мебель.

Таз с водой.

Кувшин.

Никакого телефона.

Никакого выключателя.

Никакого холодильника.

Никакой ванной.

Никакого туалета в привычном смысле.

Луи медленно лёг.

Потом снова сел.

— Нет.

Он встал.

Подошёл к зеркалу.

Людовик XIV снова был там.

Луи поднял руку.

— Итак.

Отражение слушало.

— Либо я умер.

Пауза.

— Либо лежу в больнице и вижу самый дорогой галлюцинаторный спектакль в истории медицины.

Пауза.

— Либо каким-то образом оказался в семнадцатом веке.

Он посмотрел на собственное молодое лицо.

— Из трёх вариантов третий мне нравится меньше всего, а выглядит убедительнее остальных.

Отражение не возражало.

— Хорошо.

Луи вздохнул.

— Допустим.

Он прошёлся по комнате.

— Я Людовик XIV.

Остановился.

— Нет.

Сказал ещё раз:

— Я — Людовик XIV.

Тело знало эти слова.

Луи — нет.

Он нахмурился.

— Нет. Я Луи Моро.

Вот это было правдой.

— Луи Моро в теле Людовика XIV.

Он посмотрел вверх.

— Звучит идиотски.

С потолка никто не ответил.

— Спасибо за поддержку.

Луи вернулся в кровать.

Лёг.

Закрыл глаза.

Через минуту открыл.

Сон не шёл.

Вместо него приходили мысли.

История.

1662.

Молодой Людовик.

Франция.

Войны.

Версаль.

Кольбер.

Фуке.

Налоги.

Религия.

Испания.

Нидерланды.

Двор.

Любовницы.

Любовницы.

Ещё любовницы.

Луи открыл глаза.

— О господи.

Он сел.

Память услужливо подбросила несколько женских лиц.

— Нет.

Лица не исчезли.

— Я сказал нет.

Одно воспоминание оказалось особенно выразительным.

Луи закрыл лицо ладонями.

— Молодец, Людовик.

Он сидел так несколько секунд.

Потом тихо пробормотал:

— Ты хотя бы иногда отдыхал?

Память ответила очередным фрагментом.

Луи убрал руки.

— Понятно.

Он снова лёг.

Значит, кроме государства, ему досталась ещё и репутация.

Замечательно.

Мужчина, который последние несколько лет даже на свидания ходил исключительно под давлением друзей, теперь оказался в теле одного из самых знаменитых сердцеедов европейской истории.

Если где-то существовала высшая сила, она явно развлекалась.

Луи повернулся на бок.

Подушка пахла чем-то цветочным.

Он поморщился.

Перевернул её.

Вторая сторона пахла так же.

— Конечно.

Через некоторое время усталость всё-таки победила.

Последней мыслью перед сном был Гастон.

А потом ему приснился Блуа.

Мадам Лефевр стояла за прилавком.

Пьер ел его багет.

Гастон сидел возле двери.

Луи вошёл.

Пёс поднялся.

Завилял хвостом.

И Луи почти успел до него дотронуться.

---

Он проснулся от голосов.

Сначала не понял где.

Потом увидел балдахин.

Всё вернулось сразу.

— Нет.

За дверью кто-то двигался.

Луи натянул одеяло на голову.

Может, если не вставать, XVII век уйдёт.

Не ушёл.

Дверь открылась.

— Сир?

Бонтан.

Луи не шевельнулся.

— Ваше величество?

Из-под одеяла донеслось:

— Который час?

Бонтан ответил.

Луи простонал.

— Это законно?

— Сир?

Он сбросил одеяло.

Бонтан стоял возле кровати уже полностью одетый, свежий и безупречный.

Луи его ненавидел.

Совсем немного.

— Почему вы выглядите так, будто спали?

— Я спал, сир.

— Не хвастайтесь.

Бонтан промолчал.

За ним вошли слуги.

Один нёс таз.

Другой полотенца.

Третий одежду.

Луи посмотрел на одежду.

Особенно на чулки.

— Нет.

Бонтан замер.

— Сир?

— Не вы.

Он указал на одежду.

— Они.

Бонтан посмотрел на чулки.

Потом на короля.

— Ваше величество желает другие?

Луи несколько секунд молчал.

Потом медленно выдохнул.

Франция.

Корона.

Двор.

Политика.

История.

Он справится.

Наверное.

Но сначала нужно пережить утро.

— Хорошо.

Луи отбросил одеяло.

Встал.

Расправил плечи.

— Давайте.

Слуга подошёл с чулками.

Луи посмотрел на них так, как когда-то смотрел на неисправную музейную сигнализацию.

С подозрением.

И, как оказалось, совершенно справедливо.

Потому что сигнализация хотя бы убила его один раз.

А чулки, судя по всему, собирались мучить ежедневно.