Пролог. Охранник короля

Утро в Блуа пахло горячим хлебом, кофе и влажным камнем.

Луи Моро считал, что этого вполне достаточно, чтобы признать день удачным ещё до того, как он успел окончательно начаться.

Он вышел из подъезда старого трёхэтажного дома, где снимал небольшую квартиру с окнами на узкую улицу, и почти сразу остановился. Не потому, что забыл ключи, бумажник или телефон. Всё было на месте. Просто из булочной на углу вынесли первую корзину багетов, и тёплый дрожжевой запах поплыл по прохладному сентябрьскому воздуху с такой убедительностью, что сопротивляться было бессмысленно.

Луи глубоко вдохнул.

— Да, — сказал он самому себе. — Вот ради этого Францию ещё можно терпеть.

Рядом негромко фыркнул Гастон.

Большой золотистый пёс сидел у его ноги и смотрел на хозяина тем особенным собачьим взглядом, в котором смешивались любовь, терпение и совершенно определённое мнение по поводу человеческой склонности рассуждать вместо того, чтобы идти туда, где пахнет едой.

— Даже не начинай.

Гастон встал.

— Я сказал — не начинай.

Пёс сделал шаг в сторону булочной.

— Предатель.

Гастон посмотрел через плечо.

Луи вздохнул.

Через две минуты они уже стояли внутри.

Булочная была крохотной, тёплой и тесной, с запотевшими стеклами и деревянными полками, на которых ещё дымился свежий хлеб. За прилавком блестели золотистые круассаны, пухлые бриоши, тарталетки с грушей и тонкими ломтиками миндаля, а чуть дальше лежали длинные багеты с хрустящей, чуть припылённой мукой коркой.

Мадам Лефевр увидела Луи и тут же прищурилась.

— Вы опять обещали себе, что сегодня только кофе.

— Я человек слабый.

— Вы человек предсказуемый.

— Это почти добродетель.

— Для страховой компании — возможно.

Она достала чашку.

Луи снял шарф, стряхнул с плеча несколько крошечных капель сырого утреннего тумана и прислонился к стойке.

Кофе был крепким, горячим, с густым горьковатым ароматом. Луи сделал первый глоток и закрыл глаза.

— Если рай существует, там должен быть такой кофе.

— И кто-то, кто будет следить, чтобы вы не клали туда сахар.

— В раю не может быть настолько жестоких людей.

Мадам Лефевр поставила перед ним тарелку с круассаном.

— Я это не заказывал.

— Я тоже много чего в жизни не заказывала. Например, мужа.

Луи усмехнулся.

Круассан хрустнул под пальцами. Тонкие слои теста разошлись, выпуская мягкий запах масла. Луи отломил кусочек, задержал его на языке и медленно прожевал.

— Вы хотите, чтобы я умер счастливым?

— Вы хотите умереть исключительно от сливочного масла.

— У каждого должен быть план.

Гастон тихо кашлянул снизу.

— Нет.

Пёс сел ровнее.

— Нет.

Гастон положил голову Луи на колено.

— Манипулятор.

Мадам Лефевр рассмеялась и достала из-под прилавка маленький кусочек вчерашней булочки.

— Ему можно.

— Вот поэтому он вас любит больше.

— Он просто умнее вас.

— Это низкая планка.

Гастон получил угощение, проглотил его с выражением глубоко удовлетворённого существа и снова лёг у ног хозяина.

Луи посмотрел на часы.

До начала смены оставалось сорок минут.

Он работал в небольшом историческом музее, расположенном в бывшем особняке неподалёку от старой части города. Музей не относился к тем местам, ради которых туристы пересекали океан. Там не было «Моны Лизы», зеркального зала Версаля или гробницы Наполеона. Зато были старые письма, мебель, оружие, портреты, ткани, церковная утварь, дорожные сундуки, карты, документы и вещи, которые пережили людей, когда-то считавших себя бессмертными.

Луи это нравилось.

Громкая история интересовала его меньше, чем следы человеческой жизни.

Он мог полчаса рассматривать старую записку, где какой-нибудь дворянин XVII века жаловался брату на цены на овёс, а потом читать биографию самого автора и обнаруживать, что через два года тот командовал полком.

Люди во все времена оставались людьми.

Это Луи особенно ценил.

Он допил кофе, купил багет, кусок твёрдого сыра, два яблока и маленькую булочку с шоколадом, которую собирался съесть в обед и о существовании которой, по его убеждению, никто не обязан был знать.

Мадам Лефевр посмотрела на пакет.

— Только кофе?

— Именно.

— Безусловно.

— Вы когда-нибудь думали о дипломатической карьере?

— Нет. Там слишком много мужчин, которые говорят одно, а имеют в виду другое.

— А здесь?

— Здесь они хотя бы платят наличными.

На улице стало светлее.

Солнце ещё не показалось полностью, но серое утреннее небо уже разбавлялось тонким золотом. Каменные фасады старых домов казались влажными, крыши блестели, в водостоках тихо журчала ночная вода. У перекрёстка открывалась сырная лавка, и прохладный воздух неожиданно наполнился плотным сливочно-ореховым запахом выдержанного конте.

Луи невольно замедлил шаг.

Гастон тоже.

— Даже не думай.

Пёс посмотрел на него.

— Мы уже завтракали.

Гастон посмотрел на пакет.

— Это обед.

Гастон продолжал смотреть.

— Ты отвратительно хорошо меня знаешь.

Они прошли дальше.

Блуа нравился Луи именно этой несуетливостью. Здесь можно было свернуть с оживлённой улицы и через минуту оказаться возле старой стены, лестницы, маленького сада или площади, где пахло влажными листьями и кофе из соседнего кафе.

Город не пытался ежедневно доказать, что он велик.

Он просто был старым, красивым и живым.

Луи жил здесь почти двадцать лет.

Когда-то они переехали сюда с Клер.

Она работала в небольшой аптеке, любила дождь, ненавидела туристические сувениры и умела покупать сыр так, словно выбирала произведение искусства.

После её смерти квартира стала слишком тихой.

Первые месяцы Луи иногда открывал дверь и ещё секунду ожидал услышать:

— Ты опять купил неправильные помидоры.

Потом перестал.

Не потому, что забыл.

Просто человеческая память тоже учится жить.

Гастон появился за год до болезни Клер.

Она сама его выбрала.

— Нам нужен кто-то, кто будет любить тебя несмотря на твой характер.

— У меня есть ты.

— Я сказала — несмотря на характер.

Собака осталась.

И после смерти Клер именно Гастон заставлял Луи вставать утром, выходить на улицу, покупать еду, разговаривать с людьми и продолжать существовать не только потому, что так было принято.

Луи не считал свою жизнь трагической.

Просто некоторые вещи закончились.

Он научился не требовать от мира компенсации.

У музея он остановился.

— Вечером.

Гастон сел.

Луи присел, потрепал его за шею, зарыл пальцы в мягкую тёплую шерсть.

— И пожалуйста, не устраивай революцию.

Пёс лизнул его в подбородок.

— Это не обещание.

Через несколько минут Гастона забрала мадам Ришар из соседнего дома. Она присматривала за ним во время смен Луи и уверяла, что делает это исключительно ради компании.

Луи подозревал, что компания регулярно получает ветчину.

Он вошёл в музей через служебную дверь.

Внутри пахло старым деревом, воском, сухой бумагой и чем-то едва уловимо металлическим.

Этот запах Луи любил почти так же, как утренний хлеб.

— Доброе утро, — крикнул он.

— Если бы оно было добрым, я бы не работал, — отозвался из комнаты охраны Пьер.

— Ты говоришь это каждый день.

— Потому что каждый день доказательства подтверждаются.

Пьер Дюмон был моложе Луи на одиннадцать лет, лысел с такой решительностью, что давно перестал скрывать процесс, и обладал уникальной способностью есть что угодно, не меняя веса.

Луи его за это немного ненавидел.

— Что нового?

— Группа школьников в десять. Две экскурсии после обеда. В зале третьего этажа вчера снова сработал датчик.

— Какой?

— Возле витрины с часами.

Луи поморщился.

— Опять.

— Техник обещал приехать.

— Когда?

— Он сказал: «Сегодня».

— Это не время.

— Я ему тоже это объяснил.

Луи снял пальто, надел служебный пиджак и проверил камеры.

На одном экране виднелся зал XVII века.

В центре стены висел большой портрет Людовика XIV.

Луи посмотрел на него.

Король был молод, великолепен и совершенно уверен, что человечество существует главным образом для того, чтобы правильно расставляться вокруг его трона.

— Доброе утро, ваше величество, — пробормотал Луи.

Пьер проследил за его взглядом.

— Снова разговариваешь с портретами?

— Они редко говорят глупости в ответ.

— Потому что ты не слышишь.

— Именно поэтому я их и предпочитаю.

Пьер фыркнул.

Луи знал этот портрет почти до последнего мазка.

Не потому, что был фанатичным поклонником Людовика XIV. Скорее наоборот.

Король-Солнце всегда вызывал у него сложное чувство.

С одной стороны — невероятный политический талант, воля, способность создать вокруг своей фигуры целую систему власти.

С другой — тщеславие, войны, фаворитки, расходы, придворная машина, где человек становился частью спектакля.

Луи иногда думал, что хотел бы задать Людовику один вопрос:

«Вам самому-то всё это нравилось?»

Потом представлял ответ и решал, что лучше не надо.

Музей открылся в девять.

Первые посетители вошли почти сразу.

Пожилая пара из Лиона.

Молодая женщина с мальчиком лет восьми.

Двое студентов.

Через полчаса приехала школьная группа.

Школьники были школьниками во все эпохи.

Они умудрялись одновременно слушать экскурсовода, шептаться, смотреть в телефоны, толкаться и задавать вопросы, способные разрушить карьеру любого историка.

Луи стоял у входа в зал и наблюдал.

Экскурсовод рассказывала о придворной моде времён Людовика XIV.

На манекене был выставлен мужской костюм с кружевами, бантами, вышивкой и чулками.

Мальчик лет десяти поднял руку.

— А почему мужчины были одеты как девочки?

Экскурсовод слегка зависла.

Луи отвернулся, чтобы не рассмеяться.

— Тогда представления о мужской одежде были другими, — осторожно ответила женщина.

— Но каблуки?

— Каблуки носили и мужчины.

— Зачем?

— Они подчёркивали статус.

— А если мужчина высокий?

Луи кашлянул в кулак.

Экскурсовод бросила на него убийственный взгляд.

Мальчик повернулся.

— Месье, а вы бы такое надели?

Луи посмотрел на костюм.

На огромное кружевное жабо.

На банты.

На ленты.

На туфли с красными каблуками.

— Только под угрозой государственной измены.

Дети захихикали.

Экскурсовод закрыла глаза.

— Месье Моро.

— Я сказал правду.

— Вы работаете в музее.

— Именно поэтому.

Один мальчик ткнул пальцем в портрет Людовика.

— А он красивый.

— Был, — сказал Луи.

— Вы его не любите?

— Я его не знал.

— Но историю знаете.

— Немного.

— Он был плохой?

Луи задумался.

— Люди редко бывают просто плохими или хорошими. Особенно если прожили долгую жизнь.

— А короли?

— Короли тоже люди.

Фраза прозвучала легко.

Буднично.

Луи даже не заметил её.

Мальчик кивнул, явно удовлетворённый ответом, и побежал догонять остальных.

Пьер, стоявший у дверей соседнего зала, поднял бровь.

— Философ.

— С возрастом случается.

— У тебя?

— Иногда даже со мной.

К полудню музей наполнился привычными голосами.

Кто-то восхищался мебелью.

Кто-то фотографировал потолки.

Кто-то спрашивал, где туалет.

Кто-то пытался незаметно потрогать экспонат.

Луи переходил из зала в зал, разговаривал с посетителями, иногда помогал сотрудникам, иногда просто стоял и слушал.

В обед он вышел во внутренний двор.

Там росло старое платановое дерево.

Листья уже начинали желтеть.

Луи сел на каменную скамью, развернул багет.

Корка хрустнула.

Внутри хлеб был тёплым, мягким, чуть влажным.

Он отрезал кусок сыра.

Конте оказался выдержанным, с плотным ореховым вкусом и едва заметной сладостью.

Луи положил сыр на хлеб, откусил и на несколько секунд почувствовал себя человеком, полностью примирённым с существованием.

— Ты отвратительный человек.

Он поднял голову.

Пьер стоял рядом с пластиковым контейнером салата.

— Почему?

— Потому что я ем листья, а ты ешь это.

— Никто не заставлял тебя покупать листья.

— Врач.

— Врач не стоит рядом с тобой.

Пьер посмотрел на багет.

— Дай кусок.

— Нет.

— Мы коллеги.

— Именно поэтому я должен поддерживать твою дисциплину.

— Луи.

— Нет.

Пьер сел рядом.

Через минуту ел багет с сыром.

— Ты слабый человек.

— Я щедрый.

— Ты просто не умеешь говорить «нет».

— Я работаю в охране.

— И?

— Умею профессионально.

Они доели молча.

Где-то вдалеке звонили церковные колокола.

Во дворе пахло сухими листьями, старым камнем и остатками кофе из служебной кружки Луи.

— Ты когда-нибудь хотел уехать? — спросил Пьер.

— Куда?

— Не знаю. Париж. Марсель. Куда-нибудь.

Луи пожал плечами.

— Зачем?

— Ну… жизнь.

— У меня она здесь.

Пьер покосился.

— Ты иногда говоришь как восьмидесятилетний.

— Внутри я значительно старше.

— Это объясняет твоё отношение к современным женщинам.

— Какое?

— Никакое.

Луи рассмеялся.

После смерти Клер знакомые несколько раз пытались устроить его личную жизнь.

Однажды сестра Пьера познакомила его с разведённой бухгалтершей.

В другой раз соседка привела на ужин подругу.

Ещё была учительница литературы, которая через двадцать минут спросила Луи, не считает ли он, что мужчина обязан «открывать новые горизонты эмоциональной зрелости».

Луи ответил, что сегодня собирался открыть бутылку минеральной воды.

Отношения не сложились.

Он не был против женщин.

Наоборот.

Просто в его возрасте слово «красивая» давно перестало быть достаточным объяснением, зачем проводить с человеком вечер.

Ему хотелось разговаривать.

Смеяться.

Молчать без неловкости.

Спорить.

Чувствовать, что рядом не декорация, а личность.

Но поиски такой женщины не были его жизненным проектом.

Если появится — хорошо.

Нет — тоже проживёт.

— Я не против личной жизни, — сказал Луи.

— Ты просто ничего для неё не делаешь.

— Это разве преступление?

— Нет. Но скучно.

— Я читаю.

— Это ещё хуже.

— У меня собака.

— Вот. Ты дошёл до стадии собаки.

— Я всегда любил собак.

— В этом и проблема.

Луи допил кофе.

— Ты просто завидуешь, что Гастон умнее тебя.

— Гастон умнее половины города.

— Не спорю.

После обеда начались две большие экскурсии.

День шёл спокойно до половины пятого.

Потом в комнате охраны пискнул сигнал.

Пьер посмотрел на панель.

— Опять третий этаж.

Луи уже вставал.

— Витрина?

— Нет. Похоже, датчик возле западного коридора.

— Техник был?

Пьер сделал лицо.

— Какой техник?

— Понятно.

Луи взял рацию.

— Я посмотрю.

— Подожди. Может, пусть электрик…

— Электрик, судя по всему, существует исключительно в теории.

— Луи.

— Я только посмотрю.

Третий этаж был почти пуст.

Последняя экскурсия уже ушла.

За высокими окнами медленно темнело. Солнце пробивалось между облаками и окрашивало старые стены золотистым светом.

Луи прошёл по коридору.

В одном из залов висели портреты XVII века.

Дамы с белыми плечами.

Мужчины в париках.

Дети в одежде, совершенно непригодной для нормального детства.

В конце снова был Людовик XIV.

Сегодня Луи почему-то остановился.

Портретный король смотрел на него сверху вниз с тем же спокойным высокомерием.

— Не смотри так, — сказал Луи.

Тишина.

— У тебя тоже наверняка были проблемы с электрикой.

Он усмехнулся.

Сигнализация снова пискнула.

Луи прошёл дальше.

Запах старого дерева здесь был сильнее.

Коридор заканчивался небольшой служебной дверью. За ней находился технический шкаф.

Луи открыл.

Внутри мерцал один из индикаторов.

— Прекрасно.

В рации зашипел голос Пьера:

— Нашёл?

— Вижу неисправность.

— Не трогай.

— Я и не собирался.

Луи наклонился.

Один кабель выглядел странно.

Пластик в месте соединения чуть потемнел.

— Здесь перегрев.

— Я вызываю службу.

— Вызывай.

Луи хотел закрыть дверцу.

В этот момент свет в коридоре моргнул.

Раз.

Два.

Где-то щёлкнуло.

Он резко выпрямился.

— Пьер?

Рация молчала.

Индикатор мигнул красным.

Потом раздался короткий сухой треск.

Луи инстинктивно отшатнулся.

Слишком поздно.

Вспышка была белой.

Не яркой.

Ослепительной.

Боль пришла мгновенно.

Рука будто взорвалась изнутри.

Тело дёрнулось.

Он успел подумать совершенно нелепую вещь:

«Мадам Лефевр будет права насчёт круассана».

Потом исчез пол.

Стены.

Свет.

Запах дерева.

Всё.

---

Луи очнулся от запаха роз.

Первой мыслью было:

«Я умер очень странно».

Второй:

«В больницах не должно так пахнуть».

Он не открывал глаза.

Где-то рядом шуршала ткань.

Тихо звякнул металл.

Потом мужской голос произнёс:

— Ваше величество?

Луи подумал, что у него серьёзные повреждения мозга.

— Сир?

Он открыл глаза.

Над ним висел балдахин.

Ткань была тяжёлая, синяя, расшитая золотом.

Луи моргнул.

Закрыл глаза.

Открыл снова.

Балдахин не исчез.

— Прекрасно, — хрипло сказал он.

Мужчина рядом облегчённо выдохнул.

Луи повернул голову.

Перед ним стоял человек лет тридцати с небольшим в одежде, которая могла бы вызвать сердечный приступ у любого современного мужчины.

Кружева.

Ленты.

Камзол.

Чулки.

Луи смотрел.

Мужчина смотрел в ответ.

— Ваше величество хорошо себя чувствует?

— Нет.

Ответ получился слишком честным.

Незнакомец побледнел.

Луи медленно сел.

Тело отозвалось неожиданной лёгкостью.

Слишком лёгкой.

Он посмотрел на руки.

Молодые.

Тонкие сильные пальцы.

Никаких возрастных пятен.

Никакой старой царапины на указательном пальце, оставшейся после ремонта кухни пятнадцать лет назад.

Луи замер.

— Зеркало.

Мужчина колебался.

— Сир?

— Дайте мне зеркало.

Через несколько секунд ему подали небольшое серебряное зеркало.

Луи поднял его.

Увидел лицо.

Молодое.

Красивое.

Тёмные глаза.

Длинные волосы.

Черты, которые он видел тысячи раз.

На картинах.

В книгах.

На гравюрах.

На сувенирных открытках.

В собственном музее.

Он медленно опустил зеркало.

Мужчина рядом беспокойно произнёс:

— Сир?

Луи посмотрел на него.

И внезапно знал, кто это.

Не догадался.

Не вспомнил из книги.

Знал.

Александр Бонтан.

Первый камердинер.

Человек, который знал королевское тело, распорядок и привычки лучше, чем некоторые родственники.

В голове что-то развернулось.

Не голос.

Не чужое присутствие.

Память.

Комната.

Дворец.

Имена.

Лица.

Привычки.

Запахи.

Танцы.

Лошади.

Сотни деталей, которые никогда не принадлежали Луи Моро.

Он медленно вдохнул.

— Какой сегодня день?

Бонтан ответил.

Дата ударила сильнее электричества.

1662 год.

Луи посмотрел на собственные молодые руки.

Потом на кружева рубашки.

Потом снова на Бонтана.

— Сир?

Луи закрыл лицо ладонями.

Несколько секунд сидел неподвижно.

Потом тихо сказал:

— Только не говорите мне, что мне сейчас нужно куда-то идти.

Бонтан замер.

— Через сорок минут совет, сир.

Луи убрал руки.

— Конечно.

Он посмотрел на золотую вышивку покрывала.

На огромную комнату.

На свечи.

На мебель.

На человека, который явно ожидал указаний.

Потом ещё раз посмотрел в зеркало.

Людовик XIV посмотрел на него в ответ.

Луи Моро глубоко вздохнул.

— Хорошо.

Бонтан чуть наклонил голову.

— Сир?

— Одевайте меня.

На лице камердинера мелькнуло облегчение.

Двое слуг почти бесшумно вошли в комнату.

Один принёс чулки.

Другой — туфли.

С красными каблуками.

Луи медленно перевёл взгляд на Бонтана.

— Это обязательно?

— Сир?

— Ничего.

Ему подали рубашку.

Кружево касалось шеи.

Потом камзол.

Потом ленты.

Потом ещё какие-то ленты.

Луи терпел.

Когда перед ним появился бант, он уже не выдержал.

— Сколько?

Бонтан остановился.

— Простите, сир?

— Сколько ещё декоративных элементов необходимо прикрепить ко мне, прежде чем Франция признает монархию достаточно устойчивой?

Тишина.

Один из слуг резко опустил глаза.

Бонтан медленно поднял взгляд.

В его лице мелькнуло что-то очень похожее на испуг.

Луи прикрыл глаза.

«Молодец. Пять минут в XVII веке, и уже пугаешь персонал».

Он выдохнул.

— Продолжайте.

Через некоторое время он стоял перед зеркалом.

Молодой.

Великолепный.

Безупречный.

Расшитый.

Украшенный.

Совершенно чужой самому себе.

Луи медленно повернул голову.

— Бонтан.

— Сир.

— Скажите честно.

Камердинер напрягся.

— Я готов.

— Это всегда так?

— Что именно, сир?

Луи указал на себя.

— Всё это.

Бонтан несколько секунд молчал.

Потом очень осторожно ответил:

— Обычно… несколько богаче.

Луи закрыл глаза.

— Господи.

Бонтан побледнел.

Луи открыл глаза.

— Я не к вам.

Он снова посмотрел в зеркало.

Там стоял Людовик XIV.

Король Франции.

Король-Солнце.

Человек, которому предстояло править десятилетия.

Строить.

Воевать.

Любить.

Ошибаться.

Менять Европу.

У Луи Моро внезапно пересохло во рту.

Он вспомнил музей.

Пьера.

Мадам Лефевр.

Гастона.

Свежий хлеб.

Кофе.

Осенний Блуа.

И понял, что, возможно, никогда больше ничего этого не увидит.

Но горевать сейчас было некогда.

Через сорок минут у короля совет.

Луи медленно расправил плечи.

Молодое тело сделало это легко.

В памяти всплыло движение.

Поворот головы.

Выражение лица.

Тот самый взгляд, который Людовик XIV умел использовать так, что люди переставали задавать лишние вопросы.

Луи попробовал.

Бонтан мгновенно выпрямился.

«Ого».

Это могло пригодиться.

Он сделал шаг к двери.

Каблук стукнул по полу.

Луи посмотрел вниз.

Красный.

Высокий.

Ещё один шаг.

Он тяжело вздохнул.

— Если я переживу государственный совет, — пробормотал он, — то обязательно займусь мужской обувью.

Бонтан услышал.

— Сир?

Луи посмотрел на него.

— Ничего.

Двери распахнулись.

За ними начиналась Франция XVII века.

Луи Моро сделал первый шаг навстречу своей второй жизни.

И пока ещё совершенно не знал, что самой трудной частью королевской власти окажутся вовсе не министры.

Не войны.

Не деньги.

Не двор.

И даже не женщины.

Самой трудной частью будет однажды понять, чего он хочет сам.